Утром я умру

В этой квартире всегда воняло пивом, а чем-то застарелым, въевшимся в обои так, что никакой освежитель воздуха не брал. Чуя стянул кроссовки в прихожей, не глядя бросил сумку на тумбу и сразу услышал знакомое похрапывание с кухни. Отец дрых, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки. Перед ним стояла початая бутылка дешёвого виски и грязная кружка с мутной водой. Семнадцать лет Чуя Накахара жил в этом аду. Мать слиняла пять лет назад в Турцию с каким-то хмырем из соцсетей — ни звонка, ни открытки на день рождения. Отец после этого окончательно покатился по наклонной. Сначала просто пил по вечерам, потом начал прикладываться с утра, а потом и кулаки в ход пошли. Сначала вскользь, «воспитательные» подзатыльники, потом — всё серьёзнее. Чуя прошёл на кухню, стараясь не шуметь. Жрать хотелось зверски: после тренировки по боксу он даже не перекусил, сразу поехал домой. Холодильник встретил его сиротливым огрызком колбасы, засохшим сыром и тремя яйцами. Ладно, яичница сгодится. Он щёлкнул конфоркой, разбил яйца на сковороду, и запах жареного, видимо, разбудил чудовище. — Явился, гадёныш, — прохрипел отец, не поднимая головы. — Где шлялся? — В зале был, — коротко бросил Чуя, помешивая яйца лопаткой. — В зале… — отец наконец разлепил глаза, мутные и красные, как у вампира из дешёвого ужастика. — А деньги откуда на зал? Опять воровал? — Заработал. Разгружал фуры в порту. Отец грохнул кулаком по столу. Бутылка подпрыгнула, но устояла. — В порту! Ты позоришь меня! А мог бы в универ, как люди! Всё мать виновата, шлюха, бросила, воспитала чёрт-те кого… Чуя стиснул зубы, но промолчал. Сковородка шипела. Он перевернул яичницу, разбивая желток. Главное — не вестись. Он давно усвоил: если молчать, отец покричит и отстанет. Может, даже снова уснёт. Но сегодня, видимо, был особый день. Может, годовщина развода, может, просто белая горячка близко. Отец поднялся, шатаясь. Стул с грохотом отъехал назад. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! Чуя медленно повернулся, прислонившись спиной к плите. Он был ниже отца на полголовы. Кожа на скулах блестела от пота, рыжие волосы, собранные в небрежный хвост, растрепались. — Ну, смотрю. — Щенок! — отец шагнул ближе, обдав вонью от перегара. — Думаешь, если мышцы накачал, так уже мужик? Думаешь, можно на отца бычить? — Я просто ужин готовлю. Отвали, а? Это было ошибкой. Отец замер на секунду, переваривая, а потом его лицо исказилось гримасой ярости. Рука взлетела и влепила Чуе пощёчину. Не первую и не десятую. Голова дёрнулась, в ухе зазвенело. — Не смей мне дерзить, мразь! Я тебя кормлю, я тебя пою, я тебе башку оторву, если захочу! Чуя медленно выдохнул. Щека горела. Он чувствовал, как внутри поднимается знакомая волна ярости, которую он годами давил, затаптывал, запихивал поглубже. Потому что нельзя. Потому что это отец. Потому что он, Чуя, пока несовершеннолетний, и деваться некуда. — У тебя кровь, — спокойно заметил он, глядя на руку отца. — Разбил костяшки об меня. Может, хватит? Отец опустил взгляд на свою ладонь. Там действительно проступили капли крови — то ли об острый край скулы, то ли просто кожа лопнула. Он тупо уставился на это, будто не понимая, а потом вдруг замахнулся снова, целясь на этот раз кулаком в нос, в челюсть, как придётся. Чуя уклонился. Кулак просвистел мимо уха. Отец по инерции пролетел вперёд и с грохотом врезался бедром в угол стола. Взвыл. Схватил бутылку виски и швырнул в Чую. Тот снова ушёл, бутылка разбилась о стену, окатив осколками плиту. Запах алкоголя мгновенно перебил всё остальное. — Ах ты сука! — заорал отец, уже не контролируя ничего. — Убью! Убью, тварь! Он бросился вперёд, цепляясь за Чую двумя руками, пытаясь повалить, избить по-настоящему, как уже бывало пару раз. Но сейчас Чуя был уже не тот дрожащий пацан, которого можно было зашвырнуть в угол. Он упёрся ногами в пол, схватил отца за грудки и дёрнул в сторону, разворачивая. Стол, за которым ещё минуту назад стояла нетронутая еда и бутылка, с жутким грохотом перевернулся. Тарелки, вилки, кружка — всё полетело на пол, заливая линолеум остатками пива, яичницей и кровью из порезанной обо что-то отцовской брови. Отец поскользнулся на мокром, начал заваливаться, но успел вцепиться Чуе в футболку, раздирая ворот, и рванул на себя. Чуя оттолкнул его локтем и, уже не думая, что делает, на чистом автомате, врезал. Кулак вошёл точно в переносицу. Отец взревел и отшатнулся, зажимая лицо ладонями. Между пальцев тут же засочилась тёмная кровь, закапала на пол, смешиваясь с пролитым виски. Он врезался спиной в подоконник и сполз по нему, хрипя и матерясь. Чуя застыл. Сердце колотилось где-то в горле. Костяшки правой руки саднило, кожа на них лопнула в трёх местах, кровь тонкими струйками стекала по пальцам, капая на пол. — Ты… ты… — отец отнял руки от лица. Нос выглядел слегка распухшим и свернутым набок, явно сломанный. — Ты… щенок… Чуя стоял над отцом, всё ещё сжимая кулаки, и не мог понять, что чувствует. Страх? Нет. Удовлетворение? Тоже нет. Отец закашлялся, сплюнул кровью на пол. — Думаешь, крутой? — просипел он. — Думаешь, один раз врезал и всё? Я тебя сделаю, понял? Сделаю так, что ты у меня на коленях ползать будешь, щенок. Чуя развернулся и молча вышел из кухни. Прошёл в ванную, включил воду, сунул разбитые руки под холодную струю. Вода сразу стала розовой. Он смотрел, как кровь утекает в слив, и пытался успокоить дыхание. В голове шумело. Из кухни доносились шатающиеся шаги, звон стекла (кажется, отец доставал новую бутылку) и непрекращающийся поток ругательств. Чуя выключил воду, обмотал ладони полотенцем и ушёл в свою комнату. Закрыл дверь и, привалившись к ней спиной, сполз на пол. Он знал, что отец — мстительная тварь. Если физически уже не может задавить, найдёт другой способ. *** Прошло три дня. Чуя почти не выходил из комнаты, кроме как в туалет, за водой и в школу. Отец не лез, даже будто избегал его — за это время они столкнулись раза два, и оба раза мужик просто отворачивался и уходил, шаркая тапками. Чуя думал, что, может, пронесёт. ‎Наивный. ‎На четвёртый день утром отец вломился, чуть не сломав дверь. Выглядел он хреново, но держался прямо, даже, можно сказать, торжественно, а в руке была какая-то бумажка. ‎— Собирай манатки, — сказал он с кривой ухмылкой. — Завтра пойдёшь в новую школу. ‎Чуя непонимающе поднял голову от телефона. ‎— Чего? ‎— Школу меняешь. Ты теперь учишься в школе Миядзаки, на южной окраине. Отличное заведение, как раз для тебя. Поезд туда час с лишним. Вставать будешь в пять утра. Нравится? ‎Смысл сказанного дошёл только через несколько минут. Школа Миядзаки… Чуя слышал о ней. Старое здание в промзоне, даже не школа, а ПТУ какое-то. Там учатся дети из не самых благополучных семей — без амбиций и без будущего. От их квартиры — реально больше часа на электричке с пересадкой, на другом конце Йокогамы. ‎— Ты… перевёл меня в другую школу? Сейчас? В середине года? — Чуя вскочил с кровати. — У меня там друзья, у меня... ‎— Друзья? — отец противно хохотнул. — Твоя шпана с улицы — это не друзья, а будущие уголовники. Хватит. Я решил, что тебе нужно сменить обстановку. В коллектив попроще, к таким же отбросам, как ты сам. А то ты совсем от рук отбился, отца избил. Вот там тебя быстро на место поставят. И денег мне это не стоило — в эту дыру берут всех. Так что будь добр, скажи спасибо. ‎Чуя сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. ‎— Ты это специально, — прошептал он. — Чтобы меня от всего оторвать. От пацанов, от района… И запихнуть в самую паршивую школу, какую только нашёл. Ты хочешь, чтобы я там сгнил. ‎— Именно, — не стал отрицать отец. — Ты, щенок, слишком много о себе возомнил. А я тебе покажу, кто тут главный. Может, ещё и благодарен будешь, когда поймёшь, что ничего из себя не представляешь. Всё, разговор окончен. Завтра в семь быть в классе. Классный руководитель — Хироцу-сенсей. Документы у меня. Не явишься — прирежу. Понял? ‎Чуя ничего не ответил — просто зыркнул в его сторону. Отец выдержал взгляд пару секунд, потом фыркнул, бросил бумажку на пол и вышел, хлопнув дверью. ‎В комнате повисла тишина. ‎Вот, значит, как. Решил сломать его психологически, вырвав из привычной среды, где у Чуи были связи, уважение, где его знали как лидера «Овец».  Где были свои правила и свой круг. Теперь всё это — псу под хвост. Из-за этого подонка. ‎Чуя поднял бумажку. Приказ о переводе. Всё по-настоящему, с печатями. Интересно, его там будут считать своим? Или, наоборот, устроят тёмную новичку? Скорее второе. ‎Он выругался сквозь зубы. Хотелось разнести что-нибудь, заорать, но это ничего бы не изменило. Отца не переспоришь, особенно когда тот трезв и решителен. Да и жизнь ему дорога́… Придётся ехать. ‎Следующее утро наступило слишком быстро. Чуя почти не спал — всю ночь проворочался. Потом плюнул, поднялся в пять, собрал вещи в старый рюкзак. В школу требовалась форма, которой у него, естественно, не было, поэтому пришлось натянуть единственные приличные чёрные джинсы, белую рубашку (наглаженную второпях) и пиджак, найденный на антресолях — от него пахло нафталином, но зато был вполне годный. На ноги — берцы. Не самая подходящая обувь, да плевать. ‎Отец дрых в своей комнате, даже не проснулся. Чуя не стал с ним прощаться. Просто вышел, хлопнув дверью и спустившись по подъездной лестнице, вдохнул холодный утренний воздух. ‎Дорога была та ещё. Сначала автобус до станции, битком набитый людьми. Потом электричка — час с лишним, с пересадкой. Чуя сидел у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как за окном меняются пейзажи. Северные трущобы сменялись центром, потом потянулись индустриальные районы — серые коробки заводов, ржавые краны, горы контейнеров в порту. Небо было затянуто облаками, моросил мелкий дождь. ‎Конечная станция встретила его запахом гари и сырости. Старая платформа, облупившаяся краска на стенах, граффити, которые никто не закрашивал. На углу торчала компания подростков с сигаретами — они проводили Чую ленивыми взглядами, но не прицепились, видимо, приняв за своего. ‎Школа Миядзаки оказалась именно такой, какой он её представлял. Трёхэтажное бетонное здание, обнесённое сетчатым забором с дырами. Фасад когда-то был выкрашен в жёлтый, но теперь краска облупилась. Над входом висела вывеска с названием школы — одна буква отвалилась, и теперь надпись читалась как «Школа Мияд аки». ‎Внутри было не лучше. Чуя потоптался у входа, выискивая табличку с расписанием, и в конце концов плюнул и пошёл в административный корпус. Там тучная секретарша с пучком на голове минут десять выясняла, кто он такой, листала документы, потом куда-то звонила, и наконец за ним пришёл классный руководитель. ‎Хироцу-сенсей оказался пожилым мужчиной с благородной сединой, в очках и идеально отглаженном костюме. Казалось, он по ошибке зашёл не в ту школу. ‎— Накахара-кун? — он оценивающе оглядел Чую с ног до головы. — Следуйте за мной. У нас уже начался первый урок. Я представлю вас классу. Вам надлежит приобрести форму в течение недели, это обязательно. И… будьте добры, не лезьте в неприятности. У нас их и так хватает. ‎— Постараюсь, — буркнул Чуя, засовывая руки в карманы. ‎Они прошли недлинными коридорами, поднялись по лестнице на третий этаж. У двери кабинета 3-Б Хироцу-сенсей остановился. Изнутри раздался шум — видимо, класс не особо утихомирился даже после звонка. Он толкнул дверь. ‎Класс был старым, с обшарпанными партами, исцарапанными поколениями учеников. Учеников — человек двадцать пять, в разномастной форме: кто-то в пиджаках, кто-то в растянутых свитерах, кто-то вообще без формы. При появлении незнакомца головы повернулись, и Чуя кожей ощутил коллективное любопытство. Здесь новичок — либо жертва, либо свой. Третьего не дано. ‎— Доброе утро, класс, — спокойно произнёс Хироцу-сенсей, и гул немного стих. — Представляю вам нового ученика, Накахара Чуя. Он перевёлся к нам из другой школы по семейным обстоятельствам. Прошу отнестись с пониманием. Накахара-кун, можете сесть на свободное место у окна, третий ряд. ‎Чуя скользнул взглядом по кабинету. Место на последней парте слева было действительно свободно. Рядом сидел парень — точнее, развалился на стуле, закинув ноги в стоптанных кроссовках на перекладину парты. Волосы тёмные, слегка волнистые, падают на глаза, а сами глаза — тёмно-карие, почти чёрные. В них можно утонуть. ‎Чуя сразу понял: этот будет проблемой. ‎Он прошёл по проходу под перешёптывания одноклассников, плюхнулся на стул и закинул рюкзак под парту. Сосед не сводил с него глаз. Чуя демонстративно проигнорировал, достав тетрадь, оставшуюся ещё с прошлой школы, и уставился на доску, где Хироцу-сенсей начал урок истории. ‎Минут пятнадцать Чуя честно пытался вникнуть, но в голову лезли совсем другие мысли. ‎В кармане завибрировал телефон, но доставать на уроке было стремно. Он просидел, как на иголках, пока наконец не прозвенел звонок. ‎Все тут же зашумели, разбившись на кучки. Чуя остался на месте, листая соцсети в телефоне. К нему никто не подходил — и слава богу. Он и не хотел ни с кем общаться. Хотелось просто пережить день, а потом разобраться, как наладить связь с ребятами и, может, тайком вернуться в старый зал по выходным. ‎— Новичок, — прозвучал мягкий голос прямо над ухом. Чуя вздрогнул и поднял голову. ‎Сосед по парте переместился и теперь стоял, опершись бедром о край стола, скрестив руки на груди. Вблизи он выглядел и ощущался ещё более раздражающе. ‎— Дазай Осаму. Будем знакомы. А ты, значит, Чуя. ‎— Я не разрешал называть меня по имени, — отрезал Чуя, не отрывая взгляда от экрана. ‎— Ой, прости, — Дазай картинно прижал ладонь к груди. — Накахара-кун, так официально. Скучно. Слушай, а ты чего такой угрюмый? Первый день в новой школе, птички поют… Хотя нет, какие тут птички — тут голуби дохлые на карнизе. Но девушки есть, и некоторые даже симпатичные. Можно попытаться совершить двойное самоубийство с какой-нибудь милой леди, но ты портишь всю атмосферу. ‎Чуя медленно поднял глаза. Что он сказал? Двойное самоубийство? ‎— Ты больной? — спросил он без экивоков. ‎— Наверное, — легко согласился Дазай. — Но это не точно. ‎— Тебе чего надо? — Чуя поднял глаза. ‎— Просто поболтать. Ты сидишь один, я сижу один. Почему бы не скоротать время? Я, знаешь ли, люблю новые лица. А у тебя лицо интересное. Как будто ты собрался кому-то врезать. ‎— Может, и соберусь, если не отстанешь. ‎— Ого, угрозы. Мне нравится. — Дазай улыбнулся шире и, не спрашивая разрешения, уселся на край парты Чуи, свесив ногу. — Слушай, я тут всех знаю, а тебя — нет. Это надо исправить. Откуда ты? Почему перевёлся? И главное — почему в эту дыру? Сюда обычно попадают те, кого выгнали отовсюду. ‎Чуя сжал телефон. ‎— Не твоё дело. ‎— Ну, может, и не моё. Но я любопытный. — Дазай склонил голову набок. — Ладно, не хочешь говорить — не надо. Но запомни: если тебе здесь понадобится помощь — я тут. Сижу справа от тебя. Не промахнёшься. ‎Чуя хотел послать его, но осёкся. В словах Дазая, как ни странно, не было сарказма. ‎— Посмотрим, — бросил Чуя, отворачиваясь. ‎Дазай хмыкнул, спрыгнул с парты и вернулся на своё место. До конца перемены он больше не лез, только время от времени бросал на Чую короткие взгляды. Чуя чувствовал их и злился, но не оборачивался. ‎День тянулся бесконечно. Уроки были скучными, учителя — уставшими и равнодушными. На математике Чуя окончательно потерялся во времени и просто сидел, рисуя в тетради какие-то узоры. На литературе задремал. На физкультуре — единственном предмете, где он чувствовал себя в своей тарелке, — пробежал кросс быстрее всех, заслужив несколько уважительных взглядов от местных спортсменов. Но даже это не подняло настроение. ‎Когда наконец прозвенел последний звонок, Чуя схватил рюкзак и почти выбежал из класса. Ему хотелось на воздух, подальше от этих стен, от этих людей. Он спустился по лестнице, вышел во двор и быстрым шагом направился к станции. Дорога домой, как обычно, навевала тоску — это было привычным явлением. Чуя сидел в полупустой электричке, думая, что этот день — только первый из многих. И неизвестно, что хуже: школа, в которой он никого не знает, или дом, где его ждёт отец. ‎Когда он наконец добрался до квартиры, на часах было почти восемь вечера. Отец сидел на кухне, уставившись в телевизор. Увидев Чую, он хмыкнул: ‎— Ну как, понравилась новая школа? Там тебе самое место. ‎Чуя проигнорировал его. Прошёл в свою комнату, закрыл дверь и рухнул на кровать. Он уставился в потолок, на котором пауки уже всё обмотали паутиной. Завтра снова придётся вставать в пять. Снова ехать через полгорода. Снова сидеть за партой, глядя на формулы, которые он искренне не понимает. И снова видеть этого сранного Дазая. ‎Почему-то последняя мысль вызвала меньше всего раздражения. ‎Он закрыл глаза. Спать хотелось зверски. За стенкой бубнил телевизор, отец ругался на кого-то по телефону. Чуя накрыл голову подушкой и замер, пытаясь уснуть.