Несущие стены

Драко Малфой. Малфой-мэнор.

      Он стоял на балконе, оперевшись локтями о каменную балюстарду, и заглядывал в затянутое густыми облаками небо. Тучи тяжело и низко провисали над садом, готовые в любую секунду пролиться ливнем на нежные лепестки цветов. Яблони снова и снова гнулись к земле, платиновые волосы развевались и путались.       Он знал это небо.       Это небо не имело ничего общего с мятежным небом над Уилтширом. Это небо было родом из другого места – с плоского, пахнущего йодом и гнилыми ламинариями побережья, где горизонт стирался в одну нечёткую линию без конца и края.       Заливистый, по-человечески злорадствующий, хохот серебристых моевок над головой, тонущий в шуме прибоя. Мокрый песок дюн – медовый в солнечную погоду и глубоко имбирный перед штормом, цепляющийся за обувь. Жёсткий и порывистый ветер, срывающий сухие песчинки и осколки ракушек с гребней дюн и с силой швыряющий их в лицо.       Ты спускаешься по винтовой лестнице в подвал. Мириады высоких стеллажей, ломящихся от разномастных коробок, тонут в тусклом, дрожащем свете свечей. Ты минуешь их и проходишь дальше. Там, в самой глубине – почерневшая от гнили половица. Ты поддеваешь её пальцами, и размокшее дерево остаётся под ногтями чёрными полумесяцами. Внутри – сырая картонная коробка, сплошь покрытая белёсыми разводами соли.       Драко прикрыл глаза, чувствуя, как холод пробирается под рубашку, оставляя на коже поцелуи мурашек.       И ты открываешь коробку.       И ты позволяешь себе вспомнить.

Драко Малфой. Март, 1997 год.

      Библиотека возвышалась над ним замысловатыми лабиринтами книжных шкафов.       Сидя здесь, в самом конце комнаты, ты чувствуешь себя Минотавром. Чудовищем с телом человека и головой быка. Сама мысль об этом должна вызывать отвращение и тошноту. Кровосмешение. Но тебя не тошнит. Потому что Минотавр царствовал в своём лабиринте – загонял в тупики, пронзал рогами, топтал копытами, раздирал на части. И ты – ты чувствуешь в себе ту же силу. Ту же готовность.       Хотя пока умеешь только ошибаться.       Драко утопал в кожаном кресле, держа на коленях пожелтевший фолиант. На обложке, усеянной замысловатыми символами, было выдавлено: «Магия пространственных переходов и пространственные бреши».       Первые две попытки убийства с треском провалились. Проклятое ожерелье вернулось к отправителю чужими руками. Отравленная медовуха досталась не тому. Жалко. Глупо.       Чересчур поспешно – он знал это тогда, знал и сейчас. В Хогвартсе успели начаться пасхальные каникулы. Драко пришлось вернуться в поместье, подражая стаду перепуганных перспективой остаться в замке студентов – лишь бы не выделяться, лишь бы не давать Поттеру, который и без того сверлил его спину параноидальным взглядом, лишнего повода.       А между тем, исчезательный шкаф всё никак не поддавался. Время утекало сквозь пальцы и у Драко не было ни власти удержать его, ни сил хотя бы немного замедлить этот бег.       Тёмный Лорд ждал результата. Тёмный Лорд не прощал разочарований.       Но Минотавра убил Тесей.       Внезапно тяжёлая дверь резко, со скрипом ударилась о стену. Драко замер, прислушиваясь. За стеллажами было не разглядеть, кто вошёл, но интуиция шептала: выдай он себя – ничего хорошего из этого не получится.       Звук несмазанных петель тотчас заглушился в торопливом стуке женских каблуков и размеренных, едва различимых шагах.       — Муфлиато, — произнес знакомый, низкий мужской голос.       Драко не знал этого заклинания, но сразу почувствовал, как воздух вокруг него в мгновение сгустился.       К счастью для него, его укрытие находилось внутри периметра заклятия.       — Северус, я умоляю…       В её голосе, обычно таком гордом и надменном, сейчас слышалось лишь отчаяние. Мама захлебывалась слезами.       — Возьми себя в руки, Нарцисса, — холодно отозвался Снейп. — Я напоминаю, что стены этого дома теперь имеют достаточно ушей и даже глаз. Истерикой ты не поможешь ни себе, ни ему.       Драко затаил дыхание. Под кожей, в области сонной артерии, бешено забился пульс.       Кому ему? Отцу?       — Я больше так не могу, Северус, — зашептала она. По приглушённости разговора было понятно, что мама заткнула себе рот рукой. Драко сглотнул. — Мой сын… Мой единственный сын… Я не могу на это смотреть. Мой мальчик… Он бледный как смерть, он не спит, он почти перестал есть. Это поручение убьёт его быстрее, чем это сделает Тёмный Лорд.       Повисла тяжёлая пауза, в которой были различимы лишь короткие всхлипы. Драко смотрел туда, где, если верить звукам, стояла мама, и не моргал.       — О чём ты хотела попросить, Нарцисса?       Мама пару мгновений пыталась что-то сказать, но постоянно прирывалась, давясь вздохами.       — Северус, я умоляю тебя… Увези его.       — Увезти? — спросил Снейп. — Куда, изволь спросить?       — На побережье! — сказала мама и голос её граничил с безумием. — На север, там старый коттедж! Северус, пожалуйста, всего на пару дней… Ему нужно просто выдохнуть, прийти в себя…       — Ты предлагаешь мне рисковать положением ради нелепой поездки на море? — прервал Снейп. — Это невозможно.       — Нет-нет, всё не так… Выслушай! — мама сделала шаг. — Если его разум прояснится… Если он перестанет паниковать, Северус, может, он найдет решение? Может, у него получится? Я не могу смотреть, как он…       Мама охнула и замолчала, но через секунду рыдания зазвучали снова.       — Его исчезновение сейчас вызовет только ненужные подозрения. Беллатриса не спускает с него глаз. Тёмный лорд воспримет это как попытку побега.       — Ты обещал мне, Северус! Ты клялся!       — Я помню о своих обязательствах.       — Это не просто обязательства, — сорвалась мама. — Это Непреложный Обет.       Она говорит: Непреложный Обет – и от этого комната как будто сжимается. И ты себя чувствуешь таким маленьким. Комната сжимается до размеров кресла, в котором ты сидишь, потом – до размера твоей собственной пульсирующей головы, потом – до размера этих двух слов, и дальше сжиматься уже некуда.       И ты себя чувствуешь маленьким-маленьким.       — Ты поклялся своей жизнью, что будешь присматривать за ним! — продолжала мама. — Что защитишь его. Что поможешь ему выполнить волю Тёмного Лорда. Ты должен… Ради своей клятвы. Дай ему шанс! Помоги ему!       Глядя прямо перед собой, видя лишь мутные, расплывающиеся очертания комнаты, он вдруг понял, что горько плачет.       Слёзы беззвучно стекали по щекам и тяжелыми каплями срывались с подбородка, впитываясь в страницы и там, где падали, бумага темнела уродливыми кляксами.       — Встань, Нарцисса. Послушай меня, — устало произнес Снейп. — Если представится возможность… если я найду безупречный предлог, не вызвав ни малейших подозрений у Тёмного Лорда, тогда я помогу ему.       — Северус, ах, Северус… Спасибо!       — Но это не решит проблему, — сказал Снейп. — Отдых не превратит твоего сына в убийцу. И Исчезательный шкаф не починится сам собой. Я постараюсь выполнить твою просьбу, но не смей надеяться на чудо.       — Я просто… я хочу, чтобы он выжил, — прошептала она.       — Приведи себя в порядок, — бросил он напоследок и отменил заклинание, громко хлопнув дверью библиотеки.       Мама осталась одна. Драко слышал её тихий плач ещё несколько минут, прежде чем она, собравшись с силами, покинула комнату.

***

      И возможность действительно представилась. Причем неожиданно быстро.       Спустя пару дней Снейп распахнул дверь комнаты, схватил его за запястье и повёл по коридорам, затем вниз – в гостиную. Драко не вырывался, не пытался возражать или спрашивать о чём-либо. Он всё понял и без объяснений.       Свет камина резал глаза, вырывая из темноты бледное безгубое лицо и немигающие алые глаза. Во главе стола, в кресле с высокой спинкой – прежде отцовском, сидел Тёмный Лорд. Это место он присвоил себе так же легко и быстро, как присвоил и всё остальное в этом доме. Нагайна лежала у его ног плотными, маслянисто-блестящими кольцами; её узкая голова качнулась в сторону Драко, стоило тому переступить порог.       — Драко, — произнес Волдеморт. Голос был высок и звонок. — Подойди.       Драко шагнул вперед. Ноги слушались плохо, будто чужие, будто пришитые от тряпичной куклы. В этом доме встречаться со змеиными вертикальными зрачками не осмеливался никто.       Волдеморт молчал. Молчал так долго, как молчал обычно перед тем, как назвать за столом имя очередной жертвы и бросить её Нагайне, что Драко потерял всякую уверенность в том, чего ждать.       — Ты дрожишь, — сказал наконец он. — Скажи мне, почему.       — Я… — Драко мельком взглянул на свои руки, опущенные вдоль тела; они действительно подрагивали. — Простите, мой Лорд.       — Я не спрашивал сожалеешь ли ты. Я спрашивал – почему.       Драко промолчал. По спине скатилась холодная капля пота.       — Вот видишь, — тихо произнес Волдеморт, будто обращаясь и не к Драко вовсе, и протянул длинные костлявые пальцы к змее у ног, нежно – если он и был способен на что-то подобное, то только на это – поглаживая перламутровые переливы чешуи. Дурной знак. — Твой отец тоже не находил ответов, Драко. Особенно в Отделе Тайн.       Он поднял глаза.       — Люциус сейчас гниет в Азкабане. А я вынужден каждый день видеть его лицо на твоих плечах. Ту же бледность. Ту же дрожь. Это утомляет меня Драко. Ты меня утомляешь.       Волдеморт слегка склонил голову, безгубый рот тронула тень того, что у него сходило за улыбку.       — К счастью для тебя, — продолжил он. — Северус находит меня утомлённым чаще, чем мне бы хотелось признавать, и потому имеет обыкновение предлагать решения. На этот раз решение показалось мне занятным.       Драко взглянул на Снейпа – тот стоял неподвижно у стены, и лицо его, как обычно, не выражало ровным счётом ничего.       — Мой Лорд? — тихо спросил Драко.       — Я замечал, что ты слишком привык полагаться на других. Твои мать с отцом так долго оберегали тебя от последствий твоих же ошибок… Любовь ослепляет, не так ли? Она потворствует слабости. Я намерен исправить их упущение. Ты отправишься на северное побережье на семь дней и семь ночей. Абсолютно один. Без палочки и без единого шанса на помощь.       Он неторопливо поднялся из кресла и Нагайна тотчас соскользнула следом, огибая его ноги широкой петлей.       — Я нахожу идею элегантной сразу в двух отношениях, — он подошёл ближе; Драко заставил себя не отступить, хотя каждый мускул тела молил об обратном. — Если одиночество и голод сделают то, чего не сумели сделать полгода моих указаний – ты вернешься годным закончить работу. Твоя семья вернёт себе то, что растеряла из-за отца. Или хотя бы то немногое, что я сочту нужным ей вернуть.       Он остановился на расстоянии вытянутой руки.       — А если нет… — его зрачки сузились в тонкую полоску. — То, по меньшей мере, семь дней я буду избавлен от необходимости созерцать твоё присутствие. Скажи мне, Драко: разве это не было бы облегчением? Для нас двоих?       — Да, мой Лорд, — прошептал Драко.       — Вот видишь, — Волдеморт удовлетворённо кивнул. — Я в выигрыше при любом исходе. Так всегда выглядит по-настоящему разумный расчёт.       — Вы правы, мой Лорд.       — Разумеется, — сказал он. — Я не намерен полагаться на честное слово Малфоя – ваша семья в последнее время слишком… девальвировала это понятие, чтобы я делал вам подобное одолжение.       Драко опустил взгляд на носки собственных туфель.       — Северус.       — Да, Мой Лорд, — Снейп оторвался от стены и подошёл, движения у него были короткими и лишёнными всякой суетливости.       — Ты будешь Связующим.       — Как прикажете. Протяни руку, Драко.       Драко повиновался. Волдеморт взял его за руку. Неестественно бледные пальцы сомкнулись, острые ногти впились в его запястье, так глубоко, будто ещё секунда, и они проткнут кожу.       — Обещаешь ли ты, Драко Малфой, — начал Волдеморт, и голос его сделался почти нараспев. — отправиться в одиночестве на северное побережье и провести там семь дней и семь ночей без чьей-либо помощи?       — Обещаю.       Тонкая нить пламени, тёмно-золотая, сорвалась с конца палочки Снейпа и обвилась вокруг сомкнутых рук.       — Обещаешь ли ты не покидать назначенное место и не искать связи ни с одной живой душой до истечения срока?       — Обещаю.       Второй язычок огня лёг поверх первого.       — И обещаешь ли ты принять любой исход этого испытания без ропота и без попытки уклониться от последствий?       — Обещаю, — выдохнул Драко.       Третий виток, ярче двух предыдущих, приземлился на их руки и на долю секунды вспыхнул ярко-белым; Драко зажмурился, ощутив, как жар лизнул запястье.       Когда он открыл глаза, остался только слабый след тепла, там, где только что горел огонь.       Волдеморт не попрощался. Он просто развернулся и вышел, не оглянувшись, а Снейп остался. Некоторое время он молча изучал Драко. И ничего не выдавало того, что происходило сейчас у него в голове.       — Собирайся, — сказал он наконец. — Отправишься на рассвете.

***

      Северное море не пощадило ничего мягкого; тысячелетиями оно вымывало податливые залежи известняка, ила и глины, пока на свет не проступил угольно-черный костяк долерита.       Оказалось, что освобождённый монолит берег для моря один-единственный изгиб – и в этот изгиб легло имя: Эмблтон Бей. Там, где берег вздымался круче всего, на вершине самого мрачного скалистого выступа гордо серели руины замка Данстанборо. Своей золотой дочери, чья судьба была скреплена браком с влиятельным чистокровным магом, Друэлла Блэк оставила в приданое секрет.       На самом краю земли, притаившись на продуваемом солёными ветрами побережье, стоял одинокий морской коттедж. Он был надёжно укрыт чарами Фиделиус – стёрт со всех карт мира и вычеркнут из чужой памяти. Этот невидимый дом стал для леди Малфой молчаливым даром материнской любви. Первый день он провёл, в основном, обходя одну комнату за другой, пересчитывая всё, что можно было пересчитать.       Девять футов кирпичных красно-коричневых стен – неприступных для ветра даже после десятилетий простоя.       Одна высокая остроконечная крыша без единой прорехи. Ровно один исправный камин. И рядом, словно брошенная только вчера, нетронутая связка сухих дров, заботливо оставленная прежними хозяевами.       Дюжина чехлов на мебель, белых и плотных, под которым обнаруживалось то кресло, то клавесин, то резной буфет полный посуды. Одна ванная комната с потрескавшимся от старости краном, из которого после долгих уговоров всё же полилась вода. И десятки, а может сотни, тусклых портретов вдоль стен, с которых сквозь сон на него равнодушно взирали забытые родственники.       Пересчитать нельзя было только пыль, которая лежала повсюду ровным слоем.       Ко второй половине дня Драко перестал так отчётливо слышать однообразный шум прибоя, а вид за окном изменился. Вода ушла, обнажая широкую полосу мокрого песка, испещрённую лужами и водорослями, и россыпь чёрных глыб, тянущуюся до самых скал под руинами замка на мысу.       Он вышел на улицу, не особо раздумывая. Оставаться в четырёх стенах наедине с собственными мыслями было невыносимо – уж лучше всё то же самое, но под открытым небом, где чувствуешь себя почти свободным.       На улице было холодно. Порывы морского ветра зло трепали воротник и заставляли глубже прятать в карманы окоченевшие пальцы. Драко, не найдя лучшего способа выразить своё раздражение, с силой пнул подвернувшийся под ногу камень.       Он выругался вслух и прошёл дальше – выше линии отлива, туда, где утреннее солнце успело подсушить траву и мелкие камни.       Вперемешку с обычной галькой попадались другие – угловатые, неровные, тёмно-серые, кое-где тронутые белесой, будто меловой корочкой. Один из таких камней был расколот и лежал прямо у него на пути. Драко присел на корточки и поднял половинку. Скол внутри отливал почти чёрным блеском.       Он вспомнил обрывок детской книжки про незадачливого мага, спасавшегося от келпи после того, как шторм поглотил его палочку. Может, это подсказывало: камни способны дать искру. А может, просто отчаяние.       У него не было ни малейшего понятия, как это делается на самом деле.       Но он подобрал ещё один такой же потемнее, поувесистей, и сунул оба в карман мантии, где они принялись стучать друг о друга при каждом шаге.       Есть в доме было нечего – голод второго дня погнал его к воде. Драко обнаружил, что отлив повторился и на следующий день. Море, оказывается, подчинялось какому-то расписанию.       На этот раз он пошёл не вдоль кромки, а вглубь, туда, где отступившая вода оставила после себя сад из камней.       Кое-где камень выгибался чашей, и вода в ней не высыхала даже после отлива. Он заглянул внутрь и заметил, как на дне что-то шевелилось: крошечный краб суетливо скрылся под камнем, а по стенкам чаши плотными гроздьями лепились мидии.       Он прикоснулся к одной пальцем, и та резко захлопнулась.       Драко оглянулся: чуть дальше несколько чаек то и дело что-то склёвывали, разбивали и глотали. Через минуту они улетели, оставив на камне горстку разбитых пустых раковин. Стараясь не думать о том, что делает, он с ощутимым усилием отломил одну, а затем вторую и третью, обрывая тонкие, похожие на паутину нити, которыми они цеплялись за камень. Набралось прилично. Драко прижал их полами мантии к себе и пошёл обратно.       Он сидел на корточках у холодного очага, в комнате быстро темнело, а с темнотой приходил и холод. Раз за разом Драко получал бессмысленный стук, не порождавший ничего, кроме звона в ушах и растущей злости. Затем он попробовал действовать иначе – чиркать одним камнем по острому ребру другого. На третий или четвёртый раз мелькнула крошечная, мгновенная вспышка и тут же погасла, будто её и не было.        Пальцы онемели от холода и ссадин, спина затекла от неудобной позы, а искры, те немногие, что вообще получались, гасли так и не долетев до горстки сухой травы, что он натаскал заранее, либо падали мимо, в холодную золу.       Он дал себе последнюю попытку, но на этот раз искра легла ровно туда, куда нужно.       Дрогнула тоненькая нить дыма.       Сначала Драко замер, боясь спугнуть её неосторожным движением, а затем рухнул на колени рядом с очагом и принялся осторожно и коротко раздувать едва живой огонёк с таким упорством, с каким прежде не делал ничего. Огонёк разгорался; сначала перекинулся щепу потолще, потом на дрова. По стенам гостиной наконец расползся тёплый свет, вместо серых сумерек.       Драко, глядя, как пламя жадно облизывает поленья, не сразу заметил, что впервые за два дня больше не мёрз.       Готовка заняла не больше пяти минут. Драко свалил мидии прямо на угли и стал ждать, пока молюски, один за другим, не раскроются сами. Он вытаскивал их чугунной кочергой, обжигая пальцы, и ел прямо так, горячими, отдающими дымом и солью, даже не пытаясь придать этому видимость приличной трапезы. Было почти сносно. Во всяком случае, куда лучше, чем сырыми.       Дни потекли по одному и тому же руслу: отлив – камни – мидии или редкий краб – огонь, который на третий раз давался уже легче, и голод, который ненадолго отступал, чтобы вернуться на рассвете с новой силой.       Хуже всего было по ночам. Спал он тревожно.       Снова и снова сны отправляли его в Малфой-мэнор. В гостиную, где перед камином сидела мама, сжимая в руках тяжёлый серебряный канделябр.       — Он идет, — сказала она. — Он поймёт, что я предала его, Драко. Ты знаешь, что он со мной сделает? Ты знаешь. Ты же не дашь ему меня убить?       — Нет.       — Тогда давай меня обезобразим. Чтобы он меня не узнал.       Мама протянула ему канделябр.       — Как?       — Ударь меня им по лицу, когда я скажу «давай».       — Я не могу.       — У тебя нет выбора, — отрезала она. — Сейчас всё в твоих руках, сынок. Если ты этого не сделаешь, то, когда ты уйдёшь, я всё расскажу ему сама. И тогда он убьёт нас всех. И тебя тоже.       Мама достала свой любимый белый платок из плотного шелка с вышитой буквой «М», легла на пол и накинула ткань себе на лицо.       Драко взвесил канделябр в руке.       — Ты скажешь, когда хватит? — его голос сорвался. — Честное слово?       — Честное слово, сынок, — тепло донеслось из-под шелка. — Давай.       Он ударил.       — Сильнее, — скомандовала мама.       Он снова ударил.       — Ещё.       Кровь проступила сквозь ткань – вышитая буква «М» стремительно стала багровой.       — Ещё, — вновь сказала мама. У неё больше не было ни носа, ни губ, чтобы выговорить это слово как следует.       Его пальцы скользили в крови, но он продолжал раз за разом опускать канделябр. Он бил и ждал. Ждал обещанного слова. Ждал, когда она скажет «хватит».       Но из-под кровавого платка больше не доносилось ни звука, кроме влажного чавканья.       — Мама?       Драко открыл глаза, перевесился с дивана и его вырвало на пол одной лишь горькой, желчной водой, потому что рвать было больше нечем. Он лежал так ещё несколько минут, не в силах подняться, вытирая рот тыльной стороной ладони. В свете огня он сумел разглядеть её. Узкая, костлявая, с проступившими венами и обломанными ногтями. Неузнаваемая.       Если счёт дней не сбился, а уверенности в этом не было, то сегодня был седьмой день. Драко стоял на берегу в бледном свете вечера. Был пик прилива: вода за полчаса поднялась туда, где начинала расти трава.       Там, вдалеке, откуда на него уже наползали тучи, за много миль холодной воды, по всем прикидкам, был Азкабан.       И был отец.       Он представил его так отчётливо, будто их не разделяло расстояние. Узкая холодная камера. Решётка, с рыжими, ржавыми от сырости пятнами. Мужской силуэт в углу, на голом полу, подтянувший колени к груди и спрятав в них лицо.       Ближе.       Острые плечи. Свалявшиеся и слипшиеся от грязи волосы. Дрожащая спина, с чётко очерченными позвонками.       Ближе.       Фигура подняла голову.       И это было его собственное лицо. Сухое, со втянувшимися щеками и обескровленными губами, оно смотрело на него с той же пустотой, какая, должно быть, жила сейчас и в глазах Люциуса. Но это был Драко. Не через двадцать и даже не через десять лет, а уже сейчас. Возможно ли, что разница между побережьем и камерой Азкабана – это всего один день? День, когда все они проиграют.       По соседним камерам, вдоль всего коридора, такие же камеры и в них – Крэбб, Гойл, Пэнси, Забини, Нотт. Все они.       Дело не в том, выиграет Тёмный Лорд или проиграет. Умрёт Дамблдор или останется жив. Починится ли Исчезательный шкаф или останется в Выручай-комнате. Ничего из этого не имеет значения. Путь один, и он никак не зависит от того, справишься ты с заданием или провалишь его. Ты можешь выполнить его безупречно, так, как и мечтал, и путь всё равно ведёт туда же. Все, кто на нём стоит, рано или поздно оказываются на одном и том же острове, окружённом одной и той же водой. Ты не исключение. Ты никогда им не был.       Путь один, и он ведёт тебя вглубь Северного моря.       Он заметил, что стоит в воде по щиколотку, лишь когда туфли, окончательно пропитавшись водой, перестали сопротивляться её напору.       Он сделал шаг. Затем ещё один. Со стороны горизонта на берег несло штормовые волны, обессилившие по пути к берегу, но всё ещё достаточно сильные, чтобы вымывать песок из-под ступней, а затем швырять его обратно, глубже погребая ноги.       И с каждым шагом почему-то становилось легче думать, что можно просто продолжать вот так и дальше – пока ледяная вода не сомкнется над головой.

Драко Малфой. Малфой-мэнор.

      Если в его жизни и был миг сомнения – такой единственный миг, когда можно было выбрать нечто совершенно иное от того пути, которым он в итоге пошёл, то это был именно он.       Тогда он был уверен, что навсегда покинул те злополучные воды, что переступил через эту минуту и оставил её позади. Что жизнь идёт своим чередом. Настолько, насколько вообще может идти своим чередом жизнь человека, отмеченного всем тем, чем был отмечен он.       Но сейчас, стоя на балконе поместья, он вдруг начал подозревать совершенно иное.       Что всё это время, воображая себя где-то в другом месте – в зале Визенгамота, за столом с адвокатом, в опустевшей малфоевской гостиной, он всё это время был только там. На заливе Эмблтон-Бей. По пояс в воде.       Не дойдя до глубины. И не дойдя до берега.