Нас всех настигла мгла

Ноэми и Ламия ждали Катаржину у нижнего пролёта лестницы. Они успели спуститься достаточно далеко, чтобы формально выполнить обещание не подслушивать, но не настолько, чтобы действительно уйти на ужин без неё. Ноэми стояла у каменной балюстрады и постукивала пальцами по перилам, то и дело поглядывая вверх. Ламия рассматривала мозаику с перелетающими между ветвями птицами, однако ни разу не проследила взглядом за их движением до конца. Когда показалась Катаржина, обе одновременно выпрямились и посмотрели на неё с одинаково плохо скрываемым любопытством. — Мне казалось, вы собирались проявлять деликатность, — заметила Катаржина, подходя ближе. — Мы её проявили, — немедленно ответила Ноэми. — И теперь имеем право на вознаграждение в виде полного отчёта. — Я готова согласиться даже на сокращённую версию, — добавила Ламия, сразу беря Катаржину под руку. — Но она должна содержать причину, по которой Вальденберг задержал тебя после занятия. Катаржина попыталась сохранить спокойное выражение, но тепло снова поднялось к щекам, предательски выдавая ответ раньше слов. — Он пригласил меня на бал, — призналась она, когда они втроём двинулись по галерее к главному залу. Ноэми остановилась так резко, что край её сумки ударился о каменную балюстраду. — Подожди, не просто открыть церемонию вместе, а именно пойти с ним? — уточнила она, быстро догоняя подруг. — Именно пойти с ним, — подтвердила Катаржина, чувствуя одновременно лёгкость от произнесённого вслух и непривычную уязвимость. Ламия резко остановилась и потянула за собой обеих подруг. — Между «нас поставили в одну пару» и «я хочу провести с тобой весь вечер» существует серьёзная смысловая пропасть, — заявила она. — Поэтому я считаю масштаб события официально подтверждённым. Ноэми быстро оглянулась на верхний пролёт, хотя Теодора оттуда уже не было видно. — А как же Клеманс? — Они расстались полтора месяца назад, — ответила Катаржина. — Теодор сказал, что сначала назвал это паузой, хотя решение уже было принято. Ламия перестала улыбаться и несколько секунд внимательно смотрела на неё. — И он объяснил это сам, прежде чем ты согласилась? — Да. Я спросила прямо, и он ответил прямо. — Тогда хотя бы в этой части он поступил правильно, — заключила она. — Потому что оказаться чьей-то случайной заменой за три дня до бала было бы отвратительно. — Он отдельно сказал, что я не замена, — произнесла Катаржина, и обе подруги сразу уловили в её голосе то, чему сама она пока не придавала значения. Ноэми медленно улыбнулась, и Катаржина сразу поняла, что серьёзная часть разговора закончилась. — Значит, он хотел пойти именно с тобой, всё объяснил и получил согласие, — перечислила она. — А ты собиралась сообщить нам об этом таким голосом, словно он попросил одолжить учебник. — Я сообщила факт. — Ты сообщила событие огромного общественного значения как факт, — поправила Ламия. — И теперь тайна твоего платья наконец получила оправданный драматический масштаб. Лицо Теодора в момент твоего появления станет отдельной частью вечера. — Вы разговариваете так, словно меня пригласил совершенно незнакомый человек, а не тот, кого я знаю с семи лет, — напомнила Катаржина, когда перед ними раскрылись высокие двери зала. — Именно поэтому всё настолько интересно, — сказала Ноэми, догоняя её. — Незнакомый человек мог бы пригласить тебя по десятку понятных причин, и, к слову, тебя ведь четырежды приглашали на бал, но ты всем отказала. А тут Теодор одиннадцать лет имел возможность сделать это без всякой загадки и выбрал момент именно сейчас. — Это всего лишь один вечер, — напомнила Катаржина. — Не обязательно заранее превращать его во что-то большее. Ламия и Ноэми переглянулись. — Мы ничего не превращаем, — заверила Ламия с выражением человека, который именно этим и занимался. — Мы собираем факты и наблюдаем за развитием событий. — Ты уже говоришь как журналист, — заметила Катаржина. — Будем считать, что я воспринимаю это как похвалу. Высокие двери обеденного зала раскрылись перед ними, выпуская навстречу запахи свежего хлеба, печёных трав и тёплых фруктов. Звон посуды и голоса сотен студентов поднимались к стеклянному потолку мягким непрерывным гулом. За высокими окнами солнечный свет уже становился медовым, окрашивая белые колонны и фонтаны внутреннего двора в тёплые оттенки. Ноэми и Ламия направились к привычному столу выпускного курса, а Катаржина скользнула взглядом по рядам младших учеников. Зосю она заметила почти сразу: девочка сидела на краю скамьи и оживлённо размахивала ложкой перед лицом старшего брата. Антоний отодвигался от неё с раздражённым терпением, не переставая читать сообщение, раскрытое над тарелкой тонким световым полотном. — Садитесь без меня, я сейчас подойду, — сказала Катаржина подругам и направилась к столу брата и сестры. Ноэми с Ламией переглянулись, но на этот раз не последовали за ней, понимая, что разговор с семьёй не нуждается в дополнительной аудитории. Зося заметила Катаржину первой и тут же подняла руку, едва не опрокинув кувшин с ягодным напитком. — Катя, Ан получил письмо от папы и не хочет мне показывать, хотя там наверняка написано, когда мы поедем домой, — сообщила она вместо приветствия. Антоний закрыл световую панель ладонью, и слова сложились в узкую серебристую линию, исчезнувшую под его пальцами. — Я не показываю его, потому что оно адресовано мне, а не потому, что там есть государственная тайна, — ответил он, переводя на старшую сестру усталый взгляд. — Если бы там не было ничего интересного, ты бы не перечитывал его уже десять минут, — немедленно возразила Зося. За последний год Антоний заметно вытянулся, и форма уже сидела на нём короче, чем в начале семестра. Однако резкие движения и ещё подростковая узость плеч выдавали возраст сильнее, чем серьёзное выражение лица, которое он старательно сохранял при младшей сестре. — Что написал отец? — спросила Катаржина, садясь на свободный край скамьи напротив них. Антоний несколько секунд водил ногтем по краю панели, а затем открыл письмо снова и развернул так, чтобы она могла прочитать последние строки. — Он пишет, что встретит нас на станции, но не указывает время. Я уже дважды спросил, каким поездом нам лучше ехать, и он не ответил, — произнёс он, стараясь звучать безразлично. Сообщение состояло из нескольких коротких фраз, между которыми будто отсутствовала важная часть разговора. Катаржина слишком хорошо знала подобную манеру отца: иногда он торопился и забывал о деталях, иногда начинал избегать вопросов, на которые не хотел или не мог дать определённый ответ. По самому письму понять причину было невозможно. Антоний старательно изображал безразличие, но напряжение в пальцах выдавало тревогу. — Напиши ему ещё раз вечером и попроси назвать точное время, — сказала Катаржина. — Если до завтра не ответит, свяжемся с бабушкой и договоримся, чтобы вас встретили на станции. В крайнем случае заранее сообщим куратору и изменим маршрут. — Ты не обязана снова всё организовывать, — возразил он негромко, но не отвёл глаз, и в этих словах раздражение смешалось с благодарностью, которую он не хотел показывать при Зосе. — Я не собираюсь организовывать всё, Антоний. Я хочу только убедиться, что вы оба не окажетесь на станции без человека, который обещал вас встретить, — ответила Катаржина, подчёркивая его полное имя привычной серьёзностью. — Я тоже могу решить это сам. — Можешь. Поэтому сначала напишешь ему ты, а я вмешаюсь только в том случае, если ответа не будет. Зося переводила взгляд с брата на сестру, явно недовольная тем, что разговор стал слишком серьёзным. Затем потянулась через стол и накрыла ладонь Катаржины своей. — Мы с Аном всё равно будем на выпускном и станем хлопать громче всех после твоей речи. Даже если мадам Монтрёй запретит нам. — Она не может запретить людям хлопать, — заметил Антоний. — Тогда будем хлопать особенно громко, — решила Зося. От неожиданного напоминания о выступлении у Катаржины на мгновение сжалось горло. — Я постараюсь сказать что-нибудь, ради чего вам действительно захочется аплодировать, — пообещала она. Когда Катаржина вернулась к подругам, ужин уже начался. Овальные столы располагались не строгими рядами, а мягкими дугами вокруг невысокого фонтана, в чаше которого плавали белые и голубые лепестки. На молочно-белых скатертях лежали узкие дорожки цвета шампанского, а между блюдами стояли низкие стеклянные вазы с лавандой, веточками розмарина и мелкими горными цветами. Композиции не закрывали студентам лица и лишь добавляли к запахам еды свежесть сада. Перед каждым местом находилась тонкая фарфоровая тарелка с голубым ободком и гербом Шармбатона, серебряные приборы, льняная салфетка и прозрачный гранёный бокал. В центре столов мерцали круглые перламутровые вставки, из которых поднимались блюда, сохранявшие нужную температуру. Опустевшие тарелки незаметно уходили под поверхность и через несколько мгновений возвращались наполненными. Сегодня подавали запечённую форель с лимоном и травами, картофельный гратен, молодую спаржу, тёплый салат из томатов и мягкого сыра, свежий хлеб и несколько соусов с зеленью. Катаржина села между Ноэми и Ламией, убрала сумку с колен и только теперь поняла, насколько проголодалась после леса, результатов экзаменов и двухчасовой репетиции. — Ну наконец-то, — произнесла Ламия, пододвигая ей корзину с хлебом и внимательно рассматривая выражение её лица. — Мы уже начали опасаться, что Антоний предъявил тебе список семейных задач до конца следующего десятилетия. — Она разговаривала с братом, а не заключала международный договор, — заметила Ноэми, наливая Катаржине ягодный напиток. — Хотя с её способностью брать на себя чужие проблемы разница иногда действительно невелика. Катаржина пододвинула к себе тарелку и бросила на обеих предупреждающий взгляд, но отвечать сразу не стала. Она положила себе кусок форели, немного гратена и несколько стеблей спаржи, после чего разломила ещё тёплую булочку, выпустив из неё облачко ароматного пара. Рыба оказалась нежной, с лёгким запахом лимонной цедры и шалфея, а картофельный соус был достаточно густым, чтобы после первого же кусочка стало теплее. — Отец снова написал не всё, что нужно, — сказала Катаржина, отложив нож и проведя большим пальцем по ребру вилки. — Он написал Антонию, что встретит их на станции, но не ответил на вопросы о времени. Я попросила брата написать ещё раз. — И ты уже придумала запасной маршрут, человека, который их встретит, и, вероятно, расписание на случай конца света, — предположила Ноэми, однако в её голосе не было насмешки. — Я всего лишь предложила запасной вариант на случай, если ответа не будет. — Это уже заметный прогресс, — признала Ноэми. — Ты хотя бы позволила Антонию сначала решить вопрос самому. — Я хочу только убедиться, что Зося и Антоний доберутся домой безопасно, — ответила Катаржина и потянулась за стаканом. Ноэми медленно кивнула, признавая разницу, хотя взгляд её остался задумчивым. — Это разумно, — согласилась Ламия, разламывая кусок хлеба. — Пока запасной план не превращается в решение немедленно отказаться от собственной жизни и поехать спасать всех лично. Катаржина опустила взгляд в тарелку. — Возможно, на этот раз я хотя бы дождусь его ответа, прежде чем решать за всех, — произнесла она наконец. На несколько минут разговор уступил место еде, и тишина между ними осталась спокойной, наполненной привычным звоном посуды и присутствием людей, которым не требовалось постоянно говорить, чтобы оставаться рядом. Высокие двери открылись снова, пропуская представителей второй ступени, задержавшихся после репетиции. Теодор вошёл рядом с Александром, продолжая разговор, начатый ещё на лестнице. Александр говорил больше, а Теодор отвечал короткими фразами и на ходу поправлял манжет рубашки. Следом Этьен доказывал Лукасу, что тёмно-синий парадный костюм нельзя считать скучным, если его носит человек с достаточно выразительной внешностью. Лукас возражал главным образом ради удовольствия от спора. Реми шёл рядом и время от времени вставлял короткие замечания, после которых Этьен оборачивался к нему с видом смертельно оскорблённого человека. Маттео замыкал компанию, снова читая что-то на световой панели, и лишь чудом не столкнулся с дверным косяком. Габриэль присоединился к ним уже в зале, закончив разговор с мадам Монтрёй. После строгой репетиции компания двигалась значительно свободнее, но Теодор и среди друзей сохранял привычную собранность. Ноэми замерла с вилкой в руке и проследила за ними взглядом до стола старших студентов. Ламия заметила это движение, посмотрела туда же и медленно повернулась к Катаржине с улыбкой, не обещавшей ничего хорошего. — Вот и твой исключительно давний друг, — сообщила она, понизив голос лишь настолько, чтобы её не услышал соседний стол. Катаржина продолжила разрезать форель, однако нож на мгновение задержался на тонкой фарфоровой поверхности. — Он и есть мой давний друг, — ответила она, не поднимая головы и стараясь вложить в голос всю доступную ей обыденность. Ламия опёрлась локтем о край стола, положила подбородок на ладонь и посмотрела на неё с преувеличенно внимательным сочувствием. — Разумеется, — согласилась Ламия. — А провести с тобой весь выпускной он предложил исключительно ради обстоятельного обсуждения ваших детских прогулок по Швейцарии. Ноэми прикрыла улыбку бокалом, но её глаза продолжали смеяться поверх прозрачного стекла. — Возможно, они ещё разберут историю с козой и обменяются мнениями о погоде. — Вы обе прекрасно знаете, что Теодор знаком со мной одиннадцать лет, — произнесла Катаржина, откладывая приборы и наконец глядя на подруг. — Мы были друзьями всё это время, друзьями остаёмся сейчас, и именно так всё будет дальше. Сказав это, она почувствовала необъяснимую потребность расправить салфетку на коленях, хотя ткань и без того лежала совершенно ровно. Ламия перевела взгляд на Ноэми и выразительно приподняла брови. — Ты слышала, с какой уверенностью нам только что сообщили будущее двух взрослых людей на много лет вперёд? — Я слышала, что вы обе меня достали, — отрезала Катаржина, но уголок её рта всё же дрогнул. Ноэми подняла ладони, изображая капитуляцию, и пообещала не возвращаться к теме как минимум до десерта. За столом второй ступени Этьен продолжал спорить о костюме, Лукас что-то изображал руками, Реми качал головой, а Маттео читал, почти не притрагиваясь к еде. Александр наклонился к Теодору и негромко прокомментировал происходящее. Теодор слушал вполуха и в тот же момент поднял взгляд в сторону Катаржины. Их глаза встретились через несколько столов. Он не улыбнулся демонстративно и не сделал никакого жеста, но задержал внимание достаточно долго, чтобы это перестало казаться простой случайностью. Катаржина первой посмотрела в тарелку, решив, что не обязана разбирать значение каждого взгляда в день, когда и без того произошло слишком много. — Ты хотя бы сегодня начнёшь думать над речью? — спросила Ноэми, собирая крошки миндальной корочки кончиком вилки. — После ужина, когда вы обе перестанете обсуждать моего партнёра по балу как редкое магическое животное, — ответила Катаржина. — Никаких гарантий, — ответила Ламия. — Но ради образования мы можем попытаться. Оставшаяся часть ужина прошла быстрее, чем Катаржина ожидала. Ламия положила ей на тарелку небольшой кусок абрикосового пирога с миндальной корочкой, а Ноэми несколько раз начинала новый вопрос о приглашении Теодора и каждый раз получала предупреждающий взгляд. За соседними столами смеялись выпускники, обсуждали результаты и строили планы на оставшиеся до бала дни. Когда из перламутровых вставок поднялись чайники с мятным настоем и маленькие чашки из голубоватого фарфора, девушки ограничились одним напитком. Опустевшие тарелки покрывались мягким сиянием и бесшумно уходили под поверхность стола. Вечерний звон напомнил о скором закрытии учебных галерей, поэтому подруги одновременно поднялись, поправили сумки и направились к выходу. Несколько минут девушки шли молча, позволяя прохладе открытой галереи постепенно смыть шум обеденного зала. Ветер бросал Ноэми на лицо рыжие пряди, и она несколько раз нетерпеливо убирала их за ухо. Внизу, среди темнеющих садов, продолжали звенеть фонтаны, а над дальними аллеями загорались первые световые сферы. Когда впереди показалась лестница жилой башни, Ноэми неожиданно повернулась к Катаржине. — Я всё-таки считаю, что мадам Монтрёй выбрала для речи правильного человека, — сказала она без прежней насмешки. Катаржина посмотрела на подругу с недоверием, ожидая продолжения шутки, но Ноэми на этот раз оставалась серьёзной. — Это значит только то, что мадам Монтрёй решила добавить мне ещё одну причину не спать до выпускного, — ответила Катаржина. — Нет, это значит, что тебе есть что сказать, даже если ты пока сама не знаешь, как именно это сформулировать, — возразила Ламия, проводя ладонью по прохладной каменной балюстраде. — Сначала напиши всё, что положено говорить на выпускных: благодарности, годы учёбы, прекрасное будущее и вечную связь с академией. А потом перечитай и вычеркни всё, во что сама не веришь. Обычно честная мысль появляется именно под теми словами, которыми человек пытался её прикрыть. Катаржина посмотрела на неё с лёгким недоверием. — Ты уже репетируешь роль моего редактора? — Нет, — ответила Ламия. — Редактор потребовал бы от тебя текст к утру. Я же пока проявляю дружеское милосердие. Катаржина ничего не ответила, но слова Ламии остались с ней, пока они поднимались по широкой лестнице, освещённой подвесными стеклянными сферами. На верхнем этаже уже было тише: из-за закрытых дверей доносились приглушённые разговоры, шелест страниц и редкие вспышки смеха. У их спальни Ноэми приложила ладонь к узору из серебряных листьев. Тонкие ветви засветились одна за другой, проверяя её магическую подпись, после чего замок мягко щёлкнул. Защита комнаты была настроена на всех троих, поэтому каждая могла войти самостоятельно, но не провести внутрь постороннего без согласия остальных. Спальня встретила их знакомой смесью запахов: бумагой, цветами, сушёными травами и лёгкой влажностью, тянувшейся из ванной за матовыми стеклянными дверями. Даже вечером комната оставалась светлой благодаря трём высоким окнам, выходившим на сады и горы. Последние отблески заката ещё держались на стекле, а под расписным потолком медленно загорались маленькие световые сферы, заменяя угасавший день мягким золотистым сиянием. Три кровати располагались вдоль разных стен, оставляя в центре свободное пространство с круглым ковром и низким столиком. Именно там неизменно собирались чашки, письма, чужие учебники и украшения, которые каждая считала временно оставленными, хотя некоторые лежали на одном месте месяцами. У девушек были отдельные шкафы, письменные столы и книжные полки, но после нескольких лет совместной жизни границы между их вещами существовали скорее по привычке, чем в действительности. Книга Ламии могла оказаться на кровати Катаржины, перчатки Ноэми — в её шкафу, а чашка Катаржины — среди газет на чужом столе. Комната давно перестала быть просто школьным помещением и стала пространством, которое они незаметно построили втроём. Пространство возле кровати Ноэми выглядело так, словно вещи находились в постоянном движении и лишь ненадолго останавливались на случайных поверхностях. Ленты, перчатки, рисунки магических существ, раскрытые учебники и украшения занимали стол, стул, подоконник и край покрывала. Сама Ноэми утверждала, что безошибочно помнит местонахождение каждого предмета, хотя почти ежедневно просила подруг помочь найти хотя бы один из них. У Ламии было не меньше бумаг, но её беспорядок подчинялся собственной системе: рядом лежали свежие газеты, старые выпуски, тетради, цветные перья, письма семьи и вырезанные заголовки. На стене над столом она прикрепляла особенно сильные или возмутительные формулировки, чтобы позднее разбирать, как именно автору удалось убедить читателя или обмануть его. Часть Катаржины выглядела строже: книги стояли ровно, письменные принадлежности лежали параллельно краю стола, а форму она складывала сразу после возвращения. Принадлежности для верховой езды хранились в отдельном нижнем ящике, из которого всё равно постоянно пахло кожей, травой и конюшней. Однако безупречность порядка нарушали растения — небольшие горшки, ветви с засушенными листьями, живые букеты и сухоцветы, сохранённые из давно подаренных композиций. Они занимали подоконник, полки и часть письменного стола, постепенно отвоёвывая пространство у книг. В глубине шкафа, за ровным рядом повседневной одежды, висел зачарованный чехол с выпускным платьем. Наложенные Катаржиной чары не делали его невидимым, но заставляли взгляд скользить мимо, принимая тёмную ткань за обычную часть шкафа. Ноэми несколько раз стояла прямо перед ним в поисках чужой накидки и ни разу не задержала внимание дольше секунды. Катаржина чувствовала лёгкую вину за подобную скрытность, но снимать заклятие до самого бала всё равно не собиралась. Ноэми бросила сумку в сторону стула, промахнулась почти на полметра и даже не обернулась на звук падения. Ламия сразу подошла к окну, откинула защёлку и впустила внутрь прохладный вечерний воздух. Катаржина закрыла дверь и на мгновение прислонилась к ней спиной. Только теперь она почувствовала усталость в ногах после утренней тренировки и репетиции, сухость в горле после разговора с Теодором и тяжёлое присутствие ещё не написанной речи. За пределами комнаты день всё ещё продолжался — в садах разговаривали студенты, где-то на нижнем этаже играл рояль, по коридорам проходили дежурные. Но здесь уже можно было снять форму, распустить волосы и перестать хотя бы ненадолго следить за выражением собственного лица. Каждая сразу вернулась к собственному вечернему ритуалу. Ноэми начала расстёгивать ворот формы ещё по дороге к ванной, сбросила туфли посреди ковра и заявила, что после двух часов под взглядом мадам Монтрёй имеет законное право никогда больше не держать спину прямо. Ламия закрепила створки окна серебряным крючком и с наслаждением подставила лицо ветру, пахнувшему влажной землёй, лавандой и водой. Катаржина повесила форменный жилет на плечики, разгладила юбку и убрала её в шкаф, лишь затем позволяя себе распустить косу. Тяжёлая светло-русая волна упала намного ниже талии, потянув кожу головы приятной тяжестью. Она несколько раз провела пальцами между прядями, освобождая их от оставшихся после тренировки мелких узелков. — Я первая в ванную, потому что моё тело официально отказалось продолжать сотрудничество с академией, — объявила Ноэми, подхватывая с кровати полотенце и несколько флаконов. Она уже успела скрыться за матовыми дверями, когда Ламия повернулась к Катаржине и выразительно посмотрела на оставленные посреди ковра туфли. — Когда-нибудь она станет уважаемым специалистом по магическим животным, а потом погибнет, споткнувшись о собственную обувь. Из ванной немедленно донёсся голос Ноэми, сообщивший, что великие специалисты имеют право на творческий беспорядок. Катаржина автоматически наклонилась за туфлями, но на середине движения остановилась. — Оставь, — сказала Ламия, заметив это. — Возможно, столкновение с последствиями станет важной частью её профессионального становления. Катаржина всё же передвинула одну туфлю с прохода на край ковра, но вторую оставила там, где она лежала. — Я не готова проверять твою теорию ценой сломанной ноги. — Уже прогресс, — заключила Ламия. — Ты спасла её не полностью. За стеклянными дверями зажурчала вода, наполняя широкую каменную чашу с тихим музыкальным переливом. Через несколько минут по спальне распространился запах мяты и апельсиновых цветов. Просторная ванная примыкала непосредственно к комнате: вдоль одной стены располагались три раковины, напротив висело большое зеркало, а в глубоких нишах хранились полотенца, расчёски и такое количество флаконов, что определить их настоящих владелиц давно стало невозможно. Почти сразу из-за дверей послышалось пение Ноэми. Ламия некоторое время терпела, затем громко сообщила, что музыкальные способности Катаржины не передаются соседкам по комнате воздушным путём. — Ты просто не понимаешь современного искусства! — возразила Ноэми сквозь шум воды. — Я понимаю страдания слушателя, — ответила Ламия и закрыла окно ровно наполовину, чтобы её голос не разнёсся по всему жилому крылу. Когда Ноэми вышла из ванной, а остальные успели переодеться, последние полосы солнечного света уже покинули пол, оставив на окнах холодное голубоватое сияние. Ноэми в мягком домашнем платье устроилась поперёк кровати, обернула влажные волосы полотенцем и раскрыла учебную панель с требованиями для поступления на вторую ступень. Несколько секунд она смотрела на список так, словно надеялась уничтожить часть пунктов силой недовольства. Ламия накинула поверх ночной рубашки длинный халат, подтащила стул к круглому столику и освободила место среди старых журналов. Перед ней легли заметки с консультации по журналистской специализации, исписанные быстрым, наклонным почерком. Катаржина села за собственный стол и достала чистый лист для будущей речи. Вместо первого предложения она несколько раз выровняла его относительно края столешницы, передвинула чернильницу и поправила лежавшее рядом перо. Белая поверхность оставалась безупречно пустой, и именно эта безупречность раздражала её всё сильнее. — Раз уж мадам Монтрёй решила превратить тебя в голос всего выпуска, можешь начать с благодарности академии за то, что она не позволила нам умереть от скуки, — предложила Ламия, не отрываясь от своих записей. Ноэми перевернулась на живот и подперла подбородок ладонями. — Затем нужно особо отметить преподавателей, переживших мои вопросы. Некоторых это сделало сильнее. — Некоторых — заметно старше, — поправила Ламия. — Я вообще-то собираюсь продолжить обучение, поэтому прошу не включать в речь ничего, после чего меня внесут в список нежелательных студентов, — сказала Ноэми и тут же смахнула с панели напоминание о дополнительной подготовке по зельям. Катаржина посмотрела на исчезнувшую строку. — Особенно убедительно это звучит одновременно с попыткой избавиться от вступительного задания. — Я не избавляюсь, а переношу его в более подходящее эмоциональное будущее. — Ты поступаешь на направление по медицине магических существ с планом «как-нибудь сдать всё необходимое», — заметила Ламия, подчёркивая в тетради особенно важную строку. — Это не план, а демонстрация безграничного доверия к собственным способностям, — возразила Ноэми. Она вернула удалённое напоминание и с неудовольствием увеличила список необходимых тем. — Я знаю, что придётся учить зелья, анатомию, яды, полевую диагностику и ещё десяток вещей, названия которых уже вызывают у меня усталость. Но когда передо мной действительно окажется раненое животное, я не растеряюсь. Я умею чувствовать, когда оно боится, понимаю, как подойти, и не падаю в обморок от крови. Остальному меня как раз и должна научить вторая ступень. — Вот это уже начинает напоминать план, — признала Ламия. — Только никому не рассказывай. Я поддерживаю определённую репутацию. — А ты уже окончательно решила, что хочешь заниматься журналистикой? — спросила Катаржина, наконец оставив лист в покое и повернувшись к Ламии. Та сразу подняла голову. В её лице не появилось ни сомнения, ни привычной шутливости. — Да. Я не хочу всю жизнь читать новости, написанные людьми, которые либо ничего не заметили, либо заметили и решили, что другим знать необязательно. Сегодня днём мы увидели разрушенную станцию, пропавших сотрудников и свидетельницу, которая боялась говорить. К вечеру часть этого уже может исчезнуть из публикации, и большинство читателей даже не поймёт, что текст изменился. Мне не нравится, когда власть рассчитывает именно на чужую невнимательность. Ламия опустила взгляд к заметкам и постучала кончиком пера по полю страницы. — Я ещё не знаю, буду ли писать о политике, расследованиях или обычной жизни магических сообществ. Но я точно хочу задавать вопросы, которые людям удобнее не слышать. — Они очень быстро начнут тебя ненавидеть, — заметила Ноэми. — Надеюсь, не все одновременно. Мне потребуется время на учёбу. Ветер перебрал сухие стебли в вазе на подоконнике, и они тихо зашелестели в возникшей паузе. Катаржина снова повернулась к чистому листу, но слова для речи теперь казались проще вопроса, который подруги пока не задали. — Я не знаю, буду ли поступать в этом году, — сказала она наконец. — Иногда мне кажется, что нужно взять паузу и вернуться домой. Посмотреть, что происходит с отцом, помочь Антонию и Зосе, понять, насколько всё стало хуже за время моего отсутствия. Она медленно повернула перо между пальцами. — Возможно, после этого я смогу решить, чего хочу дальше. Последняя фраза прозвучала менее уверенно, потому что Катаржина и сама услышала в ней знакомую подмену: прежде чем выбрать собственную жизнь, она снова собиралась сначала привести в порядок чужую. Ноэми опустила ноги на пол и села ровнее, позволяя полотенцу сползти ей на плечи. — С Антонием и Зосей я понимаю, хотя большую часть года они всё равно проведут в Шармбатоне. Но что именно ты собираешься сделать с отцом за этот год? — спросила она без привычной шутливости. — Он не всегда такой, — ответила Катаржина слишком быстро и сама услышала, насколько привычно прозвучало оправдание. — Иногда он может неделями вести себя нормально. Работать, разговаривать с нами и обещать, что всё изменится. Даже после срывов бывают дни, когда кажется, будто прежний отец вернулся и всё действительно можно исправить. А потом происходит что-нибудь ещё, и он снова пьёт, кричит или просто перестаёт отвечать. Она провела ногтем по деревянной ручке пера, не поднимая глаз. — Когда меня нет дома, я всё время думаю, что Антоний вынужден справляться с этим вместо меня. Ламия закрыла журнал и положила на него ладонь, окончательно переключая внимание на подругу. — Если ты вернёшься, он перестанет пить, кричать и исчезать из разговоров каждый раз, когда ему становится трудно? — спросила она прямо. — Или ты просто окажешься ближе и начнёшь собирать последствия раньше Антония? В её голосе не было мягкости, которую обычно используют перед неприятной правдой, но не было и обвинения. Ламия не пыталась убедить Катаржину, что та плохая дочь или что ей должно быть всё равно. Она только не позволяла назвать самопожертвование планом помощи. Комната на несколько секунд наполнилась только журчанием воды в настенном желобе и голосами студентов, доносившимися из сада далеко внизу. — Ты можешь помогать Антонию и Зосе, не отдавая отцу целый год своей жизни, — добавила Ноэми, медленно вытирая влажные концы волос. — Писать им, приезжать на каникулы, договориться с бабушкой и преподавателями, чтобы они знали, что происходит. Это не решит всего, но твоё постоянное присутствие дома тоже ничего не гарантирует. Катаржина долго смотрела на чистый лист, хотя уже не видела ни бумаги, ни лежащего рядом пера. Подруги молчали и не требовали от неё ни решения, ни обещания, ни немедленного отказа от поездки домой. Именно это молчание лишало её возможности защищаться раздражением. — Я не знаю, изменит ли моё возвращение хоть что-нибудь, — призналась она, впервые произнеся это без попытки сразу же добавить оправдание. Слова прозвучали тихо, но после них в груди стало одновременно свободнее и страшнее. Катаржина впервые не добавила, что всё равно обязана попробовать, не перечислила причины и не стала доказывать, что без неё семья не справится. Белый лист перед ней перестал казаться самой сложной вещью в комнате. На краю стола вспыхнула узкая серебристая полоса. Лежавший рядом коммуникатор отозвался тихим звоном, похожим на прикосновение ногтя к тонкому стеклу, и по его поверхности разошлись световые круги. Катаржина коснулась тёмной пластины, подтверждая магическую подпись. Над столом поднялся полупрозрачный лист, похожий на слой воды, которому позволили сохранить вертикальную форму. Строки проявлялись постепенно, будто их выводило невидимое перо, а в верхнем углу возникла печать Регины Вельской — ветвь тиса, обвитая серебряной нитью. — Бабушка? — спросила Ноэми, возвращая полотенце на голову. Катаржина кивнула и начала читать молча, но уже по первым строкам узнала привычный порядок бабушкиных мыслей. Регина поздравляла её с результатами экзаменов, хотя сразу уточняла, что несколько оценок «хорошо» не являются трагедией, но и поводом расслабляться перед поступлением тоже не служат. Затем письмо становилось короче и суше. Врач снова запретил ей дорогу в Альпы и несколько часов торжественной церемонии, поэтому приехать на выпускной она не сможет, хотя до последнего пыталась добиться другого разрешения. «Не позволяй Зосе расстраиваться из-за моего отсутствия, — писала Регина. — И проследи, чтобы Антоний хотя бы один раз застегнул парадную форму правильно». Отдельный абзац касался платья. Бабушка напоминала, что добавила недостающую сумму не для того, чтобы внучка до самого бала убеждала себя в непрактичности покупки, а затем простояла весь вечер у дальней стены. По мнению Регины, вещь не становилась ненужной только потому, что была создана ради красоты и одного особенного вечера. — Она даже не видела платье, но уже заранее не согласна с тем, как я собираюсь его носить, — сказала Катаржина, и раздражение в её голосе слишком явно смешалось с нежностью. Ламия протянула руку к световому полотну, но вовремя остановилась, не касаясь чужого письма. — Твоя бабушка обладает редким даром критиковать решения ещё до того, как ты окончательно успела их принять. — Обычно она всё равно угадывает, — признала Катаржина. — Но это не делает её привычку менее раздражающей, — заметила Ноэми. Последние строки оказались короче. Регина просила не откладывать заявление на вторую ступень и напоминала, что документы лучше подать сразу после выпуска, пока результаты экзаменов ещё не передали в архив. Затем следовало замечание, которое Катаржина перечитала медленнее остальных: семейные обстоятельства уже слишком долго определяли пределы её собственных планов, и новый учебный год не должен стать ещё одной жертвой, принесённой без просьбы тех, ради кого она совершалась. Под суховатой подписью оставалась приписка, выведенная более светлыми чернилами: «Я буду ждать твою речь в записи и всё равно замечу, если ты снова опустишь глаза». Катаржина сдвинула письмо в сторону и открыла чистое поле для ответа. Пальцы почти сразу вывели первую фразу: «Я подам документы на вторую ступень сразу после выпуска». Именно это Регина хотела прочитать, и отправка нескольких слов позволила бы закончить разговор прежде, чем бабушка успеет задать новые вопросы. Световые буквы легли ровно и аккуратно, без единого исправления. Катаржина перечитала строку и не почувствовала ни уверенности, ни облегчения. Напротив, в груди появилась знакомая тяжесть, словно обещание уже стало обязательством, хотя решение по-прежнему ей не принадлежало. Ноэми подошла ближе и остановилась возле спинки стула. Она не заглянула Катаржине через плечо, хотя световые слова отражались в тёмном оконном стекле и при желании легко читались. — Ты действительно решила или просто хочешь, чтобы бабушка перестала волноваться? — спросила она, собирая мокрые волосы на затылке. Катаржина задержала пальцы над строкой и не ответила сразу. — Если я напишу, что не решила, она пришлёт ещё три письма и список причин, по которым я ошибаюсь, — произнесла она наконец. — Вероятно, — согласилась Ламия, опираясь бедром на край своего стола. — Но это всё равно будут её письма и её список, а не твоё решение. Катаржина коснулась первой строки. Несколько мгновений буквы продолжали светиться под её пальцами, словно устройство ожидало подтверждения удаления. Затем она провела рукой вдоль фразы, и слова рассыпались на мелкие световые капли, быстро впитавшиеся в тёмную поверхность. Чистое поле снова оказалось перед ней. На этот раз Катаржина не начала писать сразу. Но уже через несколько секунд она всё же решилась:

«Я ещё не решила, буду ли поступать в этом году. Мне нужно время, чтобы понять, чего хочу сама и что действительно могу изменить дома, а что только привыкла считать своей обязанностью. Я не обещаю подать документы сразу после выпуска, но обещаю не отказываться от них только из-за страха оставить семью без моего контроля».

Катаржина остановилась, перечитала текст и добавила, что благодарна за помощь с платьем, но показывать его до бала всё равно не станет. Последней строкой она написала:

«Постараюсь не опускать глаза во время речи, хотя это обещание пока кажется мне самым рискованным».

Она задержала палец над знаком отправки. Раньше она перечитала бы сообщение ещё несколько раз, смягчила формулировки и добавила обещание, способное заранее обезвредить бабушкино недовольство. На этот раз она ничего не исправила. Письмо свернулось в тонкую серебристую ленту, вокруг которой на мгновение сомкнулась печать Регины, а затем исчезло в глубине коммуникатора. Катаржина откинулась на спинку стула и медленно разжала пальцы. Облегчения не появилось: бабушка почти наверняка ответит быстро и обстоятельно. Однако впервые ожидание этого ответа не заставило Катаржину немедленно отправить следом пояснение. Ноэми едва заметно улыбнулась, но не стала хвалить её так, словно Катаржина только что совершила подвиг. Ламия тоже вернулась к своим заметкам, оставляя отправленному письму право остаться обычным решением взрослого человека. — Она ответит до полуночи, — предположила Ноэми. — Через десять минут, — поправила Катаржина. — Тогда у нас ещё есть девять минут спокойной жизни, — заключила Ламия. Ноэми вернулась на кровать, подхватила собственный коммуникатор и несколько секунд бездумно пролистывала вечерние обновления. Затем её палец остановился на янтарном знаке Европейского магического вестника. — Статья о Болгарии обновилась, — сказала она, садясь ровнее. — Возможно, они наконец выяснили, что произошло на станции. Ламия сразу отложила перо. Катаржина осталась за столом, но повернула стул так, чтобы видеть световое полотно над кроватью Ноэми. — Здесь была фотография, — произнесла Ноэми, быстро увеличивая нижнюю часть публикации. — И свидетельство Милены Стояновой. — Ещё показания спасателя, — сразу добавила Ламия, подходя ближе. — И упоминание о пропавших сотрудниках станции. Вместо прежних материалов на световом полотне оставалась короткая формулировка о «локальном магическом выбросе неустановленного происхождения» и продолжающейся проверке Международной службы безопасности магических государств. Ноэми коснулась отметки последнего обновления. Текст дрогнул, будто на короткое мгновение между старой и новой версиями публикации открылся технический слой. Внизу проступила бледная служебная строка: «Дополнительные материалы ограничены решением Международного магического Конклава». Ламия успела прочитать её вслух лишь до последнего слова, когда буквы потеряли форму и растворились в световом поле. На их месте осталась гладкая пустая полоса, словно никакого пояснения там никогда не существовало. — Вы это видели? — Ламия резко подняла голову. Катаржина уже подходила к кровати Ноэми. Ветер за открытой створкой на мгновение стих, и занавеска опала вдоль стены. — Видели, — ответила она. Через несколько секунд исчезнувшая строка начала казаться менее уверенным воспоминанием, чем в первый момент. — Там точно было написано «Конклав»? — Именно поэтому они и рассчитывают на такие исчезающие пометки, — сказала Ламия. — Через минуту человек уже спрашивает себя, не прочитал ли лишнего. Ноэми несколько раз провела пальцами по краю коммуникатора, пытаясь вернуть предыдущую версию. Поверхность дрогнула, но снова показала лишь нейтральный текст о магическом выбросе. — Днём здесь было имя свидетельницы, — напомнила она, быстро раскрывая дополнительные материалы. — Она рассказывала, что перед разрушением видела возле здания четырёх людей в одинаковых тёмных масках и мантиях с серебристым знаком. Ламия склонилась над устройством так низко, что концы её тёмных волос коснулись световой карты Болгарии. — И спасатель говорил, что внешнюю защиту не пробили, — добавила Ламия. — Её отключили изнутри незадолго до взрыва. Теперь нет ни его слов, ни свидетельницы, ни даже фотографии разрушенного здания. Ноэми открыла архив публикации, однако вместо списка предыдущих версий появились только время последнего обновления и печать международной службы безопасности. — Возможно, материалы временно закрыли до подтверждения показаний, — предположила Катаржина. — Если имена свидетелей появились без разрешения или редакция решила, что публикация может помешать расследованию… Она замолчала, потому что служебная строка Конклава всё равно не вписывалась в это объяснение. Ламия медленно выпрямилась, и выражение её лица стало собранным и жёстким, каким оно бывало всякий раз, когда шутка внезапно переставала быть уместной. — Редакции исправляют ошибки, закрывают личности свидетелей и могут временно убрать неподтверждённые сведения. Но тогда они публикуют объяснение. Они не заменяют разрушенную исследовательскую станцию «локальным выбросом», не стирают все свидетельства одновременно и не позволяют служебной пометке Конклава появиться на одну секунду, прежде чем её скрывает система. За окнами тишина держалась ещё несколько мгновений, затем где-то в нижнем саду снова зазвенела вода, будто Шармбатон осторожно возобновил дыхание. Ламия перенесла публикацию на свой коммуникатор и запустила архивирующие чары. По световому полотну прошли несколько концентрических кругов, проверяя доступные версии текста, однако устройство вернуло лишь нынешнюю редакцию. — Отлично, — произнесла она таким тоном, что стало ясно: ничего отличного в происходящем нет. — Значит, утром я иду в библиотеку. У них должен храниться типографский оттиск дневного выпуска, а бумажные экземпляры значительно сложнее переписывать задним числом. Ноэми села рядом с ней на край стола, придерживая сползающее с плеча полотенце. — Ты говоришь как человек, который уже видит в этом своё первое большое расследование. — Я говорю как человек, которого только что попытались убедить, что он не помнит прочитанное несколько часов назад. Ламия опустилась за свой стол, вытащила из-под журналов чистую тетрадь и быстро написала в верхней части страницы дату и точное время. Ниже появились упоминание исследовательской станции, имя Милены Стояновой, сведения о четырёх фигурах в масках, серебристом знаке на мантиях, снятых изнутри защитных чарах и пропавших сотрудниках. Последней строкой она записала формулировку служебной пометки настолько близко к оригиналу, насколько могла восстановить: «Дополнительные материалы ограничены решением Международного магического Конклава». — Вы обе это подтверждаете? — спросила она, не поднимая головы. — Подтверждаю, — ответила Ноэми. Катаржина посмотрела на аккуратные строки, после чего тоже кивнула. — Да. Именно это мы и видели. Катаржина подошла к окну и посмотрела на тёмные очертания гор, за которыми находились страны, границы и чужие события, до сих пор казавшиеся далёкими от защищённой долины академии. — Возможно, к утру появится официальное объяснение, — сказала Катаржина. Ей самой хотелось поверить в эту возможность сильнее, чем убедить подруг. — Тогда я прочитаю его, сравню с тем, что мы видели, и сама решу, объясняет ли оно произошедшее или только придаёт молчанию официальный вид. В её голосе не было прежней лёгкости. Ламия высушила чернила коротким движением палочки, но закрывать тетрадь пока не стала. Ноэми свернула публикацию. Карта Болгарии сжалась в серебряную точку и исчезла, однако в комнате ещё несколько мгновений сохранялся слабый запах гари, горного воздуха и металла. Текст можно было заменить, изображения — удалить, но эмоциональный отпечаток прежней версии оказался устойчивее слов. Ламия добавила к записи ещё одну короткую строку: «Запах дыма сохранился после обновления». Затем провела кончиком палочки вдоль края страницы, и на бумаге появилась тонкая лиловая линия — архивные чары, которые поблекнут, если кто-нибудь попытается изменить текст или вырвать лист. Только после этого она закрыла тетрадь, убрала её в нижний ящик письменного стола и повернула ключ в замке. — Утром проверю печатный выпуск, — сказала Ламия. — И постараюсь не обвинять международную организацию в сокрытии информации до завтрака. — Очень зрелый подход, — заметила Ноэми. Ламия взяла полотенце и направилась в ванную, а Катаржина вернулась к письменному столу, где её по-прежнему ждал незаконченный текст речи. Чистый лист лежал строго параллельно краю столешницы, будто за время её отсутствия ничто в комнате не успело измениться. Катаржина обмакнула перо в чернила и вывела в верхней части страницы: «Речь от имени выпускников первой ступени». Ниже она написала первую фразу о высокой чести представлять курс перед академией, гостями и преподавателями. Слова получились ровными, грамматически безупречными и настолько подходящими для выпускной церемонии, что могли принадлежать любому человеку, стоявшему на её месте. Катаржина перечитала строку, пытаясь найти в ней хотя бы собственную интонацию, но увидела лишь правильно составленное вступление. Перо остановилось над бумагой, и с его кончика сорвалась маленькая капля, оставившая возле следующей строки тёмную точку. — Начни с того, что мы прожили здесь одиннадцать лет и до сих пор не знаем, как Ноэми удаётся терять вещи в комнате, где они физически не могут исчезнуть, — предложила Ламия из ванной, услышав скрип пера. Ноэми, уже забравшаяся под одеяло, возмущённо приподнялась на локтях. — Мои вещи не теряются. Они находятся в состоянии свободного творческого перемещения. — Именно эту формулировку я и предлагаю включить в официальную речь, — отозвалась Ламия сквозь шум воды. — Думаю, мадам Монтрёй и директор ждут от меня немного другого, — ответила Катаржина, но впервые за вечер улыбнулась без внутреннего усилия. — Не пытайся закончить её сегодня, — посоветовала Ноэми, вновь опуская голову на подушку. — После такого дня твоему мозгу положено хотя бы несколько часов не принимать решений за всю оставшуюся жизнь. Катаржина ещё раз посмотрела на незаконченную строку. Обычно она продолжила бы писать хотя бы до конца абзаца, а затем переписывала текст столько раз, сколько потребовалось бы для ощущения порядка. Сейчас она закрыла чернильницу и положила перо поперёк листа. Оно оказалось немного наискось и нарушило безупречную геометрию стола. Катаржина протянула руку, собираясь поправить его, но остановилась и поднялась со стула. Речь осталась незаконченной, а чернильная точка — неисправленной. Когда Ламия вернулась из ванной, яркий свет над письменными столами уже погас. Под потолком оставались три тёплые сферы, а из-за окна проникало голубоватое сияние ночных садов. Ламия забралась в постель, устроила под спиной две подушки и некоторое время наблюдала, как Катаржина расчёсывает волосы перед зеркалом. Длинные светло-русые пряди стекали по спине и собирались на краю сиденья, каждый раз вспыхивая серебром, когда расчёска проходила сквозь них. — Ты не жалеешь, что согласилась пойти с Теодором? — спросила Ламия. На этот раз в её голосе не было ни насмешки, ни намерения немедленно превратить ответ в предмет общего обсуждения. Катаржина медленно провела расчёской от середины пряди до самых концов. — Нет, — ответила она после короткой паузы. — Просто мне непривычно думать о нём в связи с чем-то, что может изменить наши отношения. Я знаю Теодора с детства. Рядом с ним никогда не требовалось выяснять, кем мы друг другу приходимся. Ноэми повернулась на бок и натянула одеяло до подбородка. — Возможно, именно поэтому тебе сейчас так странно. Не обязательно изменился сам Теодор. Возможно, ты впервые заметила то, на что раньше никогда не смотрела. — Или вы обе придаёте обычному приглашению слишком большое значение, — возразила Катаржина, откладывая расчёску возле зеркала. — Возможно, — согласилась Ноэми. — Это тоже вполне достойная версия. Ламия натянула одеяло на ноги и посмотрела на Катаржину поверх коленей. — Хорошо. Назовём это одним вечером и не станем заранее превращать его ни в начало великой любви, ни в ничего не значащую формальность. Катаржина приподняла бровь. — Вы сегодня обе сговорились не позволять мне заранее определять значение событий? — Мы пытаемся сократить количество решений, которые ты принимаешь до появления самих фактов, — объяснила Ламия. — Это общественно полезная работа. Ноэми тихо рассмеялась в подушку. — Завтра мы снова станем невыносимыми и потребуем подробный отчёт о выражении его лица. Но сегодня можешь спать спокойно. Катаржина покачала головой, однако больше спорить не стала. Одна за другой световые сферы начали тускнеть, реагируя на замедлившиеся движения девушек. Ноэми уснула первой, оставив руку поверх одеяла и так и не сняв с запястья тонкую ленту, которую утром собиралась вплести в волосы. Ламия ещё некоторое время перелистывала журнал, но вскоре положила его на пол рядом с кроватью, не дочитав последнюю страницу. В нижнем ящике её стола едва заметно светилась защитная линия на тетради с записями о Болгарии. За стенами спальни Шармбатон постепенно стихал: закрывались двери галерей, гасли окна учебных залов, а музыка воды становилась слышнее редких человеческих голосов. Катаржина легла позже подруг и некоторое время смотрела на расписной потолок, где бледные созвездия медленно меняли положение вслед за настоящим небом над Шармбатоном. День возвращался отдельными ощущениями, не желавшими складываться в последовательный рассказ: холод ручья между пальцами, тёплое дыхание кобылы возле плеча, металлический привкус болгарской публикации и точное давление Теодоровой ладони на спине. Последнее воспоминание задержалось дольше остальных, и Катаржина перевернулась на другой бок, словно положение тела могло изменить ход мыслей. Обычно перед сном она мысленно составляла план следующего дня, распределяя даже тревоги по порядку срочности. Сейчас список начал возникать сам: библиотека с Ламией, письмо отца, речь, заявление на вторую ступень, подготовка к балу. Катаржина дошла до третьего пункта и остановилась. Ни один из этих вопросов не становился яснее оттого, что она лишала себя сна ради попытки решить его заранее. На столе оставался лист с единственной законченной фразой, рядом лежал погасший коммуникатор с уже отправленным Регине честным ответом, а в шкафу за чарами отвода внимания висело платье, которого никто ещё не видел. Всё это дождётся утра. Сегодня она позволила списку рассыпаться, закрыла глаза и не стала возвращать его обратно. На подоконнике возле открытой створки стояла узкая ваза, в которой Катаржина хранила несколько старых полевых цветов. Их стебли давно побелели от времени, лепестки стали тонкими и ломкими, но она продолжала перевозить их с собой из года в год. Один цветок был перевязан выцветшей голубой нитью. Когда-то этой нитью мать связала небольшой букет, собранный Катаржиной во время одной из их летних прогулок, а позднее девочка сохранила из него единственный стебель. Теперь он почти полностью утратил цвет и выглядел настолько хрупким, что мог рассыпаться от неосторожного прикосновения. Ночной ветер проходил между сухими растениями, заставляя их тихо касаться друг друга. Постепенно потускнела последняя световая сфера под потолком. В комнате остались только голубоватый свет ночного неба, ровное дыхание трёх спящих девушек и тихая песня воды в настенном желобе. Несколько минут ничего не происходило. Занавеска поднималась и опускалась от ветра, сухие цветы едва слышно шелестели в узкой вазе, а далеко в садах перекликались ночные птицы. Затем стебель, перевязанный выцветшей голубой нитью, едва заметно дрогнул. Его сухая поверхность потемнела в одном месте, словно изнутри к ней вернулась влага, и под нитью разошлась тонкая трещина. Вместо пыли из неё показалась крошечная светло-зелёная точка. Она медленно увеличилась, собрала вокруг себя края ломкой оболочки и свернулась в плотную почку. Ни света, ни звука, ни заметной волны магии не последовало. Катаржина не проснулась. В темноте, под выцветшей голубой нитью, на сухом стебле раскрывался первый зелёный лист.