Я вернусь к тебе птицей

Токио не наказывает его за отказ. Не отдаляется. В их отношениях не меняется вообще ничего, и Владимир невольно привязывается сильнее. Это важно: когда тот, кого ты любишь, не стремится подрезать тебе крылья. Он подходит ближе – совершенно бесшумно, научившись не привлекать к себе внимание – и мягко обнимает коленопреклоненного перед богами Наоки со спины. Он не движется, и Владимир не движется тоже, думая о тех, кого любил и кого больше нет на земле: человеческий век до печального недолог, но он всё никак не может выучить этот урок и привязывается к каждому экипажу как к первому. Да и как иначе, когда вы столько времени делите хлеб, досуг и работу. – Я люблю тебя, – негромко произносит, когда Токио находит его ладонь своей и сжимает: это знак. Значит, можно говорить. Значит, он окончил молитву. – Скажи ещё раз. И Владимир послушно повторяет: я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Хоть сотню раз подряд, но Наоки достаточно и двух. И тогда он поворачивается, оставляя на губах Владимира мягкий сдержанный поцелуй. – Я тоже. В доме нет никого, кроме них: время позднее, Масако-сан давно дома, а её отец и подавно не заходит к господину. Его вотчина – сад. В доме нет никого, кроме них, и всё равно Наоки почти не позволяет себе лишних прикосновений до тех пор, пока не закроет плотно окна и двери, оставив лишь один только бумажный фонарик. Владимир развязывает пояс и разводит руками, позволяя хаори свободно соскользнуть с плеч, обнажая светлую кожу. Переступает через ткань, зарывается в волосы вытягивая шпильку, и отросшие пряди черными волнами рассыпаются по плечам. Наоки смотрит. Его внимание: тёмное, пристальное, обжигающее кожу затаённым желанием, ощущается почти физически. Он протягивает руку, мягко касается и тянет к себе, вжимаясь в губы несдержанным поцелуем. Владимир льнёт ближе. Прикосновения ладоней разжигают огненные вспышки удовольствия, будто кожи у него вовсе нет, и каждый раз Наоки касается обнаженных нервов. С губ срывается тихий мяукающий стон – Наоки сцеловывает его с нежностью, с какой касается хрупкого крыла бабочки, освобождая из плена не до конца открытого окна. Владимир касается его пояса, но Наоки мягко отводит его руки и поднимает за голову. Они смещаются. Теперь Владимир лежит обнаженными лопатками на футоне, пока Наоки скользит вниз вдоль его шеи трепетно нежными поцелуями. Он не оставляет следов: это ломает эстетику нетронутости, невинности, за которую он и полюбил его тогда, в самом начале, когда Кадзума-кун ещё был только случайным ничего не значащим русским мальчиком. Шея. Ключицы. Грудь. Рёбра. Внутренняя сторона бёдер. Владимиру не нужно много, чтобы начать дрожать и сжимать губы, стараясь не быть громким. Наоки нравится, когда он громкий. Он касается поцелуями каждой из его самых чувствительных зон, старательно обходя стороной только пах: нет, ещё рано. Пусть покажет себя. Это наслаждение: наблюдать за тем, как его лицо меняется в сладкой муке, как он судорожно вцепляется в футон. Как мечется на грани разрядки, но никогда не заходит за неё – до тех пор, пока Токио не позволит. Наоки снова целует, трепетно касаясь губами губ. Он углубляет его редко, только когда сам уже не может терпеть, когда хочет присвоить, утвердить собственность. Тогда же, иногда, спускается ниже и оставляет совсем крошечную метку на внутренней стороне бедра: там, где не увидят ни свои, ни чужие. И потом долго гипнотизирует эту метку, пожираемый смесью сытого удовлетворения и лёгкого налёта разочарования в собственной несдержанности. Кадзума-кун не заслуживает быть испорченным. Даже если этот яд – следствие страсти. Любви. Комнату прорезает громкий стон, и Владимир тут же прижимает ладонь к губам, пряча его. Нельзя привлекать внимание. Нельзя быть несдержанным. Нельзя. Япония состоит из запретов, часть из которых спадает, когда они остаются наедине. Часть остаётся. Нельзя, чтобы хоть кто-то услышал их удовольствие, и потому Владимир тщетно пытается сдерживаться. До тех пор, пока Наоки не прижимается к нему полностью, обжигая распаленную кожу прохладой шелка и весом его собственного тела. Колено вжимается между ног. Поцелуй лишает кислорода. – Пожалуйста, – шепчет он на японском, уже не сбиваясь на привычную слуху русскоязычную речь, – пожалуйста, не мучай. – Терпение, Кадзума-кун, – Наоки, наконец, развязывает пояс хаори, и Владимир может прикоснуться к нему в ответ, – мудрость рождается из терпения, а спокойствие проистекает из мудрости. Это может казать… Он не договаривает: Владимир прикасается к нему ладонью, заставляя подавиться воздухом, и несколько раз проводит, задерживаясь на потемневшей головке. – Просто возьми меня, – он приподнимается на локте и плавно переворачивается так, чтобы оказаться сверху. Устраивается на бёдрах. Смещает устроившиеся на талии ладони ниже, позволяя сжать: крепко, почти до синяков, но никогда не переходя эту грань, – я больше не могу терпеть. Он не растянут, но это и не важно. Они были вместе только утром, значит, терпеть боль недолго. Да и масло. Слава тем богам, кто придумал сладко пахнущее камелиями и жасмином масла. Первый толчок. Владимир закрывает глаза, пряча поволоку дискомфорта: нет, ему хорошо, хорошо так, как было только с Наоки, как было только в любви и зная, что любим, но вначале всё равно всегда больно. Мышцы сопротивляются вторжению, и только спустя ещё десяток дробных ударов сердца боль превращается в тепло, и разрозненные вспышки удовольствия заполняют сознание. Владимир движется плавно, подстраиваясь под задаваемый Наоки ритм, ускоряется лишь для того, чтобы спустя несколько толчков вновь замедлиться. – Смотри на меня, – негромко говорит Наоки, и Владимир открывает глаза, встречаюсь с ним взглядом. Нежность. Желание. Любование – Господи, какое любование в этих чёрных, будто совсем лишенных радужки, глазах. – Я люблю тебя. Вместо ответа Наоки снова подаётся ближе в поцелуе, и этот безмолвный знак ярче любых слов. Я тоже. Я тоже очень люблю тебя. И когда удовольствие накатывает толчками. Когда ладонь пережимает основание. Когда из груди вместо дыхания вырываются сдавленные просящие стоны, а мысли теряются в желании, Наоки наконец позволяет ему кончить. Пик приходит с контролем. Наоки ускоряется, приподнимается, чтобы быть ближе, одной рукой удерживая себя, второй удерживая Кадзуму от падения. Толчок. Ещё один. Палец очерчивает головку, стирая влагу, и наконец удовольствие изливает себя. Наоки не позволяет отстраниться. Наоборот, прижимает ближе и плавно проводит языком вдоль венки на шее там, где его Кадзума-кун чувствительнее всего. – Ты нужен мне, – он произносит тихо, едва размыкая губы, и только лёгкое тепло дыхания у виска напоминает о том, что это не игра воображения, – я благодарен богам, что тогда настоял на твоём плене. Владимир тихо смеётся ему в макушку. – Я тоже счастлив, – произносит в ответ с тёплой улыбкой, и тут же снова гаснет, – когда не вспоминаю о… Он не заканчивает: не упоминай Господа всуе. Михаил Юрьевич не свят, но так же безраздельно владеет городами необъятного советского союза. – Он далеко. – Я знаю, – поднимается и спешно накидывает на плечи нижеее хаори, – но это не так. Наоки не спрашивает. Владимир не говорит. Просто не знает, как объяснить обострившееся в последние недели постоянное чувство слежки, будто каждое его движение и слово немедленно протоколируется и отправляется на стол к златоглавому. – Извини, – просит, опустив голову. Наоки протягивает руку, поправляет ворот хаори, укрывая плечо, и задерживает ладонь на ткани. – Тебе не за что извиниться. Наверное, это и в самом деле так.