Не написано Чаком

Она не помнила, сколько прошло времени. Иногда казалось — минуты. Иногда — часы. Иногда — что время вообще перестало быть частью мира и осталось только в виде боли, запаха гари и чужого голоса рядом. Всё происходило обрывками. Руки Джона, когда он вытаскивал её из пепла. Холод дождя на лице. Тёмный потолок машины. Свет фар, скользящий по мокрым деревьям. Скрип тормозов. Шорох страниц дневника. Запах кофе, оружейного масла и старой кожи. Агата не доверяла ему. Не могла. Доверие было роскошью, которая сгорела вместе с домом, именами, голосами и последними защитными рунами на стенах. В её мире больше не осталось места простым объяснениям. Мужчина, который назвался Джоном, мог быть охотником. Мог быть спасителем. Мог быть очередной частью ловушки. Все три варианта одновременно казались одинаково возможными. Но она не сопротивлялась. Не потому что поверила. Потому что тело больше не слушалось. Джон не задавал лишних вопросов. И это было первым, что она заметила сквозь боль. Он не требовал рассказать, что случилось. Не спрашивал, сколько их было. Не заставлял произносить имена мёртвых. Не пытался утешать словами, от которых стало бы только хуже. Он просто поднимал её, когда она уже не могла стоять, и позволял идти самой, когда силы возвращались хотя бы на несколько шагов. Это раздражало. И спасало одновременно. Машина была старой, тёмной, слишком живой для человека, который сам казался наполовину состоящим из дороги и усталости. Агата позже узнает, что это Импала, но в ту ночь она воспринимала её иначе: как железное укрытие, которое рычало двигателем и не задавало вопросов. Джон посадил её на пассажирское сиденье, потом всё же пересадил назад, когда понял, что она едва держится в сознании. Она не пристегнулась. Он не настоял сразу. Только через несколько миль остановился, молча потянулся через сиденье и защёлкнул ремень сам. Агата открыла глаза. — Не трогай меня. Джон вернулся за руль. — Тогда не умирай в моей машине. Она хотела ответить. Не смогла. Слишком сильно болела грудь. Слишком громко звучали мысли. Не его слова. Его мысли. Они не были чёткими, как обычная речь. Скорее тяжёлыми вспышками: Желтоглазый. Мэри. Морвейн. Опоздал. Снова опоздал. Сыновья. Надо добраться. Не дать ей умереть. Агата зажмурилась. — Тише. Джон посмотрел в зеркало. — Что? — Тише. Он не сразу понял. Потом лицо стало внимательнее. — Ты слышишь? Она отвернулась к окну. — Не специально. Пауза. Дождь шёл по стеклу длинными кривыми линиями. — Мысли? — спросил он. Агата молчала. — Боль? Эмоции? — Всё, если человек достаточно громкий внутри. Джон не ответил сразу. И это было странно. Большинство людей в такой момент либо пугались, либо начинали задавать слишком много вопросов, либо тянулись к оружию. Джон не сделал ничего из этого. Он просто чуть тише включил радио, хотя оно и так едва звучало. — Не пытайся слушать всё сразу, — сказал он наконец. Агата усмехнулась. Сухо. Без радости. — Я не пытаюсь. Пауза. — Оно само. Больше они к этому не возвращались. По крайней мере, не в тот день.

***

Дорога до Лоуренса растянулась в несколько суток, хотя Агате казалось, что они ехали через одну бесконечную ночь. Джон останавливался редко. Заправки. Мотели. Аптеки, где он покупал бинты, обезболивающее, спирт и еду, которую она почти не могла есть. Иногда он исчезал на десять минут и возвращался с новыми газетами, картой или телефонным номером, записанным на салфетке. Иногда звонил кому-то из автомата и говорил так тихо, что обычный человек не услышал бы почти ничего. Но Агата слышала не голос. Она слышала напряжение. Бобби. Сыновья. Демоны. Морвейн. Нужно проверить. Не говори пока Дину. Сэм задаст вопросы. Дин начнёт стрелять раньше, чем подумает. Последняя мысль возникала у него особенно часто. Агата запомнила имена ещё до встречи. Сэм. Дин. Они звучали в Джоне не так, как остальные слова. Не как зацепки. Не как цели. Не как элементы охоты. Эти имена были глубже. Больнее. Они держали его внутри мира почти так же крепко, как месть. Может быть, крепче, хотя сам Джон вряд ли позволил бы себе это признать. В первый день она почти не говорила. Во второй начала задавать короткие вопросы. Не из доверия — из необходимости. — Куда мы едем? — К людям, которые понимают, что происходит. — Таких нет. — Есть. — Охотники? — Да. Она повернула голову к окну. — Тогда они тоже умрут. Джон не ответил сразу. Только сильнее сжал руль. — Возможно. Это почему-то прозвучало честнее любой клятвы. Агата не знала, что делать с этой честностью. Люди часто лгали из желания успокоить. Демоны — из желания владеть. Охотники — из привычки выживать. Джон не обещал безопасности. Не обещал справедливости. Не говорил, что её семья будет отомщена, хотя сам, судя по мыслям, жил именно этим словом уже много лет. Он просто вёз её дальше, перевязывал раны, проверял окна мотеля, ставил соль у двери и просыпался раньше, чем ей успевал присниться огонь. На третий день она впервые увидела руну полностью после нападения. Джон оставил её одну в ванной мотеля, но дверь не закрыл до конца. Не из недоверия. Из осторожности. Она это понимала и всё равно ненавидела. Агата стояла перед зеркалом, прижимая полотенце к боку. Под левыми рёбрами кожа была красной, воспалённой, но сам знак оставался чётким. Тонкий узор, будто вырезанный не на теле, а в самой ткани реальности. Три линии переплетались в замкнутую спираль, внутри которой можно было различить нечто похожее на глаз, закрытый не веками, а тенью. Lumen Tenebris. Свет во Тьме, который не гаснет. Так называла его мать. Агата помнила её голос. Не хотела, но помнила. Тихий, строгий, тёплый только в те редкие минуты, когда никто не видел. “Эта руна не делает тебя сильнее мира. Она только не даст миру сломать тебя слишком быстро.” Тогда Агата не понимала. Теперь понимала слишком хорошо. Печать не просто защищала носителя. Она удерживала разум от распада. Сдерживала чужие голоса, усиливала восприятие, открывала доступ к тому, что другие не замечали. Интуиция. Эмоции. Мысли. Следы боли, оставленные в пространстве. Иногда — тонкие сдвиги событий, которые ещё не стали настоящими. Но она не давала власти над судьбой. Не давала ключа к тому уровню, куда демоны, кажется, уже научились заглядывать. Агата провела пальцами по руне и тут же сжалась от резкой боли. В коридоре Джон поднял голову. — Всё нормально? Она закрыла глаза. — Не спрашивай глупости. Пауза. — Значит, нормально настолько, насколько бывает. Она впервые почти улыбнулась. Почти. Когда они добрались до Лоуренса, воздух показался Агате неправильным именно своей обычностью. После леса, пепла и бесконечной дороги город выглядел слишком человеческим. Машины на парковке. Запах еды из дешёвой забегаловки. Мужчина у автомата со льдом. Дети, спорящие возле торгового центра. Люди жили так, будто мир не был полон существ, которые могли войти в дом ночью и стереть целый род с лица земли. Это раздражало сильнее, чем должно было. Мотель на окраине города выглядел так, будто время в нём остановилось где-то между плохим ремонтом и бесконечными ночами таких же людей, как Джон. Выцветшая вывеска. Пыльные окна. Лёд в автомате, который шумел слишком громко. Запах дешёвого кофе и сигарет, впитавшийся в стены так глубоко, что его уже невозможно было вымыть. Агата почувствовала их ещё до того, как увидела. Два сознания в одной точке. Они были разными настолько, что спутать невозможно. Первое — острое, беспокойное, направленное внутрь и вперёд одновременно. Оно цеплялось за вопросы, за детали, за несостыковки. В нём было много напряжения, но ещё больше желания понять. Это был Сэм. Второе — плотное, закрытое, резкое. Как дверь, которую не просто заперли, а ещё и поставили перед ней шкаф. Внутри было слишком много злости, усталости и страха, но всё это держалось под слоем сарказма и привычной готовности атаковать первым. Это был Дин. Агата остановилась возле машины чуть позади Джона. Сэм вышел первым. Высокий, напряжённый, с лицом человека, который слишком молод для той усталости, что уже успела в нём поселиться. Он почти сразу замер, но не потому, что увидел её. Агата почувствовала другое: он заметил, что с ситуацией что-то не так, раньше, чем успел понять почему. Его взгляд скользнул по Джону, по её лицу, по бинтам, по тому, как она держит руку слишком близко к левому боку. Он не потянулся к оружию. Не сразу. Вместо этого нахмурился. Дин вышел следом. И в отличие от брата, не остановился. Он просто посмотрел. Долго. Слишком внимательно для первого взгляда. Не как человек, который увидел раненую девушку рядом с отцом. А как охотник, который увидел проблему и уже выбирает, куда стрелять, если она сделает неверное движение. — Отец… — начал Сэм. Джон не дал ему продолжить. — Это Агата Морвейн. Имя повисло в воздухе. Сэм моргнул, явно пытаясь найти это имя в памяти. Дин не знал его точно, но отреагировал на тон Джона. Если отец произносил имя так, значит, оно имело вес. А всё, что имело вес в мире Джона Винчестера, обычно приносило проблемы. — И? — спросил Дин. Джон посмотрел на него. — Она остаётся с нами. Дин усмехнулся. — Прости, что? — Ты слышал. — Да, просто надеялся, что из-за усталости начал понимать тебя неправильно. Сэм перевёл взгляд с отца на Агату. — Что случилось? Агата не ответила. Она слушала. Не специально. Не глубоко. Только поверхность. Но рядом с Винчестерами даже поверхность была громкой. У Сэма — вопросы. Подозрение. Сострадание, которое он пытался не показывать слишком рано. Он видел кровь, бледность, то, как она стоит слишком прямо для человека, которому больно. И уже не мог смотреть на неё только как на угрозу. У Дина — недоверие. Резкое, почти автоматическое. И ещё раздражение. На Джона. На неё. На то, что отец снова привёз в их жизнь что-то опасное и сказал принять это как приказ. А под всем этим — у Дина — была мысль, настолько быстрая, что Агата едва успела её уловить. Она выглядит так, будто сейчас упадёт. А потом сразу другая, жёсткая, отсекающая: Не моя проблема. Агата чуть наклонила голову. И этого оказалось достаточно. Дин резко напрягся. Не потому что она что-то сделала видимо. А потому что почувствовал прикосновение. Лёгкое, почти случайное, как будто кто-то провёл пальцами по внутренней стороне черепа. Он шагнул ближе. — Не делай так. Сэм нахмурился. — Что? Агата посмотрела на Дина спокойно, хотя внутри всё сжалось. Он почувствовал. Слишком быстро. — Я не делаю ничего. — Тогда перестань лезть мне в башку. Тишина стала резкой. Сэм медленно повернулся к ней. — Ты читаешь мысли? — Иногда. Дин коротко усмехнулся. — Отлично. Просто отлично. Джон сделал шаг вперёд. — Дин. — Нет, правда, отец, прекрасная идея. Давай возьмём с собой ведьму, которая может копаться у нас в головах. У нас же обычно слишком спокойно. Агата впервые посмотрела на него с настоящим раздражением. — Если бы я копалась у тебя в голове, ты бы уже знал. — Угроза? — Предупреждение. Сэм поднял руку, будто пытался остановить их обоих до того, как искра станет пожаром. — Подождите. Агата, ты ведьма? — Да. Дин развёл руками. — Ну вот. Отлично. Вопросы закончились. — Нет, не закончились, — резко сказал Сэм. — Потому что отец привёз её сюда не просто так. Дин посмотрел на брата с раздражением. — Ты серьёзно сейчас защищаешь незнакомую ведьму? — Я пытаюсь понять, что происходит. — Разница тонкая. — Дин. — Что? — Посмотри на неё. Это сработало. Не сразу. Но Дин всё же снова посмотрел на Агату. И на этот раз, возможно впервые, увидел не только угрозу. Кровь у виска. Слишком бледную кожу. Плечи, напряжённые от попытки не дрожать. Глаза, которые не просили помощи, но уже слишком много видели. Это не заставило его доверять. Но заставило замолчать. Джон заговорил только тогда, когда убедился, что оба сына слушают. — Её клан уничтожили. Сэм побледнел. Дин напрягся. — Кто? — спросил Сэм. Джон смотрел на него прямо. — Желтоглазый. Воздух изменился. Агата почувствовала это сразу. Имя демона было для Винчестеров не просто именем. Оно было раной. Центральной. Старой. Незаживающей. У Джона оно звучало как приговор. У Сэма — как страх, который ещё не до конца понял собственные корни. У Дина — как злость, унаследованная раньше, чем он научился выбирать её сам. — Что ему нужно от её клана? — спросил Сэм. — Хороший вопрос, — сказал Джон. — Именно поэтому она остаётся. Дин резко повернулся к нему. — Нет. Джон даже не моргнул. — Это не обсуждается. — Конечно, не обсуждается. У нас же в семье всё так работает. Сэм бросил на него предупреждающий взгляд. Дин проигнорировал. — Ты исчезаешь на недели, потом приезжаешь с раненой ведьмой, говоришь, что её клан вырезал демон, которого мы ищем всю жизнь, и просто ставишь её рядом с нами? — Да. — И мы должны такие: “Ладно, пап, звучит безопасно”? Джон подошёл ближе к Дину. Между ними сразу появилось то напряжение, которое явно существовало задолго до Агаты. Она почувствовала его почти физически: годы приказов, молчаний, послушания, обид, любви, которая слишком часто выглядела как команда. — Я сказал, она остаётся с вами, — произнёс Джон тихо. — Почему? — Потому что я дал обещание. — Кому? Джон не ответил сразу. Агата смотрела на него и вдруг поняла: он не говорит не потому, что не знает. А потому что если скажет, это станет слишком личным. Для всех. — Мне, — тихо сказала она. Все трое посмотрели на неё. Агата выдержала их взгляды. — Он вытащил меня из дома. Я не просила. Я вообще сказала ему не подходить. Дин криво усмехнулся. — Уже звучит на тебя похоже. Она проигнорировала. — Он всё равно вытащил. Сэм посмотрел на отца уже иначе. С пониманием. С той мягкой болью, которая появляется, когда узнаёшь о человеке что-то правильное, но слишком тяжёлое. — Отец… Джон оборвал его взглядом. — Она не должна оставаться одна. Желтоглазый уничтожил её клан не случайно. Если Агата выжила, он либо вернётся за ней, либо уже рассчитывает на то, что мы не поймём, зачем она нужна. — А зачем она нужна? — спросил Дин. Джон перевёл взгляд на Агату. — Она может чувствовать то, чего не чувствуем мы. — Мысли? — уточнил Сэм. — Не только, — ответила Агата. Это прозвучало слишком тихо, но все услышали. Сэм сделал шаг ближе, осторожно, без давления. — Что ещё? Агата посмотрела на него и впервые за время встречи не почувствовала отторжения. Он боялся. Да. Но этот страх был направлен не против неё, а вокруг неё. Он хотел понять границы. Хотел разобраться, можно ли ей доверять, где заканчивается её боль и начинается опасность. И почему-то это оказалось почти невыносимо. Слишком давно никто не пытался понять. — Направление, — сказала она. — Иногда события. Иногда чужие решения до того, как они становятся действиями. Иногда… линии. Сэм нахмурился. — Линии чего? — Я пока не знаю. Дин фыркнул. — Удобно. Агата повернулась к нему. — Я не обязана быть удобной. — Зато обязана не лезть мне в голову. — Тогда думай тише. Сэм закрыл глаза на секунду, явно понимая, что дальше будет хуже. Дин шагнул к ней ближе. — Повтори. Агата не отступила. — Ты услышал. Дин улыбнулся. Не весело. — Слушай, Морвейн. Мне плевать, что ты умеешь, кого потеряла и почему отец решил, что теперь ты наша проблема. В моей голове тебе делать нечего. Сэм резко вмешался: — Дин, хватит. — Нет, Сэм, не хватит. Ты хочешь понять — понимай. А я хочу, чтобы она держалась подальше от того, что ей не принадлежит. Агата смотрела на него несколько секунд. Потом сказала тихо: — Если бы я хотела увидеть всё, что ты прячешь, ты бы не успел меня остановить. Тишина стала опасной. Дин потянулся бы к оружию, если бы Джон не сказал: — Достаточно. Одно слово. И оба замолчали. Но не потому что конфликт закончился. Наоборот. Он только получил форму. Сэм выдохнул и посмотрел на Агату. — Ты можешь контролировать это? Вопрос был правильным. Не обвинением. Не страхом. Именно вопросом. Агата ответила честно: — Не всегда. Дин усмехнулся. — Прекрасно. — Но я стараюсь, — добавила она, не глядя на него. — Я не хочу слышать всех. И уж точно не хочу слышать тебя. — Взаимно. Сэм устало провёл рукой по лицу. — Значит, нужно разобраться, как это работает. Агата посмотрела на него внимательнее. — Зачем? — Потому что если ты остаёшься с нами, нам нужно понимать, что может случиться. Дин резко повернулся к брату. — “Если”? Сэм посмотрел на него спокойно. — Отец уже решил. — И тебя это устраивает? — Нет, — честно сказал Сэм. — Но я не думаю, что она враг. Эти слова повисли между ними. Агата не знала, почему они задели так сильно. Возможно, потому что после уничтожения клана она уже ожидала только двух вариантов: боятся или используют. Сэм пока не делал ни того, ни другого. Он держался осторожно, но человечно. И от этого было сложнее сохранять холодность. Дин смотрел на брата так, будто тот предал здравый смысл. — Ты не можешь это знать. — Не могу, — согласился Сэм. — Но могу не начинать с того, чтобы обращаться с ней как с монстром. Дин замолчал. На секунду Агата увидела в нём не злость, а что-то глубже. Он не хотел быть жестоким. Не так просто. Он хотел защитить то немногое, что у него было. Сэма. Джона. Границы собственного разума. Привычный порядок, где враг снаружи, оружие в руке, а решение — выстрелить первым. Агата ломала этот порядок одним своим присутствием. Джон посмотрел на обоих сыновей. — Она остаётся. Вы будете держать её рядом. Если я не выйду на связь — едете к Бобби. — А ты? — спросил Сэм. — У меня есть дела. Дин резко усмехнулся. — Конечно. Сэм напрягся. — Ты снова уходишь? Джон не ответил сразу, и этого было достаточно. Агата почувствовала, как между ними снова натянулась старая нить: Джон уходит, Дин принимает это как приказ, Сэм — как предательство. И каждый раз они проигрывают этот разговор заранее. — Я должен проверить след, — сказал Джон. — Один? — спросил Сэм. — Так быстрее. — Быстрее умереть? — бросил Дин. Джон посмотрел на него тяжело. — Следи за языком. — А ты попробуй хоть раз не исчезать после того, как привозишь нам новую проблему. Агата вздрогнула, хотя фраза была направлена не совсем на неё. Сэм это заметил. — Дин. — Что? — Хватит называть её проблемой. — А кто она? Сэм посмотрел на Агату. Та ожидала, что он не найдёт ответа. Но он сказал: — Выжившая. Дин отвёл взгляд. Этого было недостаточно, чтобы изменить его мнение. Но достаточно, чтобы он больше не сказал ничего вслух. Джон подошёл к Агате. Она напряглась, но не отступила. — Ты останешься с ними. — Я не просила защиты. — Я знаю. — Тогда почему ты продолжаешь решать за меня? Он посмотрел ей прямо в глаза. — Потому что сейчас ты выживаешь, а не выбираешь. Эти слова разозлили её. Почти до дрожи. Потому что были правдой. — Я не ребёнок. — Нет, — сказал Джон. — Но ты одна. А это хуже. Агата хотела ударить его словами. Сказать, что он ничего не понимает. Что одиночество — это не худшее, что с ней случилось. Что он не имеет права входить в её жизнь и отдавать её под охрану своим сыновьям, будто она вещь, которую можно оставить у двери. Но в его взгляде она снова увидела то, что сбивало сильнее любых приказов. Он не пытался владеть ею. Он пытался не дать ей умереть. Это было неудобно. Грубо. Без спроса. Почти невыносимо. Но не ложно. — Я вернусь, — сказал Джон. Агата услышала мысль под словами. Если смогу. Она не сказала этого вслух. Дин, кажется, тоже почувствовал ложь, хотя и не её способом. — Ты всегда так говоришь, — бросил он. Джон ничего не ответил. Только посмотрел на него. Потом на Сэма. — Берегите друг друга. Фраза была обычной. Почти привычной. Но Агата почему-то запомнила её сразу. Как запоминают то, что позже станет важнее, чем казалось. Следующие дни смешались в охоту. Не в обычную для Агаты — у неё никогда не было “обычных” охот, — но в ту, которую Винчестеры, кажется, считали нормальной жизнью. Звонки. Газетные вырезки. Поддельные документы. Споры у стола в мотеле. Оружие на кровати. Соль у двери. Нож под подушкой. Сэм за ноутбуком, Дин у окна, Джон то появляется, то исчезает, а Бобби говорит по телефону так, будто ненавидит их всех, но всё равно помогает. Агата наблюдала. Сначала молча. Она быстро поняла, как устроена их маленькая система. Джон отдаёт приказы. Дин спорит только до определённой границы, а потом выполняет. Сэм задаёт вопросы, которые раздражают обоих, потому что слишком часто попадают в правду. Дин защищает Сэма даже тогда, когда делает вид, что просто злится. Сэм злится на Дина за то, что тот слишком много берёт на себя. Джон видит всё, но редко говорит что-то, что могло бы стать нормальным разговором. И теперь в этой системе была она. Чужая. Неудобная. Опасная. Сэм пытался говорить с ней осторожно. Не давил, но задавал вопросы, когда оставалась возможность. — Ты всегда слышишь мысли? — Нет. — А когда слышишь? — Когда человек громкий. — В смысле эмоционально? — В смысле громкий. Сэм кивнул, будто пытался записать это в голове. — А руна усиливает способность? Агата посмотрела на него. — Ты всегда такой? — Какой? — Думаешь, если задашь достаточно вопросов, мир станет безопаснее? Он чуть улыбнулся, но улыбка вышла усталой. — Нет. Но иногда становится понятнее. Она отвернулась. — Это не одно и то же. — Знаю. И именно это “знаю” почему-то не звучало глупо. С Дином всё было иначе. Он не задавал вопросов. По крайней мере, напрямую. Он бросал короткие фразы, проверял границы, смотрел слишком внимательно, когда думал, что она не видит. Иногда специально думал что-то громкое и раздражающее, чтобы проверить, отреагирует ли она. Агата старалась не реагировать. Иногда получалось. Иногда нет. — Перестань, — сказала она однажды, когда они сидели в машине, пока Сэм и Джон разговаривали с местным шерифом. Дин даже не повернул голову. — Я ничего не делаю. — Ты специально. — Специально что? Она посмотрела на него. — Думаешь про Led Zeppelin так громко, что у меня болит череп. Он медленно улыбнулся. — Значит, всё-таки слышишь. — Когда ты ведёшь себя как идиот — да. — Полезная информация. — Для кого? — Для меня. Она отвернулась к окну. — Я не хочу быть в твоей голове. — Тогда не будь. — Думаешь, если повторять это достаточно грубо, способность выключится? — Надеюсь. Она почти усмехнулась. Почти. Но именно в такие моменты Дин становился опаснее. Не потому что угрожал. А потому что за раздражением иногда мелькало что-то человеческое. Он замечал, когда она слишком долго молчит. Замечал, когда руна болит. Замечал, когда она не ест. И тут же прятал это за грубостью. — Если свалишься, я тебя не понесу, — сказал он однажды, бросив ей упаковку крекеров. Агата поймала её. — Заботишься? — Выполняю приказ. — Удобно. — Очень. Так и было. Для Дина приказ Джона стал единственной причиной, по которой он позволял ей оставаться рядом. Он не доверял ей. Не хотел, чтобы она знала о нём больше, чем он сам готов сказать. Не хотел признавать, что иногда первым смотрит, жива ли она после драки. Но приказ отца стоял между его недоверием и действием. Агата должна остаться с ними. Значит, она остаётся. Даже если это бесило их обоих. Мэг появилась не сразу. Сначала были следы. Слишком аккуратные, слишком правильно разложенные, будто кто-то хотел, чтобы они шли именно туда. Исчезновения. Одержимые, которые говорили одинаковыми фразами перед смертью. Чужие имена в старых записях. Упоминания людей, связанных с пожарами, детьми, странными смертями и местами, где демоническая активность не просто вспыхивала, а будто собиралась в схему. Сэм первым назвал это системой. Не в том смысле, в каком Агата чувствовала линии, но близко. — Это не хаос, — сказал он, разложив бумаги на столе в мотеле. — Посмотрите. Временные промежутки разные, места разные, жертвы разные. Но есть повторяющиеся точки. Люди исчезают перед крупными событиями. Демоны появляются не просто чтобы убить, а чтобы подтолкнуть кого-то к конкретному решению. Дин сидел на краю кровати и чистил оружие. — Демоны строят планы. Шок. — Не такие, — ответил Сэм. — Это не просто “устроить резню и исчезнуть”. Это похоже на подготовку. Джон смотрел на карту. — К чему? Сэм не ответил. Агата стояла у окна. Курить в номере ей запретили сразу трое, хотя Бобби сделал это матом, Джон — взглядом, Сэм — просьбой, а Дин — фразой “если подожжёшь занавески, я тебя выселю”. Поэтому сигарета лежала у неё в пальцах незажжённой. Она смотрела на линии на карте. Не на нарисованные маркером. На другие. Тонкие. Едва различимые. Они тянулись от одной точки к другой, пересекались, исчезали, снова появлялись. Большинство были человеческими: страх, выбор, случайность. Но поверх них лежало что-то жёстче. Не демонское. Не ведьминское. Старше. — Это движение, — сказала она. Все посмотрели на неё. Дин вздохнул. — Можно хоть раз без загадок? Сэм, наоборот, наклонился ближе к карте. — Что ты чувствуешь? Агата провела пальцем над бумагой, не касаясь её. — Не один план. Последовательность. Как если бы кто-то не писал события с нуля, а использовал уже существующие слабые места. Джон напрягся. — Желтоглазый? — Он внутри этого, — сказала Агата. — Но не обязательно выше. Дин поднял голову. — Выше демона? Она посмотрела на него. — Да. Он усмехнулся, но в этот раз без веселья. — Отлично. Потому что обычные демоны были слишком скучными. Сэм не отреагировал на сарказм. — Ты можешь понять следующую точку? Агата закрыла глаза. Она не любила делать это при них. Особенно при Дине. С закрытыми глазами чужие мысли становились ближе. Сэм — тревога и концентрация. Джон — тяжесть и решимость. Дин — раздражение, недоверие и что-то ещё, спрятанное глубже. Каждый раз, когда она случайно касалась этого слоя, он реагировал как на удар. Она попыталась пройти мимо их мыслей. Глубже. К линиям. Сначала ничего не было. Потом — слабое натяжение, словно мир задержал дыхание. Потом — вспышка: дорога, белый свет, металл, крик, кровь. Агата резко открыла глаза. — Что? — спросил Сэм. Она не ответила сразу. Дин уже смотрел на неё иначе. — Ты что-то увидела. — Нет. — Врёшь. — Я сказала нет. — А я сказал, врёшь. Джон поднял руку. — Агата. Она посмотрела на него. И только ему сказала правду: — Не картинку. Ощущение. Что-то приближается. — Что именно? — Не знаю. Дин резко встал. — Супер. Тогда план такой: едем прямо в “не знаю” и надеемся, что ведьминское предчувствие оформится по дороге. — Если тебе не нравится, можешь остаться, — сказала Агата. — В твоих мечтах. — Дин, — устало сказал Сэм. — Что? Я просто рад, что у нас наконец появился компас, который показывает “плохо”. Агата подошла к столу, опираясь пальцами о край. Руна под рёбрами снова начала теплеть. — Это не плохо. Джон внимательно посмотрел на неё. — А что? Она сглотнула. — Поздно. Тишина стала плотнее. — Для чего поздно? — спросил Сэм. Агата посмотрела на карту. На линии. На дорогу, которую ещё не видела, но уже почувствовала. — Для следующего шага. Сборы заняли меньше времени, чем разговор. Потому что у Винчестеров никогда не было роскоши задерживаться. Сэм складывал бумаги с механической точностью, но Агата чувствовала, что он снова прокручивает её слова, пытаясь найти в них структуру. Дин проверял оружие быстрее обычного, резче, чем нужно. Он был зол. На неё, на ситуацию, на Джона, на всё, что нельзя было ударить прямо сейчас. Джон говорил по телефону с Бобби короткими фразами, и с каждым его словом воздух становился тяжелее. Агата стояла у двери и наблюдала за ними. Она всё ещё не понимала, почему Джон так спокойно поставил её рядом со своими сыновьями. Нет, не спокойно — Джон вообще редко был спокоен внутри. Но окончательно. Как будто решение уже принято и больше не принадлежит обсуждению. Она не понимала, почему Сэм смотрит на неё не только как на угрозу. Не понимала, почему Дин, который явно ей не доверяет, всё равно бросил ей куртку, когда увидел, что на улице похолодало. — Я не просила, — сказала она. — Я не предлагал, — ответил он. — Отец сказал не дать тебе умереть. Считай это частью инструкции. Она взяла куртку. — Ты всегда так буквально выполняешь приказы? Дин посмотрел на неё. — Только когда приказ звучит как плохая идея. Сэм, проходя мимо, тихо сказал: — У него это форма заботы. Дин резко повернулся. — Я всё слышал. — Я знаю. Агата впервые почувствовала между братьями что-то почти тёплое. Не мягкое, нет. Их связь была неровной, натянутой, местами болезненной. Но она была крепкой. Сэм мог злиться на Дина. Дин мог язвить, командовать, делать вид, что ему всё равно. Но между ними проходила линия, которую Агата не могла не заметить: если один падает, второй не думает, прежде чем броситься следом. И где-то рядом с этой линией Джон пытался поставить её. Это было неправильно. Слишком рано. Слишком опасно. И всё же она уже стояла рядом с ними у машины. Сэм сел за руль. Джон — рядом. Бобби должен был ехать следом в пикапе. Дин открыл заднюю дверь и жестом показал Агате садиться первой. — После тебя. — Боишься, что сбегу? — Надеюсь. Она села. Дин сел рядом чуть позже, захлопнул дверь и демонстративно отодвинулся к окну. — Держись на своей стороне. — С радостью. Сэм посмотрел на них в зеркало заднего вида. — Вы можете хотя бы десять минут не ругаться? — Нет, — ответили они одновременно. Сэм закрыл глаза. Джон неожиданно почти улыбнулся. Почти. Машина тронулась. Первые мили всё было нормально. Фары разрезали темноту, дорога тянулась ровно, разговоры сводились к коротким фразам о маршруте, Мэг, демонах и возможных точках остановки. Бобби ехал следом, его фары то появлялись, то исчезали в зеркале. Агата смотрела в окно и старалась не слышать слишком много. Но чем дальше они ехали, тем сильнее внутри росло ощущение неправильности. Не угрозы. Не опасности. Смещения. Как будто дорога впереди уже не совпадала с тем, что должно быть. Как будто мир сделал следующий шаг, но ещё не показал его последствия. Она медленно вдохнула. Пальцы сами коснулись руны под рёбрами. Тепло. Едва ощутимое. Но нарастающее. Дин заметил движение. Конечно, заметил. — Что? — Ничего. — Опять врёшь. Она повернула голову. — Ты всегда так хорошо чувствуешь ложь или только когда хочешь меня раздражать? — Только когда кто-то рядом начинает хвататься за магическую татуировку посреди ночи. Сэм напрягся. — Агата? Она посмотрела вперёд. Дорога была пустой. Слишком пустой. — Что-то не так, — сказала она тихо. Джон сразу выпрямился. — Что именно? Агата не успела ответить. Потому что в этот момент ночь впереди стала слишком белой. Слишком чистой. Как будто кто-то стёр её часть. — Сэм… — начал Дин. И не договорил. Машину резко повело. Не как занос. Не как обычную аварию. А так, будто дорога перестала быть дорогой и на секунду отказалась держать их в реальности. Металл застонал. Сэм выкрикнул что-то. Джон потянулся к рулю. Дин схватил Агату за руку — не думая, резко, инстинктивно, так, будто приказ отца сработал раньше недоверия. Она повернулась к нему в тот же момент, когда всё уже стало неизбежным. И в его голове вспыхнула мысль. Не её. Его. Она должна выжить. Агата увидела это не как слова, а как удар. И впервые испугалась не аварии. А того, что это прозвучало так, будто мысль принадлежала не только Дину. — Нет… — выдохнула она. Руна под рёбрами вспыхнула болью. Она попыталась сдвинуть момент. Не машину. Не Сэма. Не Дина. Саму точку удара. Линию. Но мир не откликнулся. Он даже не сопротивлялся. Он просто не заметил её. И тогда Агата поняла: есть уровень, куда её сила не достаёт. Поздно. Окончательно. Мир исчез в ударе.