Цена кристальных глаз

Утренний холод в ванной комнате казался почти осязаемым. Он лип к подошвам босых ног, поднимался от кафельного пола и оседал мелкой дрожью на лопатках. В полумраке, едва рассеиваемом тусклой, желтоватой лампочкой над раковиной, пахло сыростью, мятной зубной пастой и мыльной пеной. Антон стоял перед зеркалом, вглядываясь в своё отражение сквозь чуть запотевшие стёкла очков. На его лице, прямо под скулой и на брови, застыли немые свидетельства вчерашнего кошмара: тёмные, багрово-синие кровоподтёки, стянутые тонкой, сухой корочкой. В правой руке он сжимал пластиковый тюбик тонального крема, который накануне со скрипом выпросил у сестры. Крем был холодным, густым и пах химической цветочной отдушкой. Выдавив на указательный палец жирную, бежевую каплю, Антон робко прикоснулся к повреждённой коже. Боль тут же отозвалась резким, колющим импульсом где-то в районе виска. Он попытался размазать крем пальцем по щеке, как делал это обычно с обычным увлажняющим кремом после бритья. Но плотная текстура тонального средства вела себя капризно и враждебно. Вместо того чтобы слиться с кожей и скрыть уродливые пятна, крем собирался в неровные, жёлто-серые полосы. Он подчёркивал каждую шелушинку, забивался в мелкие складки у крыльев носа и ложился на синяки грязной, неестественной маской. Чем усерднее Антон тёр кожу, тем сильнее она краснела, а уродливые разводы становились только заметнее. — Чёрт, — сквозь зубы процедил он, чувствуя, как к горлу подкатывает бессильная, удушливая ярость. Мир в зеркале двоился и плыл. Тональный крем забился под ногти, испачкал воротник чистой школьной рубашки, но так ничего и не скрыл. Избитое лицо по-прежнему выглядело жалко и уязвимо. Если он придёт в школу в таком виде, Пятифанов и его банда мгновенно поймут, что их вчерашнее воспитание оставило глубокий след. А этого Антон допустить не мог. Оставив тюбик на краю раковины, он быстрыми, нервными шагами направился по тёмному коридору к комнате сестры. Антон коротко, нетерпеливо постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, толкнул её плечом. Оля лежала на кровати, уткнувшись в телефон. На ней был просторный домашний кардиган, а светлые волосы были небрежно заколоты на затылке большой пластиковой крабовой заколкой. В комнате пахло её любимыми духами с нотками ванили и сухих листьев. Увидев брата, она приспустила экран телефона и удивлённо приподняла брови. — Оль, я не понимаю, — Антон остановился посреди комнаты, безнадёжно разведя руки в стороны. — Что я делаю не так? Эта штука, — он указал на лицо. — Она вообще не работает. Я только хуже сделал. Оля внимательно посмотрела на его лицо, на котором бежевые разводы тонального крема соседствовали с багровыми синяками, и тяжело, по-взрослому вздохнула. Она отложила телефон на тумбочку и поднялась с кровати. — Господи, Тоша. Ну кто же так красится? — она подошла ближе, мягко коснулась пальцами его подбородка и повернула его лицо к свету, льющемуся из окна. — Ты его просто размазал, как гуашь по бумаге. Конечно, у тебя всё скаталось. — А как надо? — раздражённо спросил Антон, поправляя съехавшие на кончик носа очки. — Во-первых, — Оля загнула один палец, глядя ему прямо в глаза с напускной строгостью учителя. — Тон нужно вбивать, а не размазывать. Лёгкими, похлопывающими движениями. Спонжем или хотя бы подушечками пальцев. Так он ложится ровно и сливается с кожей, а не лежит сверху маской. Антон недовольно хмыкнул, но продолжил слушать. — Во-вторых, — Оля загнула второй палец. — Перед тем как наносить тон, кожу нужно подготовить. Использовать праймер или хотя бы хороший увлажняющий крем. Без этого сухие участки и твои, — она запнулась, деликатно не называя синяки синяками, — твои повреждения просто впитают всю влагу из тональника, и он скатается в первую же половину дня. — И это всё? — с надеждой спросил он. — Нет, не всё, — Оля заговорщически улыбнулась. — В-третьих, после того как ты нанёс тон, его нужно зафиксировать пудрой. Прозрачной, рассыпчатой. Чтобы убрать жирный блеск и запечатать крем на лице. Иначе от первого же прикосновения или ветра всё твоё художество поплывёт. Антон закатил глаза настолько сильно и картинно, что они, казалось, действительно едва не выпали из орбит. Он шумно выдохнул сквозь нос, выражая всё своё мужское презрение к этим сложным косметическим ритуалам. — Боже мой, — простонал он, роняя голову на грудь. — Да вы, девочки, слишком заморачиваетесь! Это же просто крем! Сделай это за меня, пожалуйста, Оль. Я сейчас себе всю кожу содрал, пока пытался это стереть. Оля звонко, искренне рассмеялась. Этот смех, тёплый, домашний, мгновенно разрядил скопившееся в комнате напряжение. — Ладно, горе-визажист, садись на стул, — она легонько подтолкнула его к своему туалетному столику. — Так уж и быть, спасу твою репутацию. Но с тебя сегодня мытьё посуды после ужина. — Идёт, — облегчённо выдохнул Антон, опускаясь на мягкий стул. Оля подошла к процессу со всей серьёзностью. Она достала из своей косметички несколько баночек, мягкий круглый спонж, который Антон мысленно назвал яйцом, и пушистую большую кисть. — Сними очки, — скомандовала она, мягко убирая его руку, когда он попытался сделать это сам. Мир вокруг Антона мгновенно потерял чёткие контуры, превратившись в мягкое, расплывчатое акварельное полотно. Он закрыл глаза, полностью доверяясь сестре. Он чувствовал, как её тёплые, нежные пальцы мягко касаются его лица, нанося прохладную, гелевую текстуру праймера. Крем приятно холодил горящую после вчерашних ударов кожу, успокаивая зуд и стянутость. Затем послышался мягкий, шлёпающий звук. Оля начала наносить тональный крем влажным спонжем. Движения её рук были быстрыми, ритмичными и очень деликатными. Она аккуратно, миллиметр за миллиметром, вбивала пигмент в его кожу, уделяя особое внимание местам возле брови и под глазом. Антон чувствовал лёгкие, почти невесомые прикосновения спонжа, которые не причиняли боли, в отличие от его собственного грубого трения. Оля работала молча, сосредоточенно дыша ему в лицо. От неё приятно пахло домашним уютом и чистотой. — Так, теперь пудра, — прошептала она. Антон почувствовал, как его лица коснулось облако чего-то сухого, прохладного и невесомого. Пушистая кисть мягко прошлась по его лбу, носу и щекам, оставляя после себя ощущение абсолютной сухости и бархатистости. — Ну вот и всё. Надень очки, посмотри, — Оля похлопала его по плечу. Антон нацепил очки на переносицу и моргнул, привыкая к вернувшейся резкости. Он посмотрел в круглое зеркало на столике сестры и замер от удивления. С его лица исчезли все следы вчерашней драки. Синяки, ссадины, покраснения – всё было надёжно скрыто под ровным, естественным слоем тона. Кожа выглядела чистой, матовой и совершенно здоровой. Он действительно выглядел как новенький, словно и не было того тёмного тупика за гаражами, яростных ударов Пятифанова и грязной земли под ногами. — Офигеть, — тихо проговорил Антон, бережно касаясь пальцем своей щеки. Тон не ощущался на лице, не лип и выглядел абсолютно естественно. — Оль, ты просто волшебница. Спасибо тебе огромное. — Обращайся, — улыбнулась она, убирая кисти обратно в стаканчик. — А теперь беги завтракать, а то мама уже вовсю гремит тарелками. Антон поднялся, поправил воротник рубашки и пошёл на кухню. Там вовсю кипела жизнь. Воздух был наполнен умопомрачительным, тёплым ароматом свежего теста, плавленого сыра и поджаристой ветчины. Мама стояла у плиты, аккуратно доставая из тяжёлой вафельницы очередную золотистую, пышную вафлю, из краев которой аппетитно вытекал и пузырился сыр. — Доброе утро, мам, — тихо сказал Антон, проходя к столу. Карина повернулась к сыну, держа в руках лопатку. Её лицо мгновенно напряглось. Она вглядывалась в его лицо с тем самым щемящим, сочувственным выражением, которое появилось у неё ещё вчера вечером. Даже сквозь безупречный макияж Оли материнское сердце угадывало скрытую под ним боль и припухлость. — Доброе утро, Антоша, — её голос прозвучал тихо, сдавленно. Она положила горячую вафлю на тарелку и сделала шаг к нему. — Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится? Может, ты всё-таки останешься сегодня дома? Я напишу записку в школу, скажу, что у тебя поднялась температура. Тебе нужно отлежаться, сынок. Антон подошёл к чайнику, налил горячую, ароматную заварку себе и Оле, разбавив её кипятком. Пар поднялся над чашками плотным, душистым облаком. Он поставил чашки на стол и посмотрел на мать твёрдым, непреклонным взглядом. — Нет, мам. Я пойду. Со мной всё в порядке, правда. Оля сделала чудо, видишь? Ничего не заметно. Карина грустно покачала головой, понимая, что переубедить сына не удастся. В его глазах горело то самое упрямство, которое он унаследовал от отца. — Ох, Антон, — вздохнула она, возвращаясь к плите. Она начала быстро накладывать горячие вафли в тарелки. Достала из холодильника свежие огурцы и упругие помидоры черри, ловко порезала их тонкими дольками, выложила рядом с вафлями и аккуратно полила всё это сверху домашним соусом на основе зелени и чеснока. Красивая, яркая подача обычно радовала глаз, но сегодня за столом висела тяжёлая, звенящая тишина. К этому моменту на кухню вошла Оля, уже переодевшаяся в школьную форму. Она села рядом с Антоном, благодарно кивнув ему за налитый чай. Они ели молча. Вафли были потрясающими: хрустящими снаружи и нежными внутри, сыр тянулся тонкими, горячими нитями, но Антон едва чувствовал вкус еды. Его мысли уже были там, в школе, у засыпанного листьями крыльца, где ему предстояло встретиться лицом к лицу со своими страхами. Внезапно в прихожей громко зазвонил мамин телефон. Карина вздрогнула, быстро вытерла руки полотенцем и выбежала из кухни. Спустя минуту она вернулась, её лицо было сосредоточенным и бледным. — Дети, мне нужно срочно бежать, — быстро заговорила она, на ходу натягивая пальто. — Это из агентства. Важный звонок по поводу оформления документов. Я могу задержаться. Антон, Оля, закройте дверь на все замки. Еда на плите. Будьте осторожны, пожалуйста. — Хорошо, мам, удачи, — Антон поднялся из-за стола. — Спасибо за завтрак, всё было очень вкусно. Карина быстро поцеловала их обоих в макушки и выскочила за дверь. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем настенных часов. Антон дождался, пока Оля допьёт свой чай и соберёт учебники. Он помог ей надеть пальто, накинул на плечи свой рюкзак и заблокировал замок входной двери. Они вышли на лестничную площадку, и холодный, резкий воздух осеннего утра мгновенно ворвался в лёгкие, прогоняя остатки домашнего тепла. Антон выпрямил спину, поправил очки на переносице и сделал глубокий вдох. Благодаря Оле и её магии он чувствовал себя защищённым. Скрытый под слоем тонального крема, он был готов встретить этот день лицом к лицу, не показывая никому своей слабости. Они с сестрой зашагали по заснеженной тропинке в сторону школы.

***

Шаги по сухому асфальту аллеи звучали глухо и монотонно, нарушая утреннее безмолвие. Деревья по обе стороны дорожки стояли сонные, покрытые густой зеленой листвой, их ветви смыкались высоко над головой, образуя над ними тенистый прохладный свод. Антон и Оля шли молча, погруженные в эту утреннюю тишину. Свежий воздух приятно холодил кожу, но лицо Антона под слоем тонального крема казалось ему чужим и стянутым. Стоило ветру посильнее дунуть в лицо, как у него возникало иррациональное ощущение, будто эта искусственная броня вот-вот потрескается и осыплется, обнажая перед всем миром следы его унижения. Они как раз поравнялись с яркой красно-зелёной вывеской «Пятёрочки», которая выделялась на фоне сонной улицы, зазывая редких прохожих мягким светом из панорамных окон. Антон остановился у крыльца магазина. — Оль, — тихо сказал он, не глядя на сестру, — я зайду сюда ненадолго. Иди дальше сама, ладно? Не жди меня. Оля остановилась, внимательно посмотрела на брата своими пронзительными голубыми глазами, словно пытаясь прочитать его мысли. Она прекрасно понимала, что дело вовсе не в покупках. Она видела, как тяжело ему даётся каждый шаг к школе, как напряжены его плечи. Оля понимающе, без лишних вопросов пожала плечами. — Ладно, Тош. До встречи в школе. Не опаздывай, — мягко произнесла она и, развернувшись, зашагала дальше по аллее. Его сестра знала, когда нужно отступить и дать ему пространство. На самом деле Антону просто жизненно необходимо было побыть одному. День ещё толком не начался, а он уже чувствовал себя смертельно уставшим. Моральное истощение после вчерашней драки, утреннее преображение перед зеркалом, тревожные расспросы матери – всё это давило на него тяжёлым грузом. Ему хотелось хотя бы на десять минут отключиться от внешнего мира, от людей с их вечными вопросами и взглядами. Антон достал из кармана наушники, вставил их в уши и включил музыку. Медленный, меланхоличный мотив мгновенно изолировал его от реальности, создавая вокруг него защитный купол.

Дай мне сказать – Sonya

«Дай мне сказать, хватит курить

Ведь ты обещал мне ноты не злить,

Рифмы не льются на струны, порвутся...»

Он толкнул стеклянную дверь магазина. Внутри его сразу встретил прохладный воздух из кондиционера, смешанный с ароматами свежей выпечки, пластика и чистящего средства для пола. Яркий люминесцентный свет заставил его сощурить глаза. Антон медленно побрёл между торговыми рядами, скользя взглядом по полкам. У витрины с напитками он остановился. Холодное стекло холодильника покрылось мелкими капельками конденсата. Он протянул руку и взял пластиковую бутылочку «Палпи» с апельсиновым сокомсоком. Ему нравилось ощущать кусочки сочной мякоти, это как-то отвлекало. Следом он потянулся к полке с молочными продуктами и взял небольшую коробочку «Чудо» с шоколадным вкусом. Это было любимое лакомство Оли; он твёрдо вознамерился отдать его сестре на первой же перемене в качестве безмолвной благодарности за её утреннее спасение. Затем он подошёл к отделу собственной выпечки магазина. На деревянных полках под прозрачными крышками лежали свежие, ещё тёплые пончики. Антон взял бумажный пакет и специальными щипцами аккуратно положил туда два пышных, посыпанных пудрой пончика. Сквозь тонкую бумагу пакета тут же пробилось приятное тепло, а сладкий ванильный аромат проник даже сквозь защитную маску. Оплатив покупки на кассе самообслуживания, Антон вышел на улицу. Резкий переход из кондиционированной прохлады магазина в утреннее тепло заставил его на секунду зажмуриться. Он спрятал бутылки в рюкзак, аккуратно уложил туда же пакет с пончиками, чтобы не помять их, и снова двинулся в сторону школы, поправляя на ходу лямку рюкзака. Музыка в наушниках продолжала создавать иллюзию покоя, но чем ближе он подходил к массивным воротам школы, тем сильнее сжималось его сердце. У самого крыльца школы, накинув на плечи легкий серый кардиган, стояла Катя Смирнова. Она держала в руках толстую папку с документами и о чём-то сосредоточенно думала, провожая взглядом проходящих мимо учеников. Заметив Антона, её лицо мгновенно прояснилось, а на губах появилась мягкая, приветливая улыбка. Антон вытащил один наушник из уха и вежливо поздоровался: — Привет, Кать. — О, Антон, привет! — Катя сделала шаг ему навстречу. Её взгляд на секунду скользнул по его лицу, словно оценивая его состояние, но, заметив идеальный тон без единого синяка, она облегчённо выдохнула. — Отлично выглядишь сегодня. Слушай, пойдём вместе к классу? Мне как раз нужно с тобой кое-о чём поговорить. — Пойдём, — согласился Антон, и они вместе вошли в гулкое, пахнущее сырой обувью фойе школы. В раздевалке, как всегда, царил утренний хаос. Дети кричали, толкались у вешалок, гремели обувью. Антон примостился на краю свободной лавки и начал не торопясь расшнуровывать свои ботинки. Катя устроилась рядом, аккуратно поставив свою папку на колени. Она переобувалась изящно и быстро, не теряя своей привычной собранности. — Антон, у меня к тебе огромная просьба, — тихо, заговорщически произнесла Катя, наклонившись к нему так, чтобы их не услышали проходящие мимо одноклассники. — Мне очень нужна твоя помощь сегодня после уроков. Нужно будет подготовить актовый зал к одному мероприятию. Антон остановился, держа в руках легкий кроссовок, и удивлённо посмотрел на неё. — Что за мероприятие? Катя загадочно улыбнулась и прижала палец к губам. — А вот это пока секрет. О нём знают только старосты и администрация школы, и нам строго-настрого запретили раскрывать какие-либо подробности до официального объявления. Но работы там много: нужно расставить стулья, проверить аппаратуру, повесить декорации. Сама я точно не справлюсь, а парни из нашего класса, ну, ты сам понимаешь, их только за смертью посылать. Поможешь? Антон задумался на секунду. Идея остаться после уроков в школе сначала не вызвала у него восторга, но потом он понял, что это отличный шанс. Во-первых, это легальный повод задержаться в школе и не идти домой одному в то время, когда Пятифанов со своей бандой караулят его за углом. Во-вторых, монотонная работа в актовом зале поможет ему окончательно отвлечься от грызущих его мыслей. Планов на сегодняшний вечер у него всё равно не было. — Хорошо, Кать. Я помогу, — спокойно ответил он, натягивая кроссовок на левую ногу. — Супер! Спасибо тебе огромное, ты меня просто спасаешь, — Катя благодарно улыбнулась, поднялась с лавки и подхватила свои вещи. — Тогда жду тебя в актовом зале сразу после последнего урока. Пойдём в класс, а то сейчас уже звонок будет. Антон кивнул, закинул рюкзак на одно плечо и пошёл вслед за старостой по широкой школьной лестнице, чувствуя, как утреннее одиночество уступает место тихому, сосредоточенному ожиданию предстоящего дня. Сухие золотые листья берёз лениво кружились в холодном октябрьском воздухе, с тихим шорохом оседая на влажные бетонные ступени крыльца тридцать седьмой школы. Октябрьское солнце, блеклое и не греющее, едва пробивалось сквозь плотную пелену серых туч. Асфальт во дворе потемнел от ночной сырости, и в небольших лужицах отражалось хмурое осеннее небо.

***

Рома сидел на широких каменных перилах, повыше натянув воротник своей тёмной кожанки. Руки он глубоко засунул в карманы, чтобы спасти пальцы от пронизывающего ветра, который то и дело налетал резкими порывами, срывая с веток последнюю листву. В зубах он лениво гонял сухую травинку, сорванную у замершего палисадника, и щурился на редкие отблески света в лужах. Он ждал Бяшу уже минут двадцать. Этот чертов косоглазый вечно умудрялся застрять на полпути: то наткнется на дохлую ворону под забором и будет её разглядывать, то прицепится к какому-нибудь мужику на остановке, выпрашивая сигарету, то просто зависнет у витрины. Рома раздраженно сплюнул травинку, шумно выдохнул струйку пара изо рта и посмотрел на дешевые электронные часы на запястье. Время поджимало. До звонка оставалось всего ничего, а они ещё планировали заглянуть за заброшенные сараи, чтобы согреться и покурить перед уроками. Вдруг затылок Ромы покалывало странным, почти болезненным теплом. Это ощущение возникало у него всегда, когда она оказывалась рядом. Полина не шла. Она действительно подплывала к крыльцу, словно осенний холод расступался перед ней. На ней было элегантное приталенное пальто песочного цвета, из-под которого виднелась аккуратная школьная юбка, и мягкий шерстяной шарф, бережно укутывающий её шею. Тонкие пальцы в изящных кожаных перчатках сжимали небольшую сумочку. От неё веяло тонким, едва уловимым ароматом ежевики и какого-то сладкого, тёплого парфюма – запах, который Рома мог безошибочно узнать среди тысячи других школьных запахов сырости, дешёвого табака и влажной шерсти. Щёки её слегка порозовели от ветра, что делало её лицо ещё более нежным и беззащитным. — Привет, Ром, — раздался её голос, мягкий, как шелк, и чистый, словно колокольчик. Она остановилась на ступеньку выше него, так что их глаза оказались почти на одном уровне. На её губах блуждала тёплая, дружелюбная улыбка. Рома замер. Внутри у него всё перевернулось, сладко и одновременно тоскливо сжалось. Но в ту же секунду в его памяти, словно осколок разбитого стекла, заворочались вчерашние слова Антона. «Ты просто её цепной пёс...». Эти слова вчера вечером чуть не довели его до белого каления. Рома полночи ворочался на кровати, сжимая кулаки до хруста в суставах, ненавидя Петрова за его зоркость, а ещё больше ненавидя себя за то, что это, возможно, было правдой. И сейчас, глядя в эти чистые, невинные глаза Полины, он почувствовал, как к горлу подступает горькая, колючая злость. Он не позволит вытирать об себя ноги. Никому. Даже ей. Рома нацепил на лицо самую холодную, пренебрежительную гримасу, на которую только был способен, и, не меняя позы, процедил сквозь зубы: — Чего тебе надо, Морозова? Полина вздрогнула. Её дружелюбная улыбка мгновенно погасла. Она сделала полшага назад, и в её глазах отразилось искреннее, глубокое недоумение, которое быстро сменилось обидой. Нижняя губа Полины капризно припухла, а ресницы дрогнули. Она плотнее запахнула пальто и слегка приподняла плечи. — Я просто хотела пообщаться, — тихо, с легкой дрожью в голосе произнесла она. — Не знала, что для того, чтобы просто поздороваться, мне обязательно должно быть что-то надо от тебя. Почему ты вечно такой колючий, Пятифан? Что я тебе сделала? Она отвела взгляд в сторону, и Роме показалось, что от холода и обиды её глаза подозрительно заблестели. Этого было достаточно. Его напускная броня дала глубокую трещину. Весь его вчерашний гнев, все клятвы держать дистанцию и показать характер рассыпались в прах перед этой детской обидой на её лице. — Полин, ну ты че, — Рома неловко спрыгнул с перил, едва не поскользнувшись на влажном листе, и сделал шаг к ней. Он протянул руку, словно хотел коснуться её плеча, но вовремя отдернул. — Извини. Я не то имел в виду. Просто день с утра не задался. Холод этот долбаный, голова трещит. Ну не обижайся, слышишь? Полина не повернулась, но Рома заметил, как дрогнули уголки её губ. На долю секунды на её лице промелькнула торжествующая, почти хищная полуулыбка – улыбка человека, который точно знает, за какие ниточки нужно дергать. Но когда она снова повернулась к Роме, её лицо выражало лишь кроткую, беззащитную грусть. — Правда не хотел обидеть? — тихо спросила она, глядя на него снизу вверх своими огромными глазами. — Да конечно правда! — горячо воскликнул Рома, готовый прямо сейчас провалиться сквозь землю от стыда за свою грубость. — Спроси у кого угодно, я просто, ну, дурак. Сглупил. Хочешь, портфель твой до класса донесу? Полина едва заметно улыбнулась. Она сделала ещё шаг навстречу, сокращая расстояние между ними до опасного минимума. Рома почувствовал, как от неё исходит приятное, дразнящее тепло. — Портфель я и сама донесу, — мягко сказала она. — Но раз уж ты так хочешь загладить вину – помоги мне, пожалуйста. Нам в кабинет музыки на третьем этаже привезли новые пюпитры. Ну, подставки эти железные под ноты. И коробки с тяжелыми хрестоматиями. Мальчишек из нашего класса никого нет, все где-то шляются. А мне учительница сказала всё перетащить из подсобки актового зала. Я попробовала поднять одну коробку и у меня чуть руки не отвалились. Она жалобно посмотрела на свои тонкие запястья, спрятанные под рукавами пальто. — Поможешь? Это быстро, правда. Рома уже открыл рот, чтобы сказать свое привычное «базар, сейчас всё сделаем», как вдруг краем глаза заметил пустую дорогу, ведущую к школе. Бяша. Он ведь ждет Бяшу. Они договаривались встретиться именно здесь. Бяша, который сейчас мёрзнет где-то по дороге, торопясь к нему. — Полин, я бы с радостью, — замялся Рома, чувствуя, как краснеет шея. — Но я Бяшу жду. Мы договорились. Он вот-вот подойти должен. Глаза Полины тут же сузились, а лицо вновь приняло холодное, обиженное выражение. Она сделала шаг назад, демонстративно поправляя шарф. — Понятно, — ледяным тоном произнесла она. — Бяша, конечно, гораздо важнее. Извини, что отвлекла тебя своими глупыми просьбами. Пойду таскать железо сама. Надеюсь, спину не сорву на этом сквозняке. Она развернулась и направилась к тяжелым деревянным дверям школы. Её шаги были резкими, демонстративными. Внутренний голос Ромы кричал ему: «Остановись! Ты же обещал Бяше!», но образ Полины, надрывающейся под тяжестью железных стоек в холодном школьном коридоре, полностью затмил здравый смысл. Рома поплыл окончательно. — Полина, стой! — крикнул он, догоняя её в два прыжка и перегораживая дорогу у самой двери. — Да подожди ты! Черт с ним, с Бяшей. Я помогу. Пошли. Полина остановилась. На её лице вновь расцвела та самая мягкая, победоносная улыбка. — Спасибо, Ромочка. Я знала, что на тебя можно положиться, — певуче произнесла она. Рома быстро вытащил из кармана джинсов телефон. Пальцы, онемевшие от октябрьской прохлады, скользили по кнопкам. Он набрал короткое сообщение Бяше: «бяш, у меня дела тут срочные. иди сразу в класс, не ищи меня». Нажал «отправить», засунул телефон обратно в карман и, стараясь не думать о том, как это выглядит со стороны, толкнул тяжелую школьную дверь, пропуская Полину вперед. Внутри школы было теплее, но воздух всё равно казался спертым, пахнущим влажной одеждой, сухой пылью и хлоркой. Они спустились в полуподвальное помещение актового зала, где в темном углу подсобки действительно высилась гора тяжелых, пыльных коробок и связок железных штативов для пюпитров. Из приоткрытого подвального окна тянуло сырым октябрьским сквозняком. — Ой, тут так пыльно и холодно, — поморщилась Полина, останавливаясь у порога и прижимая ладонь к носу. — Ром, ты посмотри, какие они грязные. Я испачкаю пальто. — Да ты стой здесь, грейся, — тут же вызвался Рома. — Я сам всё вытащу. И он принялся за работу. Штативы были тяжелыми, из угловатого чугуна. Рома брал по три штуки в каждую руку. Холодный металл неприятно обжигал ладони, пачкая их ржавчиной. Пыль от коробок лезла в нос и глаза. Физическая работа в закрытом помещении быстро разогрела его; он расстегнул куртку, чувствуя, как футболка прилипла к спине. Рома таскал эти железки по крутой бетонной лестнице на третий этаж. Полина шла рядом. Она не несла ничего, кроме своей маленькой сумочки, но каждый раз, когда Рома, тяжело дыша, ставил очередную порцию железа у дверей кабинета музыки, она смотрела на него с таким восхищением, что вся усталость мгновенно улетучивалась. — Рома, ты такой сильный, — ворковала она, когда они спускались за очередной партией. — Я даже не знаю, что бы делала без тебя. Наверное, до вечера бы тут проковырялась на этом холоде. У тебя такие плечи широкие. Ты спортом занимаешься? Рома лишь неопределенно угукал, стараясь дышать глубже, чтобы скрыть одышку, и чувствовал, как внутри него раздувается глупая, детская гордость. Она пару раз как бы случайно касалась его плеча своими тонкими, прохладными пальцами, направляя его, и эти прикосновения действовали на Рому как разряды электрического тока. Когда последняя коробка была водружена на шкаф в кабинете музыки, Рома буквально валился с ног. Его ладони были черными от ржавчины, лицо горело, а футболка взмокла. Полина подошла к нему почти вплотную. Она достала из сумочки влажную салфетку и, приподнявшись на цыпочки, аккуратно вытерла черное пятно сажи у него на щеке. От неё так приятно пахло, что у Ромы закружилась голова. — Ну вот, теперь ты настоящий герой, — улыбнулась она, выбрасывая салфетку в урну. — Слушай, Ром, на улице так зябко, да и я так проголодалась после всей этой суеты. Пойдем в столовую? Там сегодня, я слышала, горячие слойки с яблоком и корицей пекли. Запах на весь коридор стоит. Самое то в такую погоду. Рома сглотнул вязкую слюну. Хотелось горячего чаю, чтобы согреться после сквозняков в подвале, да и от сладкого запаха выпечки желудок предательски сжало. — Пошли, — согласился он, вытирая грязные руки о джинсы. В школьной столовой было шумно и душно. Школьники толпились у раздачи, пахло дрожжевым тестом, сдобой и чаем. Полина брезгливо огляделась, стараясь не соприкасаться с толпой в мокрых куртках, и повернулась к Роме, преданно заглядывая ему в глаза. — Ром, там такая очередь! И у меня, кажется, только крупная купюра с собой, мне сдачу не сдадут, — соврала она так легко и непринужденно, что Рома даже не усомнился. — Купишь нам по слойке? И горячего чаю. Пожалуйста. — Да без проблем, ща всё сделаю, — кивнул Рома. На карманные деньги, которые мать дала ему на неделю, Рома купил две самые пышные, ещё горячие слойки, густо посыпанные сахарной пудрой, и два стакана сладкого черного чая. Они сели за дальний столик у окна. Полина устроилась на краешке стула, аккуратно расправив пальто. Она взяла слойку тонкими пальчиками, аккуратно отломила маленький кусочек румяного теста и отправила его в рот, забавно зажмурившись от удовольствия. Рома обхватил ладонями граненый стакан, чувствуя, как приятное тепло разливается по онемевшим пальцам. — М-м-м, какие они теплые, свежие, — протянула она. — Ром, ты просто чудо. Спасибо тебе огромное. Рома сидел напротив, подперев голову кулаком. Он даже не прикоснулся к своей слойке. Просто смотрел на то, как она ест. Ему казалось, что в этот момент весь мир вокруг перестал существовать: не было ни холодной осени, ни вчерашней драки. Была только она, Полина, которая сидела с ним рядом, улыбалась ему и называла его чудом. Он чувствовал себя победителем. Но идиллия лопнула, как мыльный пузырь. В дверях столовой показалась знакомая фигура. Бяша выглядел замёрзшим и злым. Его нос и уши покраснели от холодного ветра, воротник легкой ветровки, явно не рассчитанной на суровый октябрь, был поднят, а сам он мелко подрагивал от холода. Он диковато оглядывал столовую, пока его взгляд не зацепился за дальний столик у окна. Бяша замер на секунду, его лицо вытянулось от удивления, которое тут же сменилось глубокой, горькой обидой. Он быстрыми, размашистыми шагами направился прямо к их столу, шумно дыша сквозь зубы. — Ромыч, на! — Бяша почти упал руками на край стола, отчего стаканы с горячим чаем жалобно звякнули. — Ты че, прикалываешься, на?! Я тебя у крыльца, как дебил, полчаса на этом ветродуе ждал! Околел весь, думал, случилось че, на! А ты тут слойки точишь в тепле?! Полина тут же изменилась в лице. Её дружелюбие и мягкость испарились в одно мгновение, уступив место холодному, высокомерному выражению. Она аккуратно положила недоеденную слойку на салфетку, вытерла пальцы и медленно встала из-за стола, даже не взглянув на Бяшу. — Ладно, Ром, спасибо за помощь и за угощение, — сухо сказала она, поправляя шарф. — Мне пора в класс, скоро звонок. Пока. Она развернулась и пошла к выходу из столовой. Рома проводил её взглядом и заметил, как у самых дверей она столкнулась с каким-то старшеклассником из параллельного класса. Полина тут же преобразилась, ослепительно улыбнулась ему и защебетала, уходя вместе с ним по коридору. Она даже не обернулась, чтобы помахать Роме на прощание. Бяша тяжело опустился на стул, на котором только что сидела Полина. Он шумно выдохнул, потирая озябшие ладони, и посмотрел на Рому своими слегка косыми, полными обиды глазами. — Ну и че это за херня была, Ромыч, на? — спросил он, кивая на недоеденную слойку Полины. — Ты мне соо кинул, типа дела у тебя. Вот это твои дела, да? Таскаться за ней, как бобик? Рома почувствовал, как внутри него начинает закипать глухая, неприятная злость. Ему было стыдно перед Бяшей, который действительно дрожал от холода из-за его предательства, но признать свою неправоту было выше его сил. — Слышь, Бяш, завали, а? — огрызнулся Рома, отодвигая от себя тарелку. — Помог я ей, ясно? Училка попросила её коробки из подсобки перетащить, тяжелые. Ей че, самой их таскать надо было на таком сквозняке? — Да мне пофиг на коробки, на! — Бяша сердито стукнул кулаком по столу. — Ты вспомни вчерашнее, Ромыч! Ты че, забыл, как она тебя вчера перед всей школой отшила, когда ты ей пояснить за Петрова пытался? «Оставь меня в покое, Пятифан, ты быдло неотесанное!» — передразнил Бяша писклявым голосом. — Забыл, на?! А сегодня она пальчиком поманила, «ой, Ромочка, помоги», и ты побежал, роняя тапки? Салфеточкой тебя вытерла, булку ей купил – и всё, поплыл наш Ромка? Каждое слово Бяши било точно в цель. Роме казалось, что перед ним стоит не его лучший друг, а Петров, который снова и снова тычет его носом в его собственное унижение. «Цепной пес.». — Закрой рот, Бяша, — тихо, но угрожающе произнес Рома, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Не твое, блять, дело. — Да нет, мое, на! — Бяша подался вперед, его красные от холода щеки задрожали. — Мы с первого класса вместе, Ромыч! И я не хочу смотреть, как из тебя баба дурака делает! Она же тебя юзает, неужели ты не видишь, на? Коробки перетаскал, пожрать купил – и всё, свободен, Ромочка! Посмотри вон в окно, она уже с Михой зажимается! Ей на тебя насрать, на! Ты для неё просто бесплатная рабсила! Это было последней каплей. Рома резко вскочил, с грохотом опрокинув стул. Шум в столовой мгновенно стих, все обернулись на них. Рома перегнулся через стол, схватил Бяшу за грудки его легкой ветровки и рванул на себя, заставляя того приподняться со стула. — Еще одно слово про нее скажешь, и я тебе зубы прямо здесь вышибу, понял?! — прошипел Рома. Его глаза налились кровью, дыхание было тяжелым и прерывистым, а изо рта вылетали горячие слова. — Ты мне не указ, Бяша! Понял?! Бяша не дернулся и не попытался ударить в ответ. Он просто смотрел на Рому в упор. В его косых глазах не было страха перед кулаками Пятифана – там была только глубокая, жгучая обида и разочарование. — Ну бей, на, — тихо, но отчетливо сказал Бяша. — Бей, если легче станет. Только правды это не изменит, Ром. Ты реально из-за нее готов со мной поссориться? Из-за девки, которая завтра про тебя и не вспомнит? Рома смотрел на своего друга, чувствуя, как ярость внутри него начинает медленно, удушливо сменяться мертвенной пустотой. Пальцы, сжимавшие воротник Бяши, начали дрожать. Он медленно разжал хватку и сделал шаг назад. Бяша поправил воротник ветровки, бросил последний взгляд на нетронутую слойку на столе, а потом тихо, без своей привычной присказки «на», произнес: — Дурак ты, Пятифан. Придурок. Он развернулся и быстро пошел к выходу из столовой, толкнув плечом какого-то паренька. Рома остался стоять у стола в звенящей тишине школьной столовой. Октябрьское солнце за окном казалось теперь безжалостным и холодным, а ветер за стеклом с силой бросал в рамы сухие, мертвые листья. Сладкий запах яблочной слойки вызывал лишь тошноту. Он медленно опустился на стул, закрыв лицо грязными, пахнущими ржавчиной ладонями, чувствуя, как внутри него медленно и необратимо рушится что-то очень важное. Октябрьский ветер с силой швырял в оконные рамы второго этажа горсти сухих, побуревших березовых листьев. Стекло было холодным, покрытым изнутри тонкой полоской конденсата от дыхания сотен пробегавших мимо школьников. Рома стоял у этого окна, вжавшись лбом в прохладную раму. Его пальцы, всё еще испачканные темной подвальной ржавчиной, судорожно сжимали деревянный подоконник, на котором поколения учеников вырезали свои имена. Внутри у Ромы бушевал настоящий пожар, подпитываемый ледяным сквозняком, тянувшим из щелей. В ушах до сих пор звенел укоряющий, хриплый голос Бяши: «Она тебя юзает, на… Ты для нее просто бесплатная рабсила». И следом вчерашний шепот Петрова: «Цепной пес». Каждое слово сидело в его голове ржавым гвоздем, и Рома отчаянно, до физической боли нуждался в том, чтобы этот гвоздь вытащить. Или забить его в кого-нибудь другого. Ему нужно было вернуть контроль. Почувствовать себя прежним Ромой Пятифаном – грозой школы, перед которым затихают коридоры, а не жалким дураком, которого обвела вокруг пальца девчонка. И тут на лестничной площадке показался он. Петров шел медленно, прижимая к себе тяжелый рюкзак, словно щит. На его бледном лице, под слоем наспех размазанного тонального крема, все еще угадывались синеватые тени вчерашних побоев. Очки в тонкой оправе чуть сползли на кончик носа. Он выглядел тихим, погруженным в свои мысли, совершенно беззащитным перед этим серым октябрьским миром. Внутри Ромы что-то щелкнуло. Звериный инстинкт сработал мгновенно: вот он, виновник. Тот, кто посмел назвать его псом. Тот, из-за кого все пошло наперекосяк. — Эй, Петров! — Рома не крикнул, но его голос, низкий и хриплый, прорезал гул перемены, заставив нескольких стоявших неподалеку девчонок испуганно обернуться. Антон вздрогнул и остановился. Он медленно повернул голову в сторону окна. Его голубые глаза за стеклами очков расширились, но в них, вопреки ожиданиям Ромы, не было парализующего страха. Была лишь усталость. Глубокая, тяжелая усталость. Рома медленно, покачиваясь с пятки на носок, пошел ему навстречу. Кожаная куртка скрипела при каждом движении, словно доспех. — Ты че, оглох, что ли, придурок? — Рома остановился в паре шагов, сверху вниз глядя на Антона. Его губы искривились в презрительной усмешке. — Шкандыбаешь тут, как побитая собака. Че лицо замазал, а? Думаешь, под этой дурью бабьей не видно, как тебе вчера прилетело? Ты у нас теперь че, краситься начал, чтобы мальчикам нравиться? Несколько парней у стены негромко прыснули. Рома почувствовал, как к нему возвращается привычный азарт, как раздувается его уязвленное эго. Он хотел растоптать Петрова. Уничтожить его словами так, чтобы тот пополз на коленях. — Че молчишь, интеллигент хренов? — Рома сделал еще шаг, вторгаясь в личное пространство Антона так близко, что почувствовал запах мятной зубной пасты и дешевого стирального порошка от его рубашки. — Думал, вчера языком своим поганым потрепал и всё, героем стал? Цепной пес, говоришь? Да ты на себя посмотри, Антоша. Ты же пустое место. Дрожишь весь, как осиновый лист. Ткни тебя пальцем и рассыплешься. Как ты вообще в зеркало на себя смотришь? Тьфу, мерзость. Рома ожидал, что Антон сожмется. Ожидал, что он начнет заикаться, извиняться или просто попытается сбежать. Но Петров удивил его. Антон медленно выпрямил спину. Он аккуратно поправил очки на переносице и посмотрел Роме прямо в глаза. Спокойно. Почти с жалостью. — Я крашусь, чтобы скрыть синяки, Ром, — тихо, но отчетливо произнес Антон. — А ты чем свою гниль прикрываешь? Своей кожанкой? Или своими кулаками? Ты ведь сейчас орешь на меня просто потому, что тебе самому тошно. Что, Полина опять вытерла об тебя ноги, а ты пришел отыграться на том, кто слабее? Воздух в коридоре словно мгновенно выкачали насосом. Рома замер, его лицо побелело, а затем стремительно налилось краской гнева. Это было слишком точно. Слишком больно. Петров попал в самую незащищенную, кровоточащую рану. — Че ты сказал?.. — прошипел Рома. — Что слышал, — Антон не отвел взгляда, хотя его плечи заметно напряглись. — Ты можешь сколько угодно строить из себя вожака стаи, но мы оба знаем, кто ты на самом деле, когда она проходит мимо. Ты просто– Договорить Антон не успел. С глухим рыком Рома бросился вперед. Его правая рука мертвой хваткой вцепилась в воротник куртки Антона, и он с силой прижал его к стене рядом с окном. Послышался глухой удар затылка о штукатурку. Рюкзак выскользнул из рук Антона и с тихим шорохом упал на пол, тетрадки внутри жалобно зашуршали. — Закрой пасть, урод! — Рома тяжело дышал, его лицо было в паре сантиметров от лица Антона. Свободная рука сжалась в тяжелый кулак, костяшки которого побелели от напряжения. В глазах Пятифана плясали безумные, яростные огоньки. — Если ты, сука, забыл это чувство. Чувство боли. Если ты забыл, как твоя юшка по асфальту размазывается, я тебе с радостью напомню. Прямо сейчас. Здесь. На глазах у всех. Антон зажмурился от резкого толчка, но когда открыл глаза, в них горело упрямство. Он схватился руками за запястье Ромы, пытаясь ослабить хватку, но Пятифан держал крепко, как капкан. — Ну давай, — прохрипел Антон, превозмогая боль в прижатом горле. — Бей. Это ведь всё, что ты умеешь, Ромочка. Кулак Ромы медленно пошел назад для сокрушительного удара. Окружающий мир перестал существовать: осталась только эта стена, эти испуганные глаза за стеклами очков и дикое, первобытное желание сокрушить, сломать, заставить замолчать этот голос правды. — Ну надо же, какое шоу! Прямо «Агентство насилия» на выезде, вход бесплатный, количество мест неограниченно! Этот звонкий, насмешливый голос ворвался в их безумие, как ледяной душ. Прежде чем Рома успел сообразить, что происходит, между ним и Антоном клином врезалась хрупкая, но невероятно упрямая фигура. Алиса. Она возникла словно из ниоткуда. Ее рыжие волосы, казалось, полыхнули в тусклом свете октябрьского коридора ярким костром. На ней была свободная куртка-анорак ядовито-оранжевого цвета, а на лице блуждала ее фирменная, хитрая и дерзкая улыбка. Алиса не просто встала между ними, она с удивительной силой и ловкостью уперлась ладонями в грудь Ромы и плечо Антона, буквально расталкивая их в разные стороны. — Разойдись, мальчики, а то сейчас оба в угол встанете! — весело, но с опасным прищуром глаз заявила она. Рома от неожиданности разжал пальцы и сделал шаг назад, тяжело дыша. — Ты че творишь, лиса? — рявкнул он, пытаясь вернуть утраченную инициативу. — Не лезь не в свое дело! Алиса даже не повернулась к нему. Она картинно замахала ладонью перед своим носом, словно отгоняя неприятный запах. — Ух, сколько тестостерона и невыплеснутой обиды, — протянула она, качая головой. — Пятифан, от тебя прямо за километр несет уязвленным самолюбием. Иди, найди себе какую-нибудь стенку и побейся об нее головой, может, полегчает. А Тошу я забираю. Нам еще мир спасать, а ты тут со своими кулаками первобытными под ногами путаешься. Она нагнулась, изящным движением подхватила с пола упавший рюкзак Антона и бесцеремонно всучила его хозяину в руки. — Пошли, Тошенька. Октябрь – холодное время, не стоит тратить его на общение с местной фауной, — Алиса крепко взяла Антона за локоть и буквально потащила за собой по коридору. Антон, все еще тяжело дыша и поправляя съехавшие очки, послушно пошел за ней. Он лишь один раз обернулся через плечо, бросив на Рому короткий, странный взгляд: без торжества, скорее с какой-то тихой скорбью. — Эй! — крикнул им вслед Рома, делая шаг вперед, но его голос прозвучал на удивление слабо и жалко. — Петров! Слышишь?! Мы не договорили! Но они не остановились. Алиса и Антон быстро растворились в толпе школьников у кабинета химии. Она что-то увлеченно рассказывала ему на ходу, активно жестикулируя, и Антон впервые за это утро слабо, но искренне улыбнулся. Рома остался стоять у холодного окна один. Окружающие ученики, поняв, что драки не будет, быстро потеряли к нему интерес и вернулись к своим разговорам. Пятифан медленно опустил руки. Его кулак, который еще минуту назад был готов сломать чужую челюсть, теперь бессильно висел вдоль тела. На ладони остался серый след от ржавых пюпитров, которые он таскал для Полины. Он повернулся к окну. За стеклом ветер продолжал нещадно рвать золотую листву с берез, устилая холодную октябрьскую землю мертвыми, сухими листьями. Рома прислонился лбом к стеклу, чувствуя, как его собственное дыхание медленно затуманивает стекло, скрывая от него этот серый, пустой и до боли одинокий мир. Цок. Цок. Цок. Этот ритмичный, резкий и вызывающе громкий звук ударов каблуков о старую, влажную от занесенной с улицы грязи метлахскую плитку эхом разносился под высокими сводами школьного коридора. На Алисе сегодня были изящные осенние сапоги из плотной темной кожи на высоком каблуке. Обычно они с Антоном были примерно одного роста, Алиса даже чуть ниже, но сегодня эта обувь прибавила ей те самые несколько сантиметров, из-за которых она казалась чуточку выше него. Совсем незначительно, буквально на какой-то жалкий сантиметр, но Антону, который всего несколько дней назад перевелся в эту Богом забытую тридцать седьмую школу и до сих пор чувствовал себя здесь абсолютным чужаком, приходилось коситься на нее снизу вверх. Это рождало внутри него странное чувство незащищенности и в то же время непонятного, почти детского облегчения. Они шли по длинному коридору второго этажа, прочь от притихшей толпы, прочь от разъяренного, растерянного Ромы Пятифана, оставшегося позади у холодного окна. Октябрьский сквозняк, пробивающийся сквозь щели в старых рамах, лениво шевелил полы оранжевого анорака Алисы. От нее веяло холодной свежестью, листьями и едва уловимым, дразнящим ароматом спелых яблок. Для Антона всё вокруг оставалось чужим, пугающим и неизученным. Новая школа казалась ему огромным серым лабиринтом, полным негласных правил, враждебных взглядов и скрытых угроз. Вчерашняя драка с Пятифаном, этот дурацкий тональный крем на лице, призванный скрыть следы его унижения перед всем миром. Он был здесь всего несколько дней, а уже успел вляпаться по самые уши. Антон молча поправил лямку тяжелого рюкзака, чувствуя, как постепенно утихает бешено колотившееся в груди сердце. — Зачем ты это сделала? — тихо спросил он, нарушая молчание. Его голос слегка дрожал от пережитого напряжения, и он поспешил откашляться. — Зачем влезла, Алиса? Я ведь тебя даже не просил. Алиса на секунду замедлила шаг. Она повернула к нему свое бледное лицо, обрамленное всполохами огненно-рыжих волос, и хитро прищурила янтарные, почти лисьи глаза. На ее губах играла легкая, едва заметная улыбка. — Ой, Петров, какие мы гордые, оказывается! — нараспев произнесла она, забавно растягивая гласные. Она легонько толкнула его плечом, отчего Антон, не ожидавший толчка, едва заметно качнулся в сторону. — Ты здесь всего три дня хвостиком ходишь, а уже строишь из себя бесстрашного гладиатора. Надо же было позволить Пятифану разукрасить твое лицо? Ты бы на себя посмотрел. Стоял там, как жертвенный барашек перед мясником. А мне живой Антоша как-то больше импонирует. Кто же меня тогда будет развлекать своими круглыми очками и вечным испуганным видом новенького? — Я не был испуган, — глухо буркнул Антон, чувствуя, как к щекам приливает краска стыда. Он отвел взгляд на окна, за которыми ветер нещадно трепал голые ветви берез. — Я просто не понимал, чего он ко мне привязался. Я ведь ему ничего не сделал. — Пятифану не нужен повод, Антош, — фыркнула Алиса, и звук ее смеха был похож на звон маленьких серебряных колокольчиков. — Ты для него – новая игрушка, пришелец из другого мира. К тому же у него сейчас, кажется, личная трагедия на почве неразделенной любви к нашей скрипичной музе Полине, так что под горячую руку ему лучше не попадаться. Скажи спасибо, что я мимо проходила. Они свернули на широкую лестничную площадку, ведущую к переходу между корпусами. Здесь было тише и намного прохладнее. Из приоткрытого фрамужного окна тянуло запахом мокрой земли и прелой листвы. Антон поежился, все еще не привыкший к сырости этих мест. Алиса вдруг остановилась у перил, оперлась на них спиной и скрестила руки на груди, с интересом разглядывая Антона. Из-за каблуков ее взгляд теперь казался особенно пронзительным, словно она смотрела на него с высоты своего непререкаемого превосходства в этой школе. — Ладно, оставим нашего грозного рыцаря кожаного ордена в покое, — легко переменила тему она, взмахнув рыжей челкой. — Ты лучше скажи мне, Петров, ты в курсе вообще, какая движуха у нас тут намечается? Или ты в своем классе только учебники видишь? Антон удивленно моргнул, поправляя очки на переносице. — Движуха? Нет, откуда мне знать. Я же говорю, я тут всего несколько дней. Ребята в классе со мной особо не разговаривают. А что происходит? — На следующей неделе, аккурат под конец октября готовится праздничный квест, — Алиса заговорщически подалась вперед, так близко, что Антон снова почувствовал ее яблочный аромат. — Самый настоящий. С загадками, мрачными тайнами и беготней по темным углам нашей старой развалюхи. К Хеллоуину. Антон недоверчиво приподнял брови, и в его голове вдруг сошлись детали утреннего разговора. — Подожди. Квест к Хеллоуину? — Антон удивленно округлил глаза. — Слушай! Так вот почему Катя сегодня утром на крыльце остановила меня и попросила помочь ей в актовом зале! Она сказала, что нужно подготовить зал к какому-то важному школьному мероприятию. Еще удивился, зачем ей сдался именно я. Алиса на секунду замерла, а затем приложила ладонь к лицу и тихо, со свистом выдохнула. Ее глаза округлились, а губы искривились в издевательской усмешке. — Смирнова? — Алиса покачала головой, и ее рыжие волосы качнулись вслед за движением. — Ну конечно! Как же я сразу не догадалась. Катька не была бы Катькой, если бы не попыталась припрячь новенького для своей унылой обязаловки! — В смысле, обязаловки? — не понял Антон. — Да в прямом, Тош! — Алиса картинно всплеснула руками. — Ваша староста – жуткая зануда и жмот. Ей лишь бы перед завучем выслужиться. Она же панически боится любого неофициального веселья! Наша директриса при одном упоминании Хеллоуина бьется в экстазе и кричит про «бесовский разгул». Поэтому Смирнова вызвалась организовать абсолютно стерильный, скучный «Литературно-исторический вечер памяти писателей-мистиков». Понимаешь? Официальная часть, унылые доклады у трибуны, портреты Гоголя на стенах. И она вы выдернула тебя, новенького, чтобы ты таскал стулья и клеил бумажные березки в актовом зале! — То есть никакого квеста не будет? — разочарованно спросил Антон. — Будет! — Алиса хитро прищурилась, и на ее лице снова расцвела та самая опасная, лисья улыбка, от которой у Антона побежали мурашки по коже. — Но только не благодаря Смирновой. Не все старосты в этой школе такие сухари. В параллельном классе вам староста – нормальный парень. Мы с ним договорились. Пока Катька будет бубнить свои доклады со сцены, мы в полумраке коридоров и подсобных помещений провернем настоящий, секретный квест! Свечи, маски, пугалки. Это будет легендарно, Петров! Антон смотрел на нее, пораженный этой дерзостью. В его старой школе никто и помыслить не мог о таких интригах против официального руководства класса. — И ты хочешь, чтобы я тоже в этом участвовал? — тихо спросил он. — Но Катя ведь уже попросила меня помочь ей в зале. Если она узнает? — А мы ей не скажем, — подмигнула Алиса, легонько щелкнув его по кончику носа. Антон забавно сморщился, поправляя очки. — Поможешь ей для вида, побудешь примерным мальчиком. А потом присоединишься к нам. Все равно это её выступление только завтра. Я лично прослежу, чтобы тебя записали на самую интересную роль. Тебе полезно размять мозги и отвлечься от своих страхов, новенький. Держись меня, и этот октябрь ты точно запомнишь на всю жизнь. Антон хотел было возразить, сказать, что у него куча уроков, да и вообще он боится неприятностей с администрацией школы. Но, глядя в эти горящие, полные безумной жизни глаза, он вдруг понял, что безумно хочет ввязаться в эту авантюру. Просто чтобы не чувствовать себя одиноким чужаком в этом сером, холодном мире. Чтобы стать частью чего-то тайного и захватывающего вместе с ней. Раздался резкий, дребезжащий звонок на урок. Он прозвучал так неожиданно, что Антон вздрогнул. Коридоры школы мгновенно наполнились шумом хлопающих дверей и топотом десятков ног. — Ну вот, время вышло, — с легким сожалением в голосе произнесла Алиса. Она оттолкнулась от перил и сделала шаг назад. Каблуки ее сапог снова издали этот чистый, звонкий звук: цок-цок. — Мне на физику, на третий этаж, — неуверенно произнес Антон, судорожно вспоминая, где находится нужный кабинет. — А мне в противоположную сторону, — Алиса сделала еще шаг назад, плавно покачивая бедрами. — Не заблудись там, Тошка. Помогай вашей Смирновой, но помни: настоящее веселье начнется, когда погаснет свет. И не думай больше о Пятифане. Он просто глупый местный задира, а ты другой. Гораздо интереснее. Она подмигнула ему, развернулась и быстрыми, грациозными шагами направилась к лестнице, ведущей вниз. Звук ее каблуков постепенно удалялся, становясь все тише и тише в общем гуле школьного коридора: Цок… цок… цок… Антон стоял на площадке еще несколько секунд, глядя туда, где только что исчезла ее яркая оранжевая куртка. В воздухе все еще витал тонкий, едва уловимый аромат спелых яблок. Он глубоко вздохнул, поправил очки и, чувствуя странную, необъяснимую легкость на душе, быстро зашагал вверх по лестнице на физику. Этот серый октябрьский день в новой школе уже не казался ему таким уж беспросветным. Антон почти влетел на третий этаж, уже не разбирая, где заканчивается лестница и начинается коридор. После разговора с Алисой он вроде бы и шёл быстро, даже почти бежал, но всё равно умудрился опоздать. Сначала задержался на лестничной площадке, потому что не сразу вспомнил, где кабинет физики. Потом свернул не туда, оказался у кабинета биологии, где из-за двери доносился строгий голос учительницы и запах земли от каких-то растений на подоконнике. Потом вернулся обратно, едва не столкнулся с двумя семиклассниками, проскочил мимо стенда с расписанием и только тогда увидел нужную дверь. На двери висела табличка: «Кабинет физики». Антон резко выдохнул, поправил сползшую лямку рюкзака и дернул ручку. Дверь открылась слишком резко. — Извините, я опозд– Он не успел договорить. Потому что прямо за дверью, буквально в проходе, стояла чья-то широкая спина в тёмной кожанке. Антон с разбегу врезался в неё носом и грудью, от неожиданности отшатнулся назад, неловко наступил себе на шнурок и едва не выронил рюкзак. — Ай, — выдохнул он, хватаясь за переносицу. Спина перед ним напряглась. Медленно, очень медленно, будто в плохом кино, человек обернулся. Рома. Конечно же. Антон замер. На секунду ему показалось, что воздух в кабинете стал плотным, как мокрая вата. Всё, что было до этого: Алиса, её каблуки, яблочный запах, квест к Хеллоуину, октябрьский ветер в школьных рамах вдруг отступило куда-то далеко. Остался только Пятифан, его тяжёлый взгляд и та неприятная, ещё не остывшая злость, которая между ними тянулась с самого коридора. Рома тоже узнал его мгновенно. Его губы дёрнулись, словно он хотел сказать что-то резкое, но не успел. — Пятифанов, — холодно произнесла учительница физики, стоявшая у кафедры с журналом в руках, — я ещё не закончила. Антон только теперь заметил, что Рома стоял в дверях не просто так. Его, оказывается, отчитывали. Весь класс уже сидел на местах и, конечно, смотрел на них. Кто-то сдерживал улыбку, кто-то откровенно вытягивал шею, чтобы лучше видеть. В кабинете пахло мелом, старым деревом, пылью от учебников и чем-то металлическим, видимо, от лабораторных приборов, разложенных на учительском столе. Учительница была невысокая, сухая, с острым носом и аккуратной короткой стрижкой. В её голосе не было крика, но от этого он звучал ещё страшнее. Так говорят люди, которые давно устали повторять одно и то же, но повторять всё равно будут до победного конца. — Это уже, насколько я понимаю, — она медленно перевела взгляд с журнала на Рому, — сотое твоё опоздание за неделю. По классу прокатился тихий смешок. Рома демонстративно закатил глаза. — Марина Сергеевна, ну какое сотое, — протянул он с такой интонацией, будто ему приходилось объяснять очевидные вещи маленькому ребёнку. — Неделя только началась. Смешок стал громче. — Очень остроумно, — сказала физичка. — Просто верх математической точности. Особенно на уроке физики. — Ну пустите уже, а? — Рома нетерпеливо переступил с ноги на ногу. — Я понял. Осознал. Исправлюсь. Можно я сяду? Он говорил это нарочито лениво, но Антон, стоявший позади, видел, как напряжены у него плечи. Рома явно был не в настроении. После разговора у окна. После Алисы, которая просто взяла и увела Антона у него из-под носа. Марина Сергеевна уже открыла рот, чтобы продолжить, но тут её взгляд наконец-то упал на Антона. Она моргнула. Потом чуть наклонила голову. — А ты, мальчик, — сказала она с осторожным удивлением, — кажется, дверью ошибся? Антон почувствовал, как у него мгновенно нагрелись уши. Класс снова оживился. Несколько человек повернулись к нему уже с более явным интересом. Для большинства он всё ещё был тем самым новеньким, который появился несколько дней назад, успел получить по лицу, ходил с замазанными синяками и теперь каким-то образом снова стоял рядом с Пятифаном. Прекрасная репутация для начала учебного года. — Нет, — поспешно сказал Антон. — То есть, я не ошибся. Я новенький. Петров Антон. Меня перевели к вам, ну, в этот класс. Я просто опоздал. Извините. Марина Сергеевна на секунду зависла, затем быстро пролистнула журнал, нашла нужную строчку и тихо ахнула. — А-а, Петров. Да-да, мне говорили. Новенький. Хорошо. Проходи. Антон облегчённо выдохнул. Но сразу пройти не получилось: Рома всё ещё стоял впереди, занимая почти весь проход. — Пятифанов, — устало сказала учительница, — ты тоже проходи. И постарайся хотя бы сегодня не изображать из себя трагического героя на пороге кабинета. Рома хмыкнул. — Да ради бога. Он шагнул внутрь первым. Антон осторожно последовал за ним, стараясь не задеть его плечом ещё раз. Но даже так между ними будто щёлкнул невидимый разряд. Рома бросил на него короткий боковой взгляд: тяжёлый, злой, предупреждающий. Антон сделал вид, что не заметил. Хотя заметил. Ещё как. Он прошёл к свободной парте ближе к окну. Там было прохладнее: из старой рамы тянуло октябрьским сквозняком, и стекло у самого края запотело от разницы температур. За окном серое небо висело низко-низко, почти цепляясь за голые верхушки деревьев. Несколько жёлтых листьев прилипли к мокрому подоконнику снаружи и дрожали от ветра. Антон сел, поставил рюкзак к ногам и попытался стать невидимым. Получалось плохо. Марина Сергеевна закрыла журнал с сухим хлопком. — Итак, — произнесла она, обводя класс взглядом. — Сегодня у нас по плану лабораторная работа. Работаем по парам. По классу сразу прошёл недовольный гул. Кто-то радостно повернулся к другу. Кто-то, наоборот, напрягся. В лабораторных работах всегда была эта школьная лотерея: попадёшь к нормальному человеку – урок пройдёт терпимо. Попадёшь к тому, кто будет тупить, спорить, мешать или вообще ничего не делать – сорок пять минут превратятся в пытку. Антон подпер щеку кулаком и уставился в тетрадь. Он не любил физику. Даже не так. Он её боялся. Математика хотя бы была честной: там числа, формулы, правила, всё можно было выстроить в голове как аккуратную схему. А физика будто издевалась. Она брала обычные вещи: лампочку, провод, грузик, пружину, линейку и вдруг заставляла смотреть на них так, будто в каждом предмете спрятан смысл, который все вокруг понимают, а он один нет. Особенно плохо было с электричеством. Провода, амперы, вольты, сопротивление, последовательное соединение, параллельное соединение – всё это в голове Антона путалось в один клубок. Он мог выучить определение. Мог даже красиво переписать формулу. Но стоило положить перед ним настоящие провода и сказать: «Собери цепь», — как внутри всё пустело. Марина Сергеевна тем временем подошла к доске и написала мелом:

Лабораторная работа №3

Определение сопротивления проводника с помощью амперметра и вольтметра Антон уныло посмотрел на эту надпись. Отлично. Просто великолепно. Марина Сергеевна повернулась к классу. — Работаем строго по списку в журнале. Без самодеятельности, без пересаживаний, без «можно я с ним, потому что мы друзья». Мне нужно проверить, как каждый из вас работает в разных условиях. Записывайте тему. Шелест тетрадей мгновенно наполнил кабинет. Антон медленно открыл свою тетрадь. На первой странице ещё не было почти ничего: он только перевёлся, и его записи выглядели чужеродно аккуратными на фоне чужой школьной жизни. Он вывел дату, тему, номер работы. Почерк у него был ровный, чуть мелкий. От волнения буквы стали ещё тоньше. Рома сел где-то ближе к середине класса. Антон видел его затылок: тёмные волосы, воротник кожанки, напряжённую шею. Пятифан сидел развалившись, но в этой расслабленности было что-то показное. Будто он всем телом говорил: мне плевать. На урок. На училку. На всех вас. Марина Сергеевна открыла журнал. — Итак, пары. Будаев с Бабуриным. Где-то у стены поднялась рука. — А его сегодня нет! — Кого именно? — Бабурина. Марина Сергеевна вздохнула, поставила точку в журнале. — Тогда Будаев с Васнецовым. — Да блин, — тихо донеслось из середины класса. — Без комментариев, Будаев. Учительница продолжила: — Кулакова с Морозовой. Полина Морозова, сидевшая у окна в другом ряду, мягко улыбнулась своей соседке. От одного её вида Рома, как показалось Антону, едва заметно напрягся, но не повернулся. Только пальцы его на парте сжались сильнее. — Петров с Пятифановым. Антон сначала даже не понял. Слова прозвучали, ударились о стены, растворились в общем шуме класса, и только через секунду смысл дошёл до него полностью. Петров. С Пятифановым. Он резко выпрямился. В то же самое мгновение Рома обернулся. Их взгляды встретились. На лице Ромы было такое выражение, будто ему только что предложили добровольно прыгнуть в болото. Антон, наверное, выглядел не лучше. — Марина Сергеевна, можно не надо? — вырвалось у Антона. — Да вы издеваетесь? — одновременно с ним сказал Рома. Они оба замолчали. И тут же снова посмотрели друг на друга – уже с почти одинаковым раздражением. На долю секунды между ними возникло странное, нелепое единство: они оба были категорически против. Класс оживился. Кто-то прыснул. Кто-то тихо сказал: «О-о-о». Полина подняла глаза от тетради и с интересом посмотрела на Рому. Бяша, сидевший в другом конце класса, нахмурился и уставился в парту. Марина Сергеевна даже не подняла бровь. — Работаем исключительно по списку, — отрезала она. — Петров, Пятифан, ваши личные предпочтения меня не интересуют. Это лабораторная работа, а не вечер знакомств. — Но мы... — начал Антон. — Петров, ты новенький, поэтому объясняю сразу: на моих уроках не торгуются. Рома откинулся на спинку стула и тихо, почти беззвучно выругался себе под нос. Антон услышал только обрывок. Но по выражению лица Пятифана было понятно: мысленно он уже успел обматерить и учительницу, и журнал, и физику как науку, и, возможно, всю систему образования целиком. — Пятифан, — Марина Сергеевна посмотрела на него поверх очков, — пересаживайся к Петрову. У окна свободнее. И не заставляй меня повторять. Рома медленно поднялся. Слишком медленно. Он взял тетрадь, ручку, учебник и пошёл к Антону так, словно направлялся не за парту, а на эшафот. Стул заскрипел по полу, когда он отодвинул его и сел рядом. От него пахло холодным воздухом с улицы, кожей куртки и лёгким табачным дымом, въевшимся в одежду. Антон машинально отодвинулся ближе к окну. Рома заметил. — Боишься, что укушу? — тихо спросил он, не глядя на Антона. — Не льсти себе, — так же тихо ответил Антон. Рома медленно повернул к нему голову. На секунду Антон пожалел, что вообще открыл рот. Но отступать было поздно. Марина Сергеевна тем временем продолжала распределение: — Смирнова с Сулиновым. Катя, сидевшая за первой партой, аккуратно кивнула, будто получила важное поручение. Её сосед, долговязый парень с вечно сонным лицом, только обречённо вздохнул. Когда пары были распределены, учительница начала объяснение. Она говорила чётко и быстро: — Перед вами на столах наборы: источник питания, ключ, амперметр, вольтметр, резистор, соединительные провода. Ваша задача: собрать цепь, измерить силу тока и напряжение, затем вычислить сопротивление по формуле R равно U делить на I. Все измерения заносите в таблицу. Не забываем про цену деления приборов. Амперметр включается последовательно, вольтметр – параллельно участку цепи. Это важно. Очень важно. Кто сожжёт прибор будет объясняться не со мной, а с завхозом. В кабинете послышался нервный смешок. Антон старательно смотрел на доску. Он правда пытался понять. Амперметр последовательно. Вольтметр параллельно. R равно U делить на I. На первый взгляд всё было просто. Даже слишком просто. Но стоило Марине Сергеевне взять мел и нарисовать схему цепи, как в голове у Антона тут же что-то съехало. Линии, кружочки, обозначения, стрелочки – всё начало расползаться. Рома, наоборот, смотрел на доску с ленивым равнодушием человека, которому это всё не впервой. Он даже не записывал объяснение, только крутил ручку между пальцами. — Пятифан, — внезапно сказала Марина Сергеевна. — Я надеюсь, ты слушаешь? — Ага. — Повтори, как включается амперметр. Рома даже не моргнул. — Последовательно. — А вольтметр? — Параллельно. Марина Сергеевна прищурилась, явно недовольная тем, что придраться не вышло. — Хорошо. Тогда приступайте. Кабинет сразу наполнился движением. Стулья заскрипели. На партах зазвенели провода. Кто-то открыл коробку слишком резко, и из неё вывалился моток красных и синих проводков. Где-то щёлкнул ключ. Кто-то тут же спросил: «А это плюс или минус?» Марина Сергеевна устало произнесла: «Сначала смотрим на схему, потом трогаем оборудование». Антон посмотрел на набор перед собой. Чёрная коробка источника питания. Амперметр с дрожащей стрелкой. Вольтметр. Маленький резистор. Провода с зажимами-крокодильчиками. Всё выглядело как детали какого-то чужого механизма, который он должен был оживить, не зная языка, на котором этот механизм разговаривает. Рома молча придвинул к себе приборы. — Провод дай, — бросил он. Антон взял первый попавшийся. — Не этот. Красный. Антон положил красный. Рома быстро начал собирать цепь. Его руки двигались уверенно, даже красиво: щёлк, и зажим на клемму, щёлк, и провод к амперметру, короткий взгляд на схему, ещё один провод, ключ, резистор. В его движениях не было школьной суеты. Он работал так, будто уже сто раз это делал и просто хотел поскорее закончить. Антон сидел рядом и чувствовал себя лишним. Очень лишним. Он попытался включиться: — Может, вольтметр сюда? — Нет. — А почему? Рома коротко усмехнулся. — Потому что не сюда. Антон сжал губы. — Очень содержательно. — А тебе лекцию прочитать? — Рома даже не посмотрел на него. — Вон доска. Там всё нарисовано. Ты же у нас умный. Антон замолчал. Он не хотел ругаться. Правда не хотел. После коридора, после стычки у окна, после того, как Алиса буквально вытащила его из-под кулака Пятифана, у него не осталось сил на новый конфликт. Но каждое слово Ромы будто было специально заточено, чтобы цеплять. Через пару минут схема была собрана. Рома щёлкнул ключом. Стрелка амперметра дрогнула и отклонилась вправо. — Работает, — сказал он. Антон посмотрел на приборы, на таблицу в тетради, потом снова на приборы. Надо было записать показания. Только он не понимал, какое именно деление считать. Стрелка стояла между двумя отметками, и вся эта шкала казалась ему каким-то насмешливым забором из чёрных палочек. Рома уже записывал что-то в свою тетрадь. Антон медленно взял ручку. И остановился. Он мог бы спросить. Мог бы просто сказать: «Какое здесь значение?» или «Помоги разобраться». Это было бы нормально. Они всё-таки работали в паре. Лабораторная для того и существует. Но гордость противно вцепилась в горло. Не у него. Не у Пятифана. После всего, что между ними произошло, просить Рому помочь казалось почти невозможным. Это было бы как признаться: да, я слабее, да, я не понимаю, да, ты можешь надо мной смеяться. Антон не хотел давать ему такое удовольствие. Он опустил взгляд в тетрадь, сделал вид, что что-то обдумывает, и незаметно достал телефон. Просто посмотреть формулу. Или найти похожую лабораторную. Или хотя бы понять, как считывать показания с амперметра. Экран загорелся холодным светом под партой. Первым делом Антон увидел уведомления. Вернее, их отсутствие. От Нади ничего не было. Он замер. Глупо, конечно. Очень глупо. Он сам это понимал. Но внутри всё равно неприятно кольнуло. Надя так ему и не написала. Ни утром. Ни после вчерашнего. Ни после его неловкого сообщения, которое он отправил почти ночью и потом десять раз перечитывал, жалея о каждом слове. Он надеялся увидеть хотя бы короткое: «Как ты?» Или смайлик. Или что-то совсем нейтральное. Хоть признак, что она помнит. Ничего. Пустой чат. Последнее сообщение было его. Антон почувствовал, как вся тревога, которую он старательно держал внутри, вдруг тяжело осела где-то под рёбрами. Будто кто-то тихо положил туда холодный камень. Он несколько секунд смотрел на экран, забыв и про физику, и про Рому, и про лабораторную. Свет из окна падал на его руку. Пальцы казались бледными. На костяшках всё ещё виднелись слабые следы вчерашней драки. Тональный крем на лице неприятно стягивал кожу, и Антону вдруг стало безумно стыдно: за синяки, за ожидание сообщения, за то, что он вообще надеялся. — О, — раздался рядом насмешливый голос. — Наш гений решил погуглить, как лампочка работает? Антон резко погасил экран и убрал телефон. Рома смотрел на него с кривой ухмылкой. — Не твоё дело. — Да ладно, Петров. — Рома откинулся на спинку стула, явно наслаждаясь моментом. — Ты так внимательно в телефон уставился, будто там ответ на смысл жизни. Хотя тебе бы для начала ответ на вопрос «что такое вольтметр» найти. Антон сжал ручку. — Заткнись. — А чего ты сразу? — Рома лениво постучал пальцем по своей тетради. — Очки носишь, вид умный, слова всякие знаешь. А такое простое задание по физике понять не можешь? Антон почувствовал, как лицо вспыхнуло. Не от страха. От злости. И от стыда, потому что Рома попал точно. — Это не показатель ума, — тихо сказал он. — Конечно, — протянул Рома. — Это просто показатель того, что ты тупишь. Антон резко повернулся к нему. — Слушай, ты можешь хотя бы один урок не вести себя как– — Как кто? — Рома подался ближе. В его глазах мелькнул знакомый опасный огонёк. — Договаривай. Антон замолчал. Не потому что испугался. Хотя немного да, испугался. Просто он вдруг понял, что ещё одно слово, и они снова сорвутся. Прямо здесь. Между амперметром и вольтметром. На глазах у всего класса. И Марина Сергеевна точно не будет разнимать их так красиво, как Алиса. Она просто вызовет завуча. И маму. А мама увидит новые синяки. Антон отвернулся к окну. — Ничего. Рома ещё секунду смотрел на него, потом фыркнул и вернулся к работе. — Вот и правильно. Он быстро снял показания, сделал ещё два измерения, передвинув ползунок реостата, аккуратно заполнил таблицу. Антон краем глаза видел его тетрадь: значения были записаны ровно, формулы подставлены правильно, расчёты сделаны почти без помарок. Это раздражало сильнее всего. Рома не просто язвил. Он ещё и правда всё понимал. Через десять минут Пятифан уже закончил лабораторную. Полностью. С таблицей, расчётами и выводом. Он демонстративно положил ручку на парту, скрестил руки на груди и откинулся назад. — Всё, — сказал он. — Можешь не напрягаться. Работа сделана. Антон посмотрел на свою тетрадь. У него была записана только тема, цель работы и пустая таблица. Совершенно пустая. Рома заметил его взгляд. — Хочешь списать? — спросил он с ленивым превосходством. Антон замер. Вот оно. Можно было просто кивнуть. Списать. Получить оценку. Закрыть тему. Пережить этот урок. Но что-то внутри него упрямо восстало. После «тупишь». После «очки носишь». После всего этого снисходительного тона. Он не мог. Не хотел. — Нет, — сухо сказал Антон. Рома приподнял бровь. — Да ладно, нахуй? — Я сказал нет. — Как знаешь. Пятифан пожал плечами и отвернулся, явно решив, что на этом его участие в судьбе Антона закончено. Он достал из кармана обломок карандаша и начал чертить что-то на полях своей тетради: какие-то угловатые значки, стрелки, возможно, просто бессмысленные линии. Антон сидел рядом, упрямо глядя на пустую таблицу. Внутри всё неприятно дрожало. Он слышал, как другие пары переговариваются: кто-то спорил из-за формулы, кто-то смеялся, кто-то звал Марину Сергеевну, чтобы проверить схему. В дальнем ряду Полина что-то тихо объясняла Алине, мягко наклонившись над тетрадью. У первой парты Катя аккуратно выводила расчёты за себя и Женю, периодически шёпотом делая ему замечания. А он сидел рядом с человеком, который его ненавидел, и не мог заставить себя попросить помощи. Марина Сергеевна прошла между рядами. — Петров, Пятифан, как у вас? Рома мгновенно оживился. — У нас всё готово. Он подвинул свою тетрадь на край парты. Марина Сергеевна взяла её, пробежала глазами таблицу, расчёты, вывод. — Неплохо, Пятифан, — сказала она с лёгким удивлением. — Когда хочешь, можешь работать нормально. — Я всегда могу, — буркнул Рома. — Просто не всегда хочу. Учительница проигнорировала это и посмотрела на Антона. — Петров, а твоя часть? Антон почувствовал, как сердце неприятно ухнуло вниз. — Я… ещё дописываю. Марина Сергеевна посмотрела на его пустую таблицу. Пауза затянулась. Не злая. Не унизительная. Но очень тяжёлая. — Ты понял принцип работы? — спросила она уже мягче. Антон хотел соврать. Очень хотел. Сказать: «Да, просто не успел». Или: «Да, сейчас всё заполню». Или: «Мы вместе делали, просто я ещё не переписал». Но слова застряли. — Не до конца, — тихо признался он. Рома рядом едва слышно хмыкнул. Антон сжал зубы. Марина Сергеевна, к счастью, не стала его добивать. Она только кивнула на приборы. — Тогда посмотри внимательно. Амперметр у вас включён последовательно — вот здесь. Вольтметр параллельно резистору — вот здесь. Сначала снимаешь показания напряжения, потом силы тока. Делишь U на I. Получаешь сопротивление. Ничего страшного. Ты новенький, возможно, у вас в прошлой школе шли по другой программе. Антон кивнул. Ему вдруг стало чуть легче. Не потому что он понял всё сразу. Нет. Но тон учительницы был нормальным. Без насмешки. Без желания ткнуть его носом. — Спасибо, — тихо сказал он. Марина Сергеевна отошла к другой паре. Антон снова посмотрел на приборы. Потом на доску. Потом на тетрадь Ромы, которая всё ещё лежала на краю парты. Рома заметил это. Молча подвинул свою тетрадь чуть дальше от Антона. Не резко. Не демонстративно. Но достаточно ясно. Антон усмехнулся одними губами. — Да не собираюсь я списывать. — Ага, — сказал Рома. — Конечно. — Правда. — Мне-то что. Но в его голосе уже не было прежней злой колкости. Скорее усталость. Будто ему самому надоело кусаться, но он просто не знал, как иначе себя вести рядом с Антоном. Антон осторожно взял первый провод, посмотрел, куда он подключён. Потом второй. Попытался сопоставить настоящую цепь со схемой на доске. Медленно, почти по слогам, записал первое показание напряжения. Потом силу тока. Цифры вышли кривовато. Он не был уверен. Но это уже были его цифры. Не списанные. Свои. Рома сидел рядом и делал вид, что ему всё равно. Но в какой-то момент, когда Антон явно неправильно посмотрел на шкалу амперметра, Пятифан не выдержал. — Не туда смотришь, — буркнул он. Антон замер. — Что? — Цена деления другая. Там не ноль четыре, а ноль ноль четыре. Шкалу смотри внимательнее. Антон медленно повернул голову. Рома не смотрел на него. Он смотрел в окно, будто только что ничего не сказал. — Спасибо, — осторожно произнёс Антон. — Я не для тебя, — тут же отрезал Рома. — Просто если ты хрень сдашь, она решит, что мы вместе тупили. Антон почему-то почти улыбнулся. Совсем чуть-чуть. — Конечно. — Вот именно. Они снова замолчали. Но тишина стала уже другой. Всё ещё напряжённой, колючей, полной недосказанной злости. Но в ней появилась тонкая щель, через которую пробивалось что-то похожее на возможность хотя бы не убить друг друга до конца урока. За окном ветер сорвал с ветки несколько мокрых жёлтых листьев. Они ударились в стекло и соскользнули вниз, оставив после себя прозрачные дорожки воды. Антон склонился над тетрадью и начал считать сопротивление. Медленно. Неуверенно. Но сам. А Рома рядом лениво крутил ручку и молча смотрел в окно, делая вид, что ему абсолютно плевать. Хотя, когда Антон снова чуть не ошибся в делении, Пятифан тихо, почти незаметно, постучал пальцем по нужной строчке в формуле. Антон ничего не сказал. Только исправил число. И впервые за всё утро подумал, что этот урок физики, каким бы отвратительным он ни был, всё-таки мог закончиться не катастрофой. Звонок на перемену обрушился на класс подобно грому. Резкий, дребезжащий, он мгновенно вырвал Антона из мучительной концентрации над лабораторной работой, которую он кое-как дописывал, сверяясь то со схемой на доске, то с едва слышными указаниями Ромы, который продолжал демонстративно смотреть в окно. Класс взорвался шумом. Стулья заскрипели, голоса загудели, в проходах мгновенно образовались толпы. Рома, не проронив ни слова, сорвался с места. Его движения были резкими, точными, будто заранее отрепетированными. Он даже не взглянул на Антона, просто схватил свою тетрадь, ручку и, ловко маневрируя между партами, направился к выходу. За ним, как верный телохранитель, уже стоял Бяша, ожидавший его у двери с насмешливой улыбкой. Рома что-то коротко бросил ему, и они вдвоём, не задерживаясь, исчезли в гудящем коридоре. Антон даже не проводил их взглядом. Ему было всё равно. Или, по крайней мере, он старался убедить себя в этом. Внутри него бушевало сложное, запутанное чувство: усталость от физики, раздражение от Ромы, уязвлённая гордость, ноющая обида после недавней ссоры и ещё более острая боль от пустого чата Нади. Он хотел просто закрыться в кабинете, чтобы никто его не трогал, и дать себе передышку. — Антон? Голос был мягким, мелодичным, и, как всегда, заставил его слегка вздрогнуть. Он поднял глаза. У его парты стояла Полина. Её волосы, вчера идеально уложенные, сегодня были собраны в высокий хвост, из которого выбивалась тонкая прядь. Эту прядь она сейчас изящно накручивала на палец, её взгляд был прикован к Антону. Она была одета в аккуратную школьную форму: белую блузку и тёмную юбку. От неё пахло ягодами, но теперь к этому запаху примешивался ещё едва уловимый холодок. — Привет, — тихо ответил Антон, поправляя очки. — Не занят на этой перемене? — спросила Полина. Её голос звучал тепло и дружелюбно, но в её глазах Антон уловил какую-то странную, почти кошачью хитрость. Ему на секунду показалось, что она уже что-то задумала. Антон на секунду задумался. Он был свободен, конечно. Абсолютно свободен. Но ответить «да» казалось слишком жалко. — Нет, — сказал он. — Не особо. На её губах мелькнула едва заметная улыбка. — Отлично, — Полина выпрямилась, отпустила прядь волос, которая тут же вернулась на место. Её тонкие пальцы легко сжали ремешок сумочки. — Тогда пойдём со мной. В библиотеку. Мне нужно найти пару книг для доклада по литературе. В её голосе не было вопроса. Это был приказ. Мягкий, почти нежный, но от этого не менее властный. Точно такой же тон, каким она просила Рому перетаскать коробки. Антон мог бы отказаться. Мог бы сослаться на то, что ему нужно «доделать лабораторную» или «переписать конспект». Но вдруг его осенило. Он хотел понять. Понять, что стоит за этой милой улыбкой и этой наигранной беззащитностью. Что она на самом деле думает о Пятифане? Действительно ли она такая нежная, как хочет казаться? Или же он прав, и она просто использует его, как намекал Петров? У него появился шанс. Шанс заглянуть за ширму её идеального образа. И он не собирался его упускать. Пусть Рома помучается. — Хорошо, — сказал Антон, быстро собирая свои тетради в рюкзак.— Пойдём. Я как раз хотел, ну, тоже что-нибудь почитать. Полина явно не ожидала такого лёгкого согласия. Её брови на долю секунды удивлённо приподнялись, но тут же опустились, и она вновь одарила его своей самой очаровательной улыбкой. — Отлично! Я знала, что на тебя можно положиться. Они вышли из класса. Шум перемены мгновенно окутал их. Десятки голосов, смех, топот ног, шуршание курток – всё сливалось в единый хаос. Антон шёл рядом с Полиной, чувствуя её близость, её запах. Каблуки её туфель цокали по плитке, отмеряя каждый шаг. Он чувствовал, как на него то и дело бросают любопытные взгляды: новенький, который то дерётся с Ромой, то гуляет с Полиной. Библиотека располагалась в старом крыле школы, где было намного тише. Полумрак, пахнущий пылью, старой бумагой и чем-то неуловимо древесным. Шуршание страниц, приглушённый кашель библиотекаря, редкие шепотки. Полина повела его к самому дальнему столу, у окна, выходившего на задний двор, заросший раскидистыми клёнами, чьи листья уже совсем пожелтели. Они сели. Полина достала из своей сумочки блокнот и ручку, отчего по воздуху пронёсся лёгкий аромат её парфюма. — Мне нужно найти что-нибудь по романтизму в русской литературе, — прошептала она, и её глаза озорно блеснули. — Ну, чтобы доклад не был совсем уж скучным. Может, что-нибудь о любви, страданиях. Девочки ведь такое любят. Антон кивнул. Он делал вид, что изучает полки, но на самом деле его мысли уже крутились вокруг основной задачи. Он незаметно достал из кармана телефон, включил диктофон и положил его под учебник так, чтобы экран был не виден, но микрофон был направлен в их сторону. — А ты что читаешь? — спросила Полина. — Ну, — Антон замялся. — Я не знаю. Что-нибудь интересное. — Может быть, «Герой нашего времени» Лермонтова? — предложила Полина, и в её голосе появилась та же нежная нотка, что и при разговоре с Ромой. — Там так много о мужестве, о силе духа. «А также о манипуляциях и разбитых сердцах», — мысленно усмехнулся Антон. И это был его шанс. — Кстати о героях, — осторожно начал Антон, делая вид, что ему просто любопытно. — про Рому. Он, кажется, очень, ну, влюблён в тебя? Полина чуть вздрогнула. Ее тонкие брови слегка нахмурились. Она отложила ручку, перестала крутить прядь волос. В её глазах мелькнула тень досады. — Ох, Рома, — протянула она, и в её голосе уже не было прежней мягкости. Скорее, лёгкое пренебрежение, прикрытое вздохом. — Да, он такой, очень прямолинейный. И слишком уж настойчивый. — И что? Это плохо? — Антон старался сохранять невозмутимый тон, хотя его сердце колотилось, как загнанная птица. Он чувствовал, что подбирается к цели. — Ну, Антон, — Полина снисходительно улыбнулась, — ты же понимаешь. Я девочка, мне нравится, когда ко мне проявляют внимание. Но Рома, он такой грубый. Неотесанный. Он не понимает намёков. Что он вообще хочет? Цветы дарить? Вчерашние, из чужой клумбы? У меня же от его ухаживаний уже голова болит. — А я думал, тебе нравится, когда он тебе помогает, — Антон осторожно подкинул дров в огонь. Полина рассмеялась. Звук был сухим, почти резким. — Коробки таскать? Ах, это. Ну да, это удобно. Мальчики всегда должны помогать девочкам. Особенно когда они такие сильные, как Рома. Он же прямо напрашивался, чтобы я его попросила. Это же так мило, когда кто-то настолько готов тебе угождать, чтобы произвести впечатление, правда? Она снова улыбнулась, но в этой улыбке не было ни капли тепла. Только самодовольство и хитрость. Она играла с ним, как кошка с мышью. Играла со всеми. Антон почувствовал, как внутри него что-то обрывается. Глупая надежда на то, что, возможно, он ошибся, и Полина просто невинная девочка, которая не видит, что делает, мгновенно растаяла. Она знала. Она всё знала и делала это намеренно. И ей это нравилось. Полина заметила его изменившееся выражение лица. — Что, Петров? — она хитро прищурилась. — Ты ведь не думаешь, что я какая-то корыстная? Просто я считаю, что каждый должен заниматься своим делом. Мальчики – это сила и помощь. Девочки – это красота и вдохновение. Разве не так? А Пятифан, он просто слишком влюблен, чтобы что-то понимать. Он как пёс, ей-богу. Ему скажешь «фас» – он побежит. Скажешь «ко мне» – приползет. Так и будет всю жизнь бегать за какой-нибудь юбкой, пока не поймет, что его просто используют. Последние слова она произнесла с таким презрением, что Антон почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он поймал себя на мысли, что ей действительно нравится Рома как инструмент. Как средство для достижения своих целей. И в этот момент Антон усмехнулся. Не громко. Почти беззвучно. Внутри него все встало на свои места. Он быстро протянул руку под учебник и выключил диктофон. На экране, который на секунду осветил его ладонь, ясно горела надпись: «Запись завершена. 00:07:32». Семь минут и тридцать две секунды. Более чем достаточно. «Ну что ж, Полина, — подумал Антон, пряча телефон обратно в карман, — ты оказалась ещё более интересной персоной, чем я предполагал». Конечно, сейчас он не собирался рассказывать это всё Пятифану. Зачем? Пусть Рома помучается, пусть поварится в своём глупом обожании. Антон хотел посмотреть, насколько далеко Полина зайдёт. И насколько слепым останется Рома. Это было своего рода жестокое, но по-своему справедливое наказание. А сам он пока будет… подсасываться. Играть по её правилам, пока не придёт время ударить в ответ. Холодный расчёт смешивался в Антоне с мстительным удовлетворением. — Ты совершенно права, Полина, — сказал Антон, снова пытаясь придать лицу выражение задумчивости. — Наверное, Рома просто слишком прямолинеен. Полина довольно улыбнулась. — Вот видишь, ты меня понимаешь. Они ещё немного посидели в тишине. Полина полистала какой-то сборник стихов, Антон поделал вид, что изучает энциклопедию. Звонок на следующий урок зазвенел неожиданно резко, выдергивая их из библиотечного полумрака. — Ну, мне пора, — Полина грациозно встала. — Спасибо за компанию, Антон. Было так приятно с тобой пообщаться. Антон поднялся вслед за ней, стараясь выглядеть так, будто он действительно польщён. — И тебе спасибо, Полина. Они вышли из библиотеки. Коридор, ведущий к лестнице, уже был заполнен спешащими на урок учениками. Антон старался держаться чуть поодаль от Полины, но она демонстративно шла рядом, то и дело слегка касаясь его локтя. В её поведении читалась явная гордость: вот, мол, смотрите, какой милый новенький со мной гуляет. Именно в этот момент, когда они завернули за угол, на лестничной площадке показались Рома и Бяша. Они, видимо, только что вышли из раздевалки или какого-то другого уголка школы и теперь направлялись вверх по лестнице. Рома увидел их. Его глаза, и без того налитые злостью после стычки с Антоном и ссоры с Бяшей, мгновенно потемнели. Он замер на ступеньке, как зверь, который почуял опасность. Кулаки его медленно сжались, а всё тело напряглось, будто готовое к броску. Лицо Ромы, только что мрачное, теперь исказилось такой жгучей, обжигающей яростью, что казалось, будто от него исходит реальный жар. Полина, увидев Рому, отпустила локоть Антона. На её лице мелькнуло лёгкое недовольство, словно неприятное насекомое помешало ей насладиться моментом. Она даже не попыталась скрыть это. Просто отвернулась от Ромы, бросила на него быстрый, презрительный взгляд, как на надоедливого щенка, и ускорила шаг, направляясь к своему кабинету. Бяша, стоявший чуть позади Ромы, увидел всё. Он посмотрел на Рому, чьи ноздри раздувались от гнева, потом на уходящую Полину, затем на Антона. Его обычно весёлое, чуть косоглазое лицо стало серьёзным и озабоченным. Он лишь тяжело вздохнул и покачал головой. В этом движении головы было всё: и понимание Роминой ярости, и сочувствие к Антону, и предчувствие неизбежного. «Антону влетит, — прочитал Антон в глазах Бяши. — И очень сильно». Рома не двинулся с места, пока Полина не скрылась из виду. Его взгляд, полный животной, первобытной ярости, медленно перетёк с пустого коридора на Антона. Антон замер. Его сердце снова начало колотиться как бешеное. Влажные пальцы скользнули по карману, где лежал телефон с записью. Холодный расчёт, который управлял им в библиотеке, мгновенно сменился ледяным ужасом. Октябрьский ветер с силой ударил в окно лестничной площадки. За стеклом кружились, словно предвестники беды, тысячи мёртвых листьев. Рома так и не двинулся с места, но своим взглядом дал понять, что ему не сдобровать. Антон быстрым шагом выбежал на второй этаж.