Не написано Чаком

Агата начала готовить на третий день после того, как Импала снова завелась. Не потому что внезапно решила стать частью нормальной жизни. Нормальной жизни у них не было. Скорее потому, что в доме Бобби слишком долго пахло машинным маслом, старой бумагой, оружейной смазкой, дешёвым кофе и усталостью, а Сэм за последние сутки съел только половину сэндвича, Дин жил на кофе, виски и упрямстве, Бобби делал вид, что его это не касается, хотя сам забывал есть, если никто не ставил тарелку прямо перед ним. Агата смотрела на них несколько часов, слушала, как желудок Сэма урчит громче его попыток читать записи Джона, как Дин в гараже в третий раз за утро заводит Импалу, хотя двигатель уже работал ровно, и в какой-то момент просто встала. Кухня Бобби была не местом для уюта, а складом вещей, которым случайно дали плиту. В шкафах стояли банки фасоли, консервы, старые специи, крупа, кофе, который мог бы воскресить мёртвого, и несколько бутылок, которые лучше было не трогать до вечера. Холодильник выглядел так, будто он видел войну и проиграл. Но там нашлись яйца, бекон, картошка, лук и кусок сыра, достаточно живой, чтобы не вызывать подозрений. Агата закатала рукава. Она не готовила с той ночи, когда сгорел дом. В клане Морвейн готовка не была просто бытовой обязанностью. Еда всегда была частью укоренения. Так говорила её мать. После сильных ритуалов — тёплый хлеб. После похорон — густой суп с травами. После обучения детей первым ментальным границам — сладкое молоко с корицей, чтобы разум запомнил: возвращаться в тело не страшно. Агата когда-то считала это глупой старой традицией. Слишком мягкой для людей, которые могли слышать чужие мысли и защищаться от демонов. Теперь, разбивая яйца в миску, она вдруг поняла, что мать была права. Людям, которые каждый день смотрят в тьму, нужно что-то простое, чтобы не забыть: тело всё ещё живое. Первым на запах пришёл Сэм. Он появился в дверях кухни с блокнотом в руках, растрёпанный, бледный, с тёмными кругами под глазами и выражением человека, который не сразу понял, что в доме Бобби может пахнуть едой, а не порохом. — Ты готовишь? Агата не повернулась. — Нет. Провожу ритуал изгнания голода. Сэм моргнул. Потом почти улыбнулся. — Это было похоже на шутку. — Не привыкай. Он сел за стол и положил блокнот рядом. — Нужна помощь? — Ты можешь нарезать хлеб и не задавать вопросов пять минут. — Второе сложнее. — Я заметила. Сэм взял нож, но всё равно выдержал только минуты две. — Ты раньше часто готовила? Агата перемешала картошку на сковороде. Масло зашипело, лук стал прозрачным, запах тёплой еды начал вытеснять из кухни тяжесть последних дней. — До пожара — да. Иногда. Сэм сразу стал осторожнее. — Прости. — Ты спросил нормально. Он кивнул, но не стал давить. И именно это Агате в нём нравилось. Сэм хотел знать. Он всегда хотел знать. Но всё чаще учился останавливаться до того, как вопрос превращался в нож. — У нас это было частью обучения, — сказала она сама, чуть тише. — После упражнений с разумом нужно было делать что-то руками. Готовить. Шить. Чистить травы. Мыть пол. Что угодно. Чтобы не потеряться внутри чужого шума. Сэм посмотрел на неё внимательнее. — Заземление? — Да. Только у нас это называли “возвращением к телу”. Он записал бы это, если бы руки не были в хлебных крошках. Агата заметила. — Только попробуй записать. — Я даже не двигался. — Ты подумал. Сэм поднял брови. — А как же границы? Она впервые за утро почти улыбнулась. — Это было видно по лицу. Вторым пришёл Бобби. Он остановился на пороге, принюхался и посмотрел на сковородку с таким подозрением, будто еда могла оказаться проклятой. — Что происходит? — Завтрак, — сказал Сэм. — В моём доме? — Видимо. Бобби перевёл взгляд на Агату. — Ты готовишь? — Все уже задали этот вопрос? — В этом доме такое событие требует подтверждения. Она поставила перед ним тарелку. — Ешьте. Бобби хотел что-то буркнуть, но запах победил. Он сел, взял вилку, попробовал и замолчал на несколько секунд. — Нормально, — сказал он наконец. Сэм тихо усмехнулся. — В переводе с Бобби это значит “очень хорошо”. — Я всё слышу, мальчик. Дин появился последним. Он вошёл с улицы, руки в масле, футболка испачкана, волосы чуть растрёпаны. На лице было то выражение сосредоточенной усталости, которое появлялось у него каждый раз, когда он пытался сделать вид, что двигатель Импалы интересует его больше, чем всё остальное в мире. Он остановился у двери кухни, посмотрел на стол, на тарелки, на Сэма с хлебом в руках, на Бобби, который уже ел, и наконец на Агату. — Что это? Агата закрыла глаза на секунду. — Если ещё один человек спросит, готовлю ли я, я прокляну тостер. Дин медленно перевёл взгляд на тостер. — Он и так выглядит проклятым. — Садись. — Это приказ? — Это еда. Он не сразу сел. Агата заметила, как его взгляд скользнул по сковороде, по её рукам, по столу, где вдруг стало почти похоже на что-то человеческое. Не дом, нет. До дома этому месту было далеко. Но всё же что-то в нём изменилось. На несколько минут кухня Бобби перестала быть штабом перед очередной катастрофой. Дин сел напротив Сэма. Агата поставила перед ним тарелку. — Я не просил. — Я знаю. — Тогда почему? — Потому что ты всё равно съешь. Сэм спрятал улыбку за кружкой кофе. Дин посмотрел на него. — Что? — Ничего. Дин взял вилку, попробовал, сделал вид, что оценивает критически, и пожал плечом. — Сойдёт. Бобби фыркнул. — Если скажешь, что плохо, я заберу твою тарелку. Дин подвинул тарелку ближе к себе. — Я сказал “сойдёт”. Это комплимент. Агата села рядом, взяла свою чашку и впервые за долгое время почувствовала не покой, но паузу. Короткую. Неровную. Слишком хрупкую, чтобы доверять ей полностью. И всё же паузу. Дин ел молча. Но съел всё. И когда Агата встала, чтобы убрать посуду, он неожиданно сказал: — Было нормально. Она повернулась. — Ты уже говорил. — Я уточнил. — Чтобы я не подумала, что это комплимент? — Именно. Она кивнула. — Тогда уточнение принято. Сэм смотрел на них так, будто хотел что-то сказать, но слишком хорошо понимал, что любое замечание уничтожит момент. Бобби, в отличие от него, не обладал такой деликатностью. — Если вы двое закончите брачный ритуал через оскорбления, у нас есть работа. Дин подавился кофе. — Что? Агата медленно поставила чашку. — Бобби. — Я старый, а не слепой. Сэм резко уставился в блокнот. Дин поднялся слишком быстро. — Я в гараж. — Конечно, — сказал Бобби. — Там безопаснее. Машина не отвечает. Агата отвернулась к раковине, но уголки губ всё равно дрогнули. Дин заметил. Разумеется, заметил. — Не начинай. — Я молчу. — Громко молчишь. Она посмотрела на него через плечо. — Теперь ты понимаешь, каково мне? Он хотел ответить. Не нашёл. И ушёл в гараж, бормоча что-то про то, что нормальные люди не обсуждают чувства за завтраком.

***

Книга о линиях открылась сама в ту же ночь. Это случилось не драматично. Не с ветром, свечами и шёпотом древних духов. Просто Агата сидела на полу в гостиной Бобби, рядом с низким столом, где валялись карты, распечатки, старые заметки Джона, пепельница Бобби и кружка остывшего кофе. Сэм спал на диване после очередного видения, Дин сидел у окна с пистолетом на коленях и делал вид, что не охраняет брата, а просто “не хочет спать”. Бобби ушёл проверять звонки от Эллен. Агата читала одну и ту же страницу уже двадцать минут. “Слабая линия меняется через выбор.” Она понимала слова. Не понимала, как применить их к тому, что происходило с ними. Сэм был связан с Азазелем. Другие дети тоже. Видения становились сильнее. Roadhouse собирал слухи, Аш строил схемы, Эллен всё чаще говорила с Бобби тише, чем раньше. Гордон исчез, но не ушёл из их жизни окончательно — такие люди редко исчезают, если считают, что Бог лично разрешил им убивать. А Дин… Агата подняла взгляд. Он сидел у окна, подсвеченный тусклой лампой. Лицо спокойное, почти пустое. Но внутри он был громким. Не так, как в первые дни после смерти Джона, когда боль кричала без формы. Теперь его громкость стала глубже. Плотнее. Будто в нём появился постоянный внутренний гул, который Агата слышала даже тогда, когда закрывалась. Сначала она думала, что дело в его боли. Потом — в том, что он слишком ярко чувствует. Потом — в их странной связи после аварии, после смерти Джона, после той мысли “она должна выжить”. Но теперь книга лежала перед ней, руна под рёбрами медленно нагревалась, и Агата начала понимать: дело было не только в Дине как человеке. Дело было в его линии. Она тянулась иначе. Не как у Сэма, отмеченного демонической кровью. У Сэма линия была загрязнена чужим вмешательством, будто в неё влили тёмную краску ещё до того, как он успел сделать первый выбор. У Дина было иначе. Его линия не была чистой или безопасной. Наоборот. Она была вся в узлах, долгах, смертях, приказах, жертвах, чужих выборах, которые он принимал на себя как собственные. Но в ней было то, чего Агата почти не встречала. Сопротивление. Не силе. Не судьбе даже. Роли. Дин всю жизнь шёл туда, куда его ставили: сын, солдат, брат, защитник, щит, оружие, тот, кто должен выдержать. И при этом где-то глубоко в нём оставалась часть, которая не соглашалась быть только этим. Возможно, сам Дин её ненавидел. Возможно, не слышал. Но Агата слышала. И поэтому он был громче всех. Потому что Морвейны слышали не просто мысли. Они слышали точки сопротивления. Она резко опустила взгляд на книгу. Страница изменилась. Или ей показалось, что изменилась. На полях, где раньше были только старые пометки, проступили слова. Тонкие, тёмные, будто чернила поднялись из самой бумаги. “Морвейны не меняют судьбу вместо человека. Они находят тех, кто способен не подчиниться ей.” Агата перестала дышать. Руна вспыхнула. Не болью. Узнаванием. Дин сразу повернул голову. — Что? Она закрыла книгу слишком резко. Сэм на диване шевельнулся, но не проснулся. Дин встал. — Агата. — Ничего. — Врёшь. Он подошёл ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы она почувствовала тепло его присутствия даже через собственное напряжение. — Что случилось? Она держала ладонь на обложке книги, будто если отпустит, слова исчезнут или станут слишком настоящими. — Я, кажется, поняла, почему Азазель вырезал мой клан. Дин замер. Сарказм ушёл сразу. — Говори. Она медленно подняла глаза. — Морвейны не просто читали мысли. Это был самый поверхностный уровень. Мы чувствовали выбор. Не любой. Только тот, который мог изменить ход событий. Дин нахмурился. — Слабые линии? — Да. Но не только. Мы могли находить людей, которые способны сопротивляться предписанной роли. Он молчал. Агата смотрела на него и понимала, что сказать дальше будет опасно. Не для мира. Для них. — Я думаю, поэтому я слышу тебя громче. Дин не сразу отреагировал. Потом его лицо стало закрытым. — Нет. — Ты ещё не знаешь, что я скажу. — Уже не нравится. — Дин. — Нет. Он отступил на шаг. — Если сейчас начнётся речь про то, что я особенный, избранный или ещё какая-нибудь чушь, я выйду. — Ты не избранный. — Уже легче. — Ты сопротивляющийся. Он замолчал. Слово не было громким. Но попало точно. Дин посмотрел на неё так, будто она снова залезла туда, куда обещала не лезть. — Я не читала тебя, — сказала она сразу. — Тогда откуда… — Книга. Руна. Линия. Я не знаю точно. — Очень успокаивает. Она встала. — Азазель вырезал Морвейнов не потому, что мы могли убить его. Не напрямую. Он боялся, что мы найдём тех, кто может сорвать его последовательность до того, как она закрепится. Дин посмотрел на спящего Сэма. — Сэма. — И не только. Он медленно повернулся обратно. Агата не отвела взгляда. — Тебя тоже. Дин коротко усмехнулся. — Я не один из детей Азазеля. — Нет. Ты другое. — Хватит. — Ты причина, по которой Сэм всё ещё Сэм. Эта фраза выбила из него ответ. Агата продолжила тише: — Азазель мог вложить в Сэма кровь. Видения. Страх. Возможность стать тем, кем он хочет его сделать. Но рядом с Сэмом всегда был ты. Не как оружие. Как выбор. Каждый раз, когда мир толкал его в одну сторону, ты тянул обратно. Дин смотрел на неё жёстко. Слишком жёстко. — Ты не знаешь, что я сделал бы, если бы Сэм… — Знаю. — Не говори так. — Ты не убьёшь его. — Джон сказал… — Джон боялся. Дин шагнул ближе. — Не смей. — Он боялся того, что не мог контролировать. Он видел в Сэме угрозу, потому что Азазель сделал всё, чтобы она там была. Но ты видишь брата. — Думаешь, это достаточно? — Да. Он рассмеялся тихо, зло. — Какая красивая вера. — Это не вера. Это то, что я слышу в тебе громче всего. — Я сказал не лезть. — Я не лезу! — сорвалась она. — Я живу рядом с тобой, Дин. Ты думаешь, мне нужна сила, чтобы понять, что ты скорее разорвёшь себя, чем позволишь кому-то решить, что Сэм уже потерян? Тишина стала плотной. Сэм на диване открыл глаза. Они оба не заметили сразу. Дин смотрел на Агату так, будто хотел разозлиться, но злость не успевала закрыть то, что она задела. Он привык, что его понимают через действия: принесёт воду, починит машину, встанет впереди, выстрелит первым. Он не привык, что кто-то называет вслух самую глубокую часть его существования. Защитник. Не потому что приказали. Потому что выбрал. — Почему Азазелю это важно? — спросил Сэм тихо. Дин резко повернулся. — Ты давно не спишь? Сэм сел, поморщившись. — Достаточно. Агата сжала пальцы на книге. — Потому что ему нужен Сэм не просто живым. Ему нужен Сэм определённым. Сломанным в правильную форму. Одиноким. Напуганным. Убеждённым, что внутри него зло. Если рядом есть кто-то, кто постоянно возвращает его к себе, план становится нестабильным. Сэм побледнел. — И Морвейны могли это увидеть. — Да. Дин медленно сказал: — Значит, Азазель вырезал твой клан, чтобы никто не нашёл слабые места в его плане. Агата кивнула. — И чтобы никто не помог тем, кто мог сопротивляться. Сэм смотрел на книгу. — Но ты выжила. Агата усмехнулась без радости. — Возможно, он тоже ошибается. Дин посмотрел на неё. — Или хотел, чтобы ты выжила. Эта мысль легла в комнату тяжелее остальных. Руна под рёбрами стала холодной. Агата не ответила. Потому что тоже думала об этом. С самого начала. Почему она выжила? Почему Джон успел именно к ней? Почему Дин с первого момента был для неё громче? Почему мысль “она должна выжить” появилась в нём ещё до того, как они стали хоть чем-то друг другу? Сэм тихо сказал: — Может, дело не в том, чего хотел Азазель. Они посмотрели на него. — Может, дело в том, что Джон успел раньше. Дин замолчал. Агата опустила взгляд. В этой версии было меньше ужаса. Но не меньше боли. Потому что если Джон действительно успел раньше, значит, его смерть была не только ценой за Дина. Она была частью того, что удержало их всех на линии, которую Азазель не мог полностью контролировать.

***

На следующий день они поехали на охоту, которая на первый взгляд никак не была связана с Азазелем. Маленький город в Небраске. Несколько смертей. Все жертвы перед смертью видели человека, которого потеряли. Муж видел умершую жену. Девушка — младшего брата. Старик — сына, погибшего на войне. Сначала всё выглядело как призрак, потом как шейпшифтер, потом как что-то ещё более неприятное. Агата почувствовала след на месте третьей смерти. Не демонический. Старый. Ментальный. — Это не призрак, — сказала она, стоя в гостиной погибшего мужчины. На стене висели семейные фотографии, телевизор всё ещё был включён без звука, на столе стояла чашка недопитого чая. Смерть здесь была тихой. Почти домашней. От этого становилось хуже. Дин проверял солью дверной проём. — Тогда кто? — Кто-то показывает людям то, что они хотят увидеть. Сэм нахмурился. — Иллюзия? — Глубже. Не зрительная. Он вытаскивает образ из памяти. Дин посмотрел на неё. — Из головы. — Да. Он сразу стал холоднее. Агата заметила. — Это не то же, что я. — Я ничего не сказал. — Но подумал. — А ты вроде обещала не слушать. Она сжала челюсть. Сэм вмешался быстро: — Давайте по фактам. Существо использует память. Жертвы не борются, потому что видят близких. — И идут за ними, — сказала Агата. — Добровольно. Дин отвернулся. Фраза попала ему в Джона. Она поняла слишком поздно. Дин вышел из дома первым. Сэм посмотрел на Агату. — Он не на тебя злится. — Знаю. — Но тебе всё равно больно. Она коротко усмехнулась. — Ты учишься читать без способностей? — У меня хорошие учителя. Они нашли существо в заброшенной церкви за городом. Не демон. Не призрак. Скорее древний паразит, питавшийся согласием. Он не убивал силой. Он показывал человеку того, кого тот хотел вернуть, и ждал, пока жертва сама пойдёт навстречу. Потом забирал жизнь через воспоминание, оставляя тело без единой раны. Когда оно показалось Дину в облике Джона, Агата поняла, что охота только что стала личной. Дин застыл. Сэм резко поднял оружие. — Дин, это не он. Джон стоял в конце прохода между сломанными церковными скамьями. В старой куртке. С тем же тяжёлым взглядом. С тем же лицом, которое Дин видел в огне. — Сынок, — сказал он. Голос был почти идеальным. Агата почувствовала, как Дин проваливается. Не полностью. Но достаточно. Существо не входило в разум силой. Оно открывало дверь через желание. И у Дина желание было слишком сильным: услышать отца ещё раз. Получить приказ. Прощение. Объяснение. Что угодно, лишь бы не эта тишина после смерти. — Дин, — сказала Агата. Он не ответил. Джон сделал шаг ближе. — Ты подвёл меня. Сэм выругался. — Дин, не слушай! Но было поздно. Дин шагнул вперёд. Агата почувствовала, как слабая линия выбора дрогнула. Вот оно. Не узел. Не фиксированное событие. Слабая точка. Дин ещё мог остановиться. Но только если внутри него было что усилить. Агата бросила нож Сэму. — Отвлеки его. — Что ты… — Сэм! Он понял без объяснений и выстрелил солью по полу перед существом. Джон-не-Джон исказился на секунду, но не исчез. Дин даже не моргнул. Агата подошла к нему сзади. — Дин. Он стоял слишком тихо. — Он сказал правду, — произнёс он. Голос был чужим. — Нет. — Я подвёл его. — Нет. — Он умер за меня. — Да. Дин вздрогнул. Она не стала отрицать. Именно поэтому он услышал. — Да, — повторила Агата. — Он умер за тебя. Но это не значит, что ты подвёл его. Существо в облике Джона повернуло голову к ней. — Ты ничего не знаешь о моём сыне. Агата посмотрела на него, и руна под рёбрами вспыхнула горячо. — Ты не Джон. — А ты не семья. Дин резко вдохнул. Сэм поднял оружие, но не стрелял, боясь попасть в брата. Существо улыбнулось лицом Джона. — Она чужая, Дин. Ведьма, которую я оставил вам из жалости. Ты правда думаешь, она не залезет в твою голову, когда ей понадобится? Агата почувствовала, как слова попали. Не потому что Дин верил существу. А потому что страх уже был там. Она не стала защищаться. Вместо этого встала перед Дином, закрывая ему вид на Джона. Он сфокусировался на ней. Злой. Бледный. Почти потерянный. — Уйди. — Нет. — Агата. — Посмотри на меня. — Уйди. — Посмотри на меня, Дин. Он хотел оттолкнуть её. Она видела. Но не сделал. И этого хватило. Агата положила ладони ему на грудь. Не в голову. Не к вискам. Не туда, где сила могла бы выглядеть как вторжение. На грудь, поверх сердца, как когда-то её мать учила возвращать детей после тяжёлых упражнений. — Я не буду лезть в твою голову, — сказала она тихо. — Я не буду говорить тебе, что ты должен чувствовать. Я просто скажу правду. Существо за её спиной прошипело голосом Джона: — Он не хочет твоей правды. Агата не обернулась. — Джон любил тебя криво, жёстко, иногда неправильно. Но он не умер, потому что ты подвёл его. Он умер, потому что выбрал тебя. Дин смотрел на неё. — Это не лучше. — Знаю. — Тогда зачем говоришь? — Потому что это твоё. Не его. Не демона. Не этой твари за моей спиной. Твоя боль. Твой отец. Твой выбор — что делать дальше. Руна вспыхнула так сильно, что Агата едва удержалась на ногах. Она почувствовала слабую линию внутри Дина. Не желание умереть. Не желание пойти к призраку. Другое. Жить, потому что Сэм жив. Жить, потому что Джон заплатил. Жить, потому что ещё есть дорога. Она не вложила это в него. Только усилила. Свет под её рёбрами ударил наружу короткой волной. Дин резко моргнул. Будто вынырнул. — Агата? — Вот теперь слушай Сэма. Он не успел спросить. Сэм выстрелил. На этот раз точно. Соль, железо, заклинание из книги Бобби, которое они успели найти в последний момент, и импульс Агаты разорвали образ. Лицо Джона исказилось, стало чужим, старым, пустым. Существо закричало так, будто кричали сразу все голоса, которыми оно когда-либо заманивало людей. Потом исчезло. Тишина ударила сильнее. Дин стоял неподвижно. Агата убрала руки с его груди. Слишком быстро. — Я не… — Знаю, — сказал он хрипло. Она замерла. Он смотрел туда, где только что стоял Джон. — Ты не лезла. Сэм опустил оружие. Агата почувствовала, как внутри что-то сдвинулось. Не в судьбе. В них. Дин повернулся к ней. — Ты усилила что-то? Она кивнула. — Твой выбор остановиться. — Это звучит как лезть в голову. — Да. — Но не было? — Нет. Я не заставляла. Только помогла тому, что уже было. Он молчал. Долго. Потом сказал: — Ладно. Для него это было больше, чем доверие на один шаг. Это было разрешение признать, что её сила не всегда угроза. Иногда — рука, вытаскивающая с края.

***

После той охоты Дин не говорил с Агатой почти до самого вечера. Это было ожидаемо. Он всегда уходил внутрь после того, как становился слишком видимым. Сначала чинить машину. Потом чистить оружие. Потом делать вид, что голоден, хотя только перекладывал еду по тарелке. Агата не трогала его. Не потому что не хотела. Потому что уже понимала: если пойти сразу, он оттолкнёт. Если подождать, возможно, сам подойдёт на расстояние одного разговора. Он подошёл после ужина. Сэм заснул раньше, чем успел дочитать распечатки Аша. Бобби ругался с Эллен по телефону в другой комнате. Агата мыла посуду на кухне, потому что готовка снова стала способом держаться за тело. На плите остывала кастрюля с густым супом. Дин вошёл тихо, но она почувствовала его ещё у двери. — Если пришёл сказать, что суп пересолен, то сам виноват. Ты отвлекал меня спором с Бобби. — Суп нормальный. Она обернулась. — Это уже второй комплимент за неделю. Мне начинать волноваться? Он прислонился к косяку. — Не привыкай. — Предсказуемо. Он молчал несколько секунд. — Сегодня в церкви… Агата выключила воду. — Ты не обязан говорить. — Знаю. Она вытерла руки полотенцем и повернулась к нему полностью. Дин смотрел не на неё, а куда-то в сторону, будто говорить с кухонным шкафом было проще. — Когда оно было в облике отца, я почти пошёл. — Я знаю. Он резко поднял глаза. Она спокойно добавила: — Потому что видела. Не потому что слышала. Он выдохнул. — Ты всегда уточняешь? — С тобой — да. Это почему-то смягчило его лицо. Совсем немного. — Оно сказало то, что я сам думаю. Агата не ответила сразу. — Твари такого типа не создают боль. Они находят уже существующую. — Утешительно. — Нет. Но полезно. Он посмотрел на неё. — Ты сказала, что это мой выбор. — Да. — А если однажды я выберу неправильно? — Тогда мы будем разбираться. — Ты и Сэм любите эту фразу. — Она честная. Дин отошёл от косяка и подошёл ближе. Между ними остался стол, заставленный тарелками, ножом, полотенцем и остатками хлеба. Почему-то это делало разговор легче. Слишком человеческая обстановка для слишком тяжёлых слов. — Почему я? — спросил он. Агата поняла. — Почему ты громче? Он кивнул. Она опустила взгляд на свои руки. — Я думаю, мой клан был создан не для того, чтобы ломать судьбу силой. Мы находили людей, у которых внутри уже есть сопротивление. Людей, через которых можно сдвинуть слабую линию, если они сами выберут иначе. — И я такой? — Да. — Потому что защищаю Сэма? — Не только. Он нахмурился. Агата продолжила осторожно: — Ты всю жизнь делаешь то, что должен. Но почти всегда в последний момент выбираешь не приказ, а человека. Дин замолчал. — Джон сказал убить Сэма, если не сможешь спасти. Но ты всё равно сначала будешь спасать. — Ты не знаешь, что я сделаю. — Знаю. — Агата. — Хорошо. Верю. — Это не лучше. — Для тебя — нет. Он смотрел на неё долго. — А ты? — Что я? — Ты тоже слышишь сопротивление? Она усмехнулась без радости. — Во мне? — Да. Агата не ожидала вопроса. И не сразу нашла ответ. — Не знаю. Иногда мне кажется, что я просто остаток ошибки. Дин нахмурился. — Ошибки? — Азазель вырезал мой клан. Я выжила. Возможно, случайно. Возможно, потому что Джон успел. Возможно, потому что кто-то хотел, чтобы я выжила. Я не знаю, что хуже. Дин обошёл стол. Она напряглась не от страха, а от неожиданности. Он остановился рядом. — Ты не ошибка. Слова были простыми. Почти грубыми. Сказанными без красивой интонации. И именно поэтому попали глубже. Агата посмотрела на него. — Это ты сейчас поддерживаешь? — Пытаюсь. Не мешай. Она почти улыбнулась. — Хорошо. Он задержал взгляд на ней. Слишком долго для обычной перепалки. И в этой паузе что-то изменилось. Не резко. Не романтично в привычном смысле. Но напряжение между ними стало другим. Не только конфликт. Не только недоверие. Там появилась тяга, с которой оба не знали, что делать. Дин будто понял это первым и сразу сделал шаг назад. — Я спать. — Конечно. — И не думай об этом. — О чём? Он посмотрел на неё предупреждающе. — Вот именно. Агата не удержалась. — Ты сейчас очень громкий. — Агата. — Всё. Молчу. Он ушёл. Но не так резко, как раньше. И Агата ещё долго стояла на кухне, чувствуя под рёбрами тихое тепло руны. Не предупреждение. Не боль. Отклик. Азазель пришёл во сне. Не к Сэму. К Агате. Она поняла это не сразу. Сначала был лес. Тот самый, где сгорел дом Морвейнов. Мокрые деревья. Чёрная земля. Запах гари, который не мог принадлежать сну, потому что был слишком настоящим. Потом дом — целый. Окна светятся. За стеклом двигаются тени. Голоса. Смех. Кухня. Мать у стола. Отец у двери. Кто-то зовёт её по имени. Агата стояла посреди дороги и не могла двигаться. Потому что уже знала: если подойдёт, дом снова загорится. — Трогательно, правда? Голос прозвучал рядом. Спокойный. Почти весёлый. Азазель стоял у дерева, засунув руки в карманы, в чужом человеческом теле, с жёлтыми глазами, которые делали весь сон больным. Агата не отступила. — Убирайся из моей головы. Он улыбнулся. — Твоей? Агата, милая, после того, сколько дверей ты открываешь в чужие головы, смешно слышать от тебя разговоры о собственности. Руна под рёбрами вспыхнула. Во сне боль была настоящей. — Ты вырезал мой клан. — Да. Просто. Без оправдания. Без игры. Это оказалось хуже. — Почему? Азазель наклонил голову. — Ты уже начинаешь понимать. — Скажи. — Морвейны были неприятной переменной. Не самыми сильными. Не самыми кровожадными. Не самыми опасными в прямом бою. Но вы слышали неправильные вещи. — Выбор. — Потенциал, — поправил он. — Возможность отклонения. Слабые места в хорошей, красивой последовательности. Агата сжала кулаки. — В твоём плане. — Не только в моём. Эти слова ударили странно. Как будто за Азазелем на мгновение открылась ещё одна тень. Глубже. Старше. Он улыбнулся шире. — О, ты почувствовала. — Что? — Есть планы, которые пишут демоны. А есть планы, которыми демоны пользуются. Агата вспомнила стену, в которую упёрлась при аварии. Холодную гладкую поверхность судьбы, которая даже не заметила её попытку. — Система, — прошептала она. Азазель почти довольно посмотрел на неё. — Умная девочка. — Зачем тебе Сэм? — Спроси брата его брата. — Дин тебе мешает. Улыбка демона стала тоньше. — Дин Винчестер — раздражающий фактор. Не больше. — Ложь. Его глаза блеснули. Агата впервые почувствовала, что попала. — Он якорь, — сказала она. — Для Сэма. Пока Дин рядом, Сэм не станет тем, что тебе нужно. Азазель подошёл ближе. — А ты думаешь, якоря нельзя утопить? Воздух стал холоднее. — Он попадёт в Ад, — сказал демон мягко. — Не сейчас. Позже. Но попадёт. И ты будешь рядом достаточно долго, чтобы это имело значение. Агата не смогла вдохнуть. — Нет. — Вот это слово у вас у всех семейное. Винчестеры говорят “нет” так, будто мир обязан слушаться. Он приблизился почти вплотную. — Ты привяжешься к нему, Агата Морвейн. Сильнее, чем должна. Сильнее, чем безопасно. А потом он сорвётся вниз, и ты наконец поймёшь, что твой клан был прав только в одном: слышать линию — не значит иметь силу её изменить. Она ударила первой. Не рукой. Руной. Свет вспыхнул изнутри, выталкивая сон, лес, дом, Азазеля. Демон отшатнулся, и впервые его улыбка исчезла. — Осторожно, — сказал он уже другим голосом. — Чем сильнее становишься, тем заметнее тебя видно. Агата проснулась на полу. Не в кровати. На полу комнаты Бобби, с рукой, прижатой к рёбрам, и кровью из носа. Сэм был рядом почти сразу. — Агата? Дин — следом. — Что случилось? Она попыталась сесть, но мир качнулся. Дин подхватил её за плечо. — Эй. Тише. Она вцепилась в его руку. Слишком сильно. — Он был здесь. Сэм побледнел. — Азазель? Агата кивнула. Дин стал холодным. — Что он сказал? Она посмотрела на него. И на секунду не смогла произнести. Ад. Позже. Ты привяжешься к нему. Он сорвётся вниз. — Агата, — голос Дина стал ниже. — Что он сказал? Она закрыла глаза. Солгать было бы легче. Но ложь между ними теперь стала бы слишком дорогой. — Что мой клан вырезали, потому что мы могли находить слабые места в планах. Что ты мешаешь ему получить Сэма. И что… Голос сорвался. Дин напрягся. — Что? Она подняла взгляд. — Что однажды он попробует забрать тебя. Тишина стала абсолютной. Сэм резко сказал: — В каком смысле? Агата смотрела только на Дина. — В Ад. Дин не изменился в лице сразу. Потом медленно выдохнул. — Ну. Очередь, наверное, длинная. Сэм резко повернулся к нему. — Дин, это не смешно. — Я не смеюсь. Агата всё ещё держала его за руку. И он не убирал. — Это было видение? — спросил Сэм. — Нет, — сказала она. — Угроза. — Или план, — тихо добавил Сэм. Дин посмотрел на них обоих. — Слушайте, мы не будем сейчас строить похоронные прогнозы на основании ночного визита жёлтоглазого психопата. — Дин… — Нет, Сэм. У нас уже есть проблема прямо сейчас. Ты. Азазель. Другие дети. Его план. Вот этим и займёмся. Агата тихо сказала: — Он хотел, чтобы я боялась. Дин посмотрел на неё. — Получилось? Она не ответила сразу. Потом сказала честно: — Да. Он присел перед ней. Не обращая внимания на Сэма, на кровь у неё под носом, на то, что рука всё ещё лежит в его руке. — Тогда назло ему не будем делать то, чего он хочет. — И что он хочет? — Чтобы ты смотрела на меня как на будущий труп. Агата вздрогнула. Он сказал грубо. Но точно. — Я не… — Будешь, если позволишь ему поселить это у тебя в голове. Она молчала. Дин сжал её пальцы. Коротко. Почти незаметно. — Я здесь. Эти слова были простыми. Без обещания. Без “я не умру”. Без “всё будет хорошо”. Дин не обещал невозможного. И, возможно, именно поэтому Агата поверила больше, чем если бы он поклялся. — Сейчас, — сказала она тихо. Он кивнул. — Сейчас. Сэм смотрел на них с выражением, в котором смешались тревога, понимание и что-то ещё — почти болезненное осознание того, что между Дином и Агатой уже происходит то, что они оба пока не называют. И что если Азазель это видит, значит, это станет не только силой. Но и слабым местом. После сна Азазеля Агата стала сильнее и быстрее. Не потому что страх исчез. Потому что он стал направленным. Раньше она боялась силы как шума, который может поглотить её. Теперь она начала понимать, что сила — это не только слышать. Это выбирать, на что отвечать. Она тренировалась каждое утро. После завтрака. Готовка стала частью ритуала. Сначала еда — чтобы вернуться в тело. Потом книга — чтобы не потерять разум. Потом упражнения с Сэмом — осторожные, короткие, с Дином рядом. Дин всё ещё не доверял процессу полностью, но больше не уходил. Стоял у стены, скрестив руки, и смотрел так, будто готов вытащить их обоих из любой ментальной пропасти голыми руками. Однажды Сэм спросил: — Почему именно после еды? Агата помешивала суп, не оборачиваясь. — Потому что голодный человек хуже держит границы. Дин фыркнул. — Это самая нормальная ведьминская мудрость, которую я слышал. — Мама говорила, что разум не должен путешествовать на пустой желудок. В комнате стало тише. Сэм осторожно спросил: — Твоя мама тоже слышала линии? Агата кивнула. — Лучше меня. — Она знала, что Азазель придёт? Агата выключила плиту. Ответ был тяжёлым. — Думаю, да. Дин нахмурился. — Что значит “думаю”? Она медленно повернулась. — За неделю до пожара она заставила меня повторять защиту до крови из носа. Запретила выходить за северную линию дома. Спрятала часть книг. И сказала, если придут жёлтые глаза, не геройствовать. Сэм замер. — Она знала. — Возможно. Дин шагнул ближе. — И не ушла? Агата посмотрела на него. — Иногда, если линия уже стала узлом, уход просто переносит смерть в другое место. — Чушь. — Нет. — Если знаешь, что демон придёт, уходишь. — А если он идёт не за тобой одной? Если он идёт за всеми, кто несёт кровь, знания, книги, детей, память? Если уйдёшь ты, он пойдёт за теми, кто слабее. Дин замолчал. Потому что это было слишком похоже на Джона. Остаться. Заплатить собой. Дать кому-то другому шанс. Агата тихо добавила: — Думаю, они не пытались спасти себя. Они пытались спрятать то, что могло выжить. Сэм посмотрел на книгу. — Тебя. — И знания. — Поэтому книги появляются сейчас, — сказал он. — Они были спрятаны так, чтобы ты могла найти их позже. Агата кивнула. — Возможно, моя мать оставила линии для меня. Дин скрестил руки. — То есть твой клан не просто погиб. Они подготовили отход. — Не отход, — сказала Агата. — Наследование. Слово прозвучало странно. Тяжело. Как ключ, который она не просила, но теперь держала в руках. Бобби, слушавший у двери, буркнул: — Значит, надо найти всё, что они спрятали. Дин посмотрел на него. — И как? Бобби кивнул на Агату. — Спросим ведьминскую навигацию. Агата подняла бровь. — Очень тонко. — Я старый, мне можно. Сэм уже тянулся к блокноту. — Если твоя мать оставила следы, они могут вести к другим книгам, артефактам, родовым местам… Дин закрыл глаза. — Вижу, как твоя внутренняя библиотекарша радуется. Сэм проигнорировал. — Это может помочь нам против Азазеля. Агата посмотрела на карту на столе. И впервые после смерти клана почувствовала не только боль, когда думала о Морвейнах. А направление. — Тогда начнём с того места, где мой род упоминался до Орегона. Бобби нахмурился. — Лаваль? Она кивнула. — Французский охотник. 1774 год. Если его дневники ещё где-то есть, там может быть причина, почему Морвейны вообще начали слышать линии. Дин взял куртку. — Отлично. Семейная история, демоны и старые французы. День становится всё лучше. Агата посмотрела на него. — Боишься архивов? — Я боюсь Сэма в архивах. Это разные вещи. Сэм, уже собирая бумаги, сказал: — Я всё слышу. Дин усмехнулся. — Учишься у лучших. Агата посмотрела между ними. Сэм живой, упрямый, напуганный, но всё ещё выбирающий искать ответы. Дин громкий, сопротивляющийся, слишком важный для линий Азазеля и слишком опасный для её собственного сердца. Бобби, ворчащий, но уже включивший их всех в свои расчёты. И она сама — не ошибка, не остаток, не последняя случайная ведьма. А наследница клана, который умер не потому, что был слаб. А потому что знал слишком много о том, как ломаются планы тех, кто считает себя сильнее судьбы.

***

Впереди были другие дети Азазеля. Финальная точка отбора. Смерть, которая снова попытается забрать одного из них. И Ад, имя которого уже прозвучало слишком рано. Но Агата больше не собиралась просто слушать линии. Она собиралась учиться отвечать. И если Азазель действительно боялся Морвейнов, значит, у него была причина. А если он боялся того, что Дин Винчестер может удержать Сэма от тьмы, значит, рядом с Дином нужно было стоять крепче. Даже если однажды это будет больнее всего.