Я вернусь к тебе птицей

Владивосток долго смотрит на удаляющийся порт: пока последние ласточки не делают прощальный круг перед возвращением в гнезда, пока не теряются очертания города, пока не исчезает даже материк. Только тогда Владимир оборачивается назад и, зябко ежась, спрашивает: – Почему не на самолёте? – Обстановка неспокойна, – Токио протягивает ладонь, и Владивосток застывает, только утяжелившееся дыхание выдаёт его напряжение, – случайно сбить мирный самолет, посчитав его военным – понятная ошибка, за которую почти не придётся объясняться. Моей стране тоже выгоден мир. Токио задерживает пальцы на груди лишь на пару мгновений, снимая налипший волосок. Владивосток делает маленький шаг назад. Мог бы спросить – зачем тогда рисковать ради него – но не спрашивает. Токио продолжает молчать. Молчать и улыбаться. И от этой его улыбки становится так не по себе, что Владивосток едва удерживает себя от ухода по надуманной причине. – Вы зря боитесь меня, – Токио будто чувствует: пытается улыбнуться мягче и делает голос глубже, – я надеюсь, мы сможем стать хорошими друзьями. Владимир кивает и протягивает ладонь для рукопожатия. Токио не принимает. – Это европейский жест. В моей культуре приняты поклоны, – Токио наклоняется совсем немного и выжидательно поднимает взгляд на Владивосток, без слов приказывая повторить за собой, – глубина показывает ваше отношение к собеседнику. Скоро вы поймете разницу. Владимир не спорит. – Плохо себя чувствую. Я пойду в свою каюту, – это не вопрос, не синтаксически, но интонации – вопросительно-просящие. Владивосток чувствует себя скованно – кто он здесь? Пленник? Гость? Шут? Где границы того, что Токио разрешит, а что категорически запрещено? Больше всего хочется оказаться дома и обнять портового сторжевого кобеля без имени, которого каждый подзывает на свой лад. Дружок, Тузик, Бобик, даже Мишка – за грозный вид и добродушный характер. Обнять, зарыться лицом в густую шерсть, медленно выдохнуть, отпуская. Когда он вернётся, Дружка не будет. И знакомых капитанов – тоже. – Нет. – Нет? – плечи опускаются, но Владивосток тут же пытается улыбнуться, – хорошо. Нет. Остаюсь. Токио поводит рукой, изящно указывая на трап к нижней палубе. Пропускает вперед и неторопливо идёт следом. Крейсер продолжает движение. – Вы запомните десять слов на японском, потом я провожу вас в каюту, – Токио садится за стол в камбузе и открывает тетрадь на первой страницы. Делает несколько схематичных зарисовок, – watashi или boku: один вариант официальный, второй – повседневный. Anata – вы. – Красиво. – Мой язык? – Токио поднимает свои черные, ничего не выражают глаза, и Владивостоку снова становится не по себе, поэтому он сам для себя предпочитает считать этот взгляд заинтересованным. – Рисунки, – Владимир касается ровной уверенной линии своего лица, – watashi. Потом проводит по надписи под изображением Токио. Всего несколько минут, но какое сходство – и дело не в одежде, не в причёске, не только в них. Само выражение лица. Прорисовка глаз. – Anata. – Правильно, – Токио переворачивает страницу и долго раскрашивает страницу синей ручкой, изображая бушующее море, – umi. Jiyū. Свобода. Tori – птица. Вы чувствуете себя птицей, Владимир? Владивосток не сразу узнает свое имя, исковерканное особенностями чужой речи, и потому не сразу понимает, что Токио ждёт его ответа. – Почему птицей? – отупело переспрашивает, не понимая причин внезапного перехода. Взгляд всё ещё устремлён в тетрадь. Губы шевелятся, повторяя непривычно звучащие слова чужого языка. Токио чуть заметно склоняет голову набок и шипяще вдыхает. – Мне так показалось, – ладонь накрывает ладонь, сжимаясь на короткое мгновение, и тут же снова отступает, – ваша душа – птица. Владивосток качает головой. – Я сомневаюсь в этом, – негромко отвечает, не пытаясь ни отстраниться от прикосновения, ни продлить его, – будь я птицей... Владимир обрывает себя, не закончив, мотает головой и осторожно напоминает: – Я очень устал. Мы можем продолжить? Watachi. Anata. Umi. Галочка, похожая на птицу. Удивительно лаконично на фоне полноты других рисунков. – Птица, – произносит на русском, – tori. Токио издаёт тихий одобрительный звук и вежливо забирает тетрадь, желая дорисовать ещё несколько слов. Владивосток повторяет. Вежливо прощается, используя только что выученные формулировки, и наконец остаётся в одиночестве. Оглядев каюту, Владимир кладёт на койку портфель и садится рядом. Упирает невидящий взгляд в потолок. Собственный жест – не брать вообще никаких вещей – теперь кажется глупым и необдуманным. Даже не переодеться сейчас, а идти до порта – почти сутки. Владивосток вымученно вздыхает и открывает взятый с собой томик стихов, но они, как и тетрадь со словами, вызывают слабое внутреннее отторжение – едва различимую обиду. На Токио – что без причины поставил его в неудобное настроение. На Москву за то, что отдал как ненужную ему игрушку. Отделиться бы, стать самому себе хозяином, да кто позволит. Порт основали русские. И сам Владимир тоже до последнего вздоха русский. Он продолжает бессмысленно смотреть в потолок, прокручивая в голове тревожные мысли, и сознание привычно теряется в размышлениях. Когда раздаётся стук в дверь, Владимир вздрагивает. – Входите. Дверь открывается, но матрос не заходит – замирает в дверном проеме, почтительно склонив голову в поклоне. Потом произносит речь на японском, из которой Владимир разбирает только своё исковерканное название. Матрос говорит чётко, коротко, без единой запинки, даже когда выговаривает длинное сложное Урадзиостоку. – Я не понимаю, – качает головой, выражая своё сожаление. Матрос тут же склоняется снова, на этот раз глубже, и жестом зовёт за собой. — Sumida-sama, – это Владивостоку тоже ничего не говорит, и он вновь пожимает плечами. Тогда матрос перестаёт пытаться внести ясность – просто ведёт за собой, пока они не оказываются перед закрытой дверью. Новый поклон. За последние несколько минут их было гораздо больше, чем Владимир хотел бы видеть – в самом деле, он же не боярин, не князь, даже не адмирал русского флота. Просто город на переферии, о котором почти никто ничего не помнит. – Я рад вас видеть, – Токио задерживает на нем долгий взгляд и коротким отточенным жестом приглашает сесть напротив себя. Комната тонет в полумраке. Приглушенный свет с потолка, низенький столик, соломенные коврики. Владивосток послушно садится на колени. – Надеюсь, – продолжает спокойным голосом, – я не занял ваше время? – Всё в порядке, – Владивосток неловко складывает руки на коленях, остро чувствуя неловкость. Колени скоро начнут болеть, а тело затечет. Два матроса – Владимир не вглядывается в их лица, но, кажется, всё-таки другие, незнакомые ему, бесшумно приносят свернутое в рулон горячее влажное полотенце. Токио промакивает им лицо и руки. Владивосток – без слов повторяет за ним. Воцаряется тишина. – Выпейте со мной сакэ, – поклон Токио больше похож на кивок, но Владимир всё равно прибавляет его к своему мысленному счётчику, – вы должны взять пиалу двумя руками. Затем поставить и налить сакэ мне – это жест ответной вежливости. Потренируйтесь здесь, вдали от чужих взглядов. Владивосток поднимает вопросительный взгляд, спрашивает без слов: мне понадобятся эти умения? Я не окажусь где-то в застенках сразу, как мы ступим на японский берег? Лицо Токио непроницаемо. Он произносит неизвестную Владивостоку фразу на японском: вначале быстро, потом медленно, почти по слогам, и снова замолкает. Владивосток переминается на коленях, пытаясь устроиться поудобнее, потом касается палочек, но натыкается на укоризненный взгляд и поспешно отдергивает ладонь. Тогда Токио произносит ту же фразу в третий раз, и только когда Владимир повторяет за ним, подносит пиалу с саке к губам, делая небольшой глоток. Ужин проходит в молчании – Владивосток старается повторять за Токио всё вплоть до малейшего жеста, чтобы ненароком не нарушить какой-то мелкий ритуал. И всё равно ошибается. – Можно воды? – спрашивает негромко, когда Токио в очередной раз наполняет его пиалу сакэ. Его собственная уже почти десять минут остаётся пустой. – Вода смоет тонкий вкус, – Токио выдерживает паузу перед ответом, показывая своё недовольство, и плавным движением отдаёт кувшин с сакэ. В его голосе нет укоризны, но Владимир легко считывает его по слишком спокойному голосу и ставшим ещё более сдержанными движениям, – пустая пиала – знак неуважения. Если вы не хотите больше пить, оставьте её полной, но не отказывайтесь от угощений. – Простите, – коротко отвечает, не чувствуя за собой вины. Японские традиции ритуальны и полны незначительных для постороннего мелочей. Он просто не успел разобраться. – Ничего страшного, – Токио дарит ему короткую спокойную улыбку и отпивает из пиалы, – у вас будет время всему научиться. Владивосток вымученно улыбается в ответ, стараясь не обращать внимания на затекшие колени и сковавший всё тело давящий дискомфорт. Он пытается сместиться так, чтобы вес тела меньше давил на ноги, и в конце концов он почти решается вытянуть их, наверняка игнорируя очередные правила приличия, когда Токио вдруг откладывает палочки и начинает накрывать тарелочки крышками. Владивосток предпочитает повторить. – Вы хорошо справились, – произносит негромко, но с явно выраженным одобрением в голосе, и Владивосток невольно улыбается в ответ, чувствуя одновременно прилив гордости и стыд, что похвала его пленителя так сильно цепляет его. – Спасибо, – он произносит на японском. Картинка с глубоким поклоном в тетради. Наверное, нужно выразить благодарность как-то ещё, но они сидят и сидят перед столом, поэтому он только сжимает руки на коленях, глядя в пол перед собой. – Вам следует быть спокойнее. Владивосток вздрагивает. Голос звучит совсем рядом с его ухом. Так и есть. Токио поднялся и обошёл стол совершенно бесшумно, его ладонь лежит на плече. Эта привычка – не издавать совершенно никаких звуков – ещё долго будет пугать его внезапным осознанием, что он в зале не один, и уж лучше пусть это будет японская нечисть, чем сами японцы. – Я не собираюсь причинять вам вред, – Владимир поднимает взгляд, и Токио кивком головы приглашает его проследовать за собой, – вы мой гость, а правила гостеприимства бесценны для меня. – Я понимаю, – отвечает только чтобы хоть что-то сказать: постоянно повисающая тишина действует ему на нервы, – спасибо. Токио мягко улыбается ему в ответ и первым выходит из салона, показывая дорогу. Они располагаются в капитанском салоне – небольшом, но по-европейски уютном: кожаные кресла, стол с большой картой Японии и прибрежных морей, закрытый шкаф вдоль стены. И снова, снова, снова всё те же идеалистические пейзажи японской живописи. – Кажется, я утомил вас, – в голосе Токио звучит оттиск сожаления, и Владимир, почти не лукавя, тут же заверяет, что это не так. Утомил не Токио – традиции его страны, в которых нужно разобраться прежде, чем его – и вслед за ним всю Россию – обвинят в отсутствии манер. – Мы так и не представились, – Токио двумя руками протягивает свою визитку, – Наоки Сумида. Вы должны будете называть меня Сумида-сама или господин Сумида. – Я Владимир, — Владивосток не понимает, зачем ему визитка Токио, но послушно принимает, рассматривает несколько секунд и убирает в передний кармашек рубашки, – но вы это и так знаете. – В каждое слово вложен свой смысл, – Токио смотрит на него долгим непроницаемым взглядом, не моргая, – о чем расскажет ваше имя? Владивосток издаёт вымученный смешок. Хозяин востока. Хозяин мира. Смешно, зная, что Москва распорядился его настоящим, а Токио владеет будущим. – Михаил Юрьевич хотел, чтобы я стал ключом к влиянию в тихом океане, – именно Михаил, не Александр: Москва не отпустил бразды правления даже когда перестал быть столицей. Просто сосредоточился на военном деле, – и назвал меня согласно символике своих планов. Токио продолжает молчать, но и Владимиру больше нечего сказать – он не готов даже шутить про происходящее – и в салоне повисает тягостное молчание. – В моей стране есть поговорка: deru kui wa utareru, – когда Токио говорит на своём языке, его интонации неуловимо меняются, а голос становится выше, – гвоздь, который мешается, забивают. Владивосток вымученно кивает, пытаясь улыбнуться. – Я понимаю. Снова повисает молчание. – Простите, – наконец, продолжает, – просто это так глупо, даже унизительно. Токио продолжает смотреть на него. – Владеющий востоком по городу. Владеющий миром по имени. – Тяжёлое имя, – взгляд становится тяжелее, но Владивосток не чувствует ни осуждения, ни насмешки, – возлагает большие ожидания. Вы должны либо подчинить себе мир, либо пасть под его тяжестью. Это звучит пророчеством: страшным, непременно сбывающимся, преследующим в тенях – только зевни, и темнота и одиночество поглотят тебя с головой. – Моим людям сложно произносить иностранные слова, – они громоздкие, неповоротливые, непривычные речи и слуху. Токио слышал, как матрос почти десять минут отрабатывал произношение, прежде чем постучать в дверь, – я назову тебя Кадзума Умибе. Владыка с побережья. Хозяин у моря – но это значение Владивосток примет многим позже, когда вся его свобода ограничится небольшим островом и безграничным — недосягаемым – морем вокруг.