Ложь - имя моё

На исходе третьей недели глухого, томительного ожидания в камере, когда последние капли химрингского мируворэ были допиты, а душный воздух Ангбанда вновь стал казаться невыносимо тяжелым, Саурон вернулся в свою вотчину. Балроги, чье пламя за эти дни заметно поутихло от постоянного страха перед гневом владыки, грубо выволокли всех троих пленников в темные коридоры и потащили в пыточную. Алькарина уложили на массивный деревянный стол, намертво затянув кожаные ремни на его щиколотках, плечах и бедрах. Эленорэ подвесили к свисающей с потолка цепи за оковы на запястьях, так чтоб он едва касался холодного каменного пола пальцами ног. Авари же прислонили к дальней стены, фиксируя кандалами крайне аккуратно — его руки просто подняли на уровень плеч, согнув в локтях, и защелкнули оковы на запястьях, следя, чтобы грубое железо не повредило кожу. Саурон стоял в тени у жаровни. Майа был одет безупречно, в свои привычные, дорогие темные одежды. Но когда он сделал шаг вперед, в тусклый свет факелов, эльфы увидели то, что много раз видели в шахтах, после орочьих наказаний за недостачи. Когда избитых рабов снова выгоняли работать, а те вставали и шли, скрывая боль, чтоб избежать новых издевательств. Гортхаур двигался скованно, осторожно, стараясь лишний раз не сгибать спину и то и дело замирая на месте, будто от пронзавшей его судороги. От него почти неуловимо несло тяжелым, солоноватым запахом темной, запекшейся крови, который никакие благовония не могли заглушить. Саурон силился скрыть, насколько сильно страдает от нанесенных ему Владыкой увечий, однако по его движениям — если знать, куда смотреть — все было понятно без слов. Мелькор оставил своего первого помощника истерзанным, и, очевидно, запретил ему исцелять себя. И в злую, изощренную насмешку отправил допрашивать пленников именно в таком виде. Владыка пожелал, чтобы даже ничтожные рабы видели своего палача наказанным, злорадствовали его боли и жестокому унижению. Горящие желтым пламенем глаза Тху впились в стоявшего у стены авари ненавидящим, испепеляющим взглядом. Однако прикоснуться к нему он не смел. — Я буду кромсать их на твоих глазах, — тихо, но скрежеща зубами от ярости, процедил Гортхаур, указывая тонким пальцем на подвешенного Эленорэ. — Ты будешь смотреть на каждую каплю их крови. Хотя ответы, нужные мне, ты отдашь сам. Отдашь всё, что скрываешь. Эленорэ, висящий на цепях под потолком, и Алькарин, прижатый к столу, нашли глазами друг друга. Осанвэ не было, но они и так без слов понимали друг друга. В их душах, иссушенных страхом и пытками, шевелилось темное, острое злорадство. Они радовались боли Гортхаура, жадно ловя каждое его скованное движение и тяжелый вздох. Пожалеть его — сейчас, посреди пыточной — никому из них не пришло бы в голову даже в самом страшном бреду. Но вместе со злым торжестом в мысли эльфов просочилась ядовитая горечь. Они переглянулись сквозь полумрак допросной, встречаясь глазами. Короткий, тяжелый взгляд безмолвно передал всё их общее, испуганное откровение. «Мы радуемся боли врага... точно так же, как орки всегда радовались нашей боли в шахтах. А ведь это даже не мы отомстили ему. Это Мелькор его так отделал, пусть косвенно тут и есть заслуга нашего авари. Мы никогда не могли понять, как твари Врага могут упиваться чужими страданиями. А вот сейчас... боли Тху — радуемся сами. Совсем как орки. Какая же гадость».