Залётный Ребров.

Солнце над Мальдивами вставало как по заказу — идеальное, золотое, заливающее лазурную лагуну сквозь панорамные окна бунгало. Гоша аккуратно откинул легкую простыню. С тех пор как они поменялись телами навсегда, он обожал просыпаться раньше. Смотреть на Марго, в теле которой теперь жил настоящий Гоша Ребров, было его любимым аттракционом. В постели Марго выглядела как диснеевская принцесса, но спала по-прежнему по-мужицки: закинув одну ногу на одеяло и тихонько посапывая. Гоша тихо скользнул на веранду. Через полвека (по ощущениям) официант на причале передал ему огромный поднос. Настоящий медовый месяц! Свежевыжатый сок, спелое манго, круассаны и королевские креветки на гриле, которые так маняще пахли чесночным маслом. — Любимая, просыпайся, — нежным баритоном позвал Гоша, толкнув ногой дверь в спальню. — Завтрак в... Договорить он не успел. Марго подскочила на кровати так, будто под ней взорвалась петарда. Её великолепные голубые глаза округлились от ужаса. Она судорожно зажала рот ладонью, издала глухой звук и, сшибая на ходу плетеные кресла, полетела в сторону ванной. Через секунду оттуда раздался характерный и очень несчастный звук. Гоша поставил поднос на столик и бросился следом. — Марго! Эй, ты чего? Киса, открой! — он испуганно затарабанил в массивную дверь из тикового дерева. — Уйди, Васильева! — донесся из-за двери сиплый, сорванный женский голос, в котором, однако, звенели чисто мужские интонации злости и паники. — Не подходи ко мне! Ща сдохну... О-о-о, мамочки... — Гош, да что случилось-то? Ты отравился? Дверь наконец приоткрылась. На пороге стояла Марго. Растрепанные длинные волосы падали на бледное лицо, на лбу выступила испарина. Она выглядела потрясающе хрупкой, но взгляд, которым она смерила Гошу, мог бы колоть лед. — Что случилось? Это всё твои креветки! Падаль океанская! — Марго обессиленно сползла по косяку и уселась прямо на кафельный пол, обхватив колени руками. — И ром вчерашний. Я говорил тебе, палёный ром! У меня весь желудок в узел завязался. Меня наизнанку выворачивает, Васильева! Гоша растерянно почесал затылок своего нового, крепкого мужского тела. — Гош, ну какой палёный ром в пятизвездочном отеле? И креветки мы ели одни и те же. Я сожрал штук десять, и мне хоть бы хны. — Конечно! — зло огрызнулась Марго, пытаясь поправить сползающую лямку шелковой майки. — У тебя-то организм бывший бабский, привык к вашим диетам, очищениям и черт знает чему еще! Твой ЖКТ гвозди переварит! А мой благородный мужской организм в этой твоей... хрупкой оболочке просто в шоке от местной экзотики! Дай воды. Быстро. Гоша метнулся за стаканом. Марго жадно выпила воду, шумно выдохнула и поморщилась: — Фу, почему вода пахнет... железом? Или тухлой рыбой? Васильева, они нам воду из болота наливают! — Нормальная вода, Evian из бутылки, — тихо сказал Гоша, присаживаясь рядом на корточки и аккуратно убирая влажные пряди с её лица. — Слушай, может, врача вызвать? По страховке. — Не надо мне никаких местных шаманов, — буркнул Гоша в теле Марго, утыкаясь носом в собственные колени. — Сейчас полежу, протрезвею. Дай мне шорты и футболку. И убери этот чертов поднос из комнаты, от запаха манго меня сейчас снова накроет. Господи, за что мне это... К обеду лучше не стало. Они все-таки выбрались к ресторану у пляжа, потому что Марго заявила, что «мужику нужно мясо, иначе я сойду с ума». Они сидели за столиком под тенью пальм. Официант-мальдивец с белоснежной улыбкой поставил перед ними фирменное блюдо — сочную рыбу на гриле со специями. Марго, которая секунду назад требовала еды, внезапно позеленела в цвет океанской волны. Она отпрянула от стола вместе со стулом. — Уберите. Уберите это немедленно! — зашептала она, дико озираясь. — Сэр? Мэм? — растерялся официант. — Марго, ты чего, это же дорадо, ты её обожаешь, — удивился Гоша. — Васильева, она пахнет мокрой псиной и старыми носками твоего Зимовского! — в панике прошипела Марго, зажимая нос салфеткой. — Скажи ему, пусть унесет! Меня сейчас стошнит прямо на этот твой белый песок! Гоша быстро замахал руками, извиняясь перед парнем, и тот унес тарелку. — Так, ладно, — Гоша внимательно посмотрел на свою «жену». Марго сидела, ссутулившись, её обычно гордая осанка куда-то испарилась, губы дрожали, а на глазах — к её собственному явному ужасу — наворачивались слезы. — Гош... ты плачешь, что ли? Из-за рыбы? — Ничего я не плачу! — всхлипнула Марго, яростно вытирая глаза кулаком, точь-в-точь как обиженный мальчишка. — Это от солнца. Глаза слезятся. И вообще, почему я такой слабый? У меня сил нет даже до бассейна дойти. Ты в каком теле вообще жила, Васильева? Тут батарейка бракованная! Меня качает, голова кружится, жрать хочу, но от всего тошнит... Принеси мне огурцов. Соленых. Или картошки. Просто вареной картошки без ничего, у них есть тут картошка?! В голове у Гоши (который внутри оставался Машей Васильевой и прекрасно помнил все особенности женской анатомии) вдруг что-то щелкнуло. Пазл, состоящий из утренней рвоты, дикой чувствительности к запахам, капризов и внезапных слез, сложился в одну пугающе четкую картинку. Гоша медленно опустил руки на стол. Его сердце забилось где-то в районе горла. Он посмотрел на Марго — на её тонкие запястья, на плоский живот под свободной футболкой. — Гош... — очень тихо, ломающимся голосом позвал он. — Ну чего тебе еще? — Марго капризно надула губы, размазывая тушь по ресницам. — А помнишь... перед самым отлетом... Мы праздновали закрытие номера. Мы еще играли в приставку... ну... — Васильева, не напоминай мне про секс, меня щас опять вырвет! — Марго, послушай меня, — Гоша протянул свои большие мужские ладони и сжал её маленькие, холодные пальцы. — Ты календарь в телефоне ведешь? Ну, который я тебе настроил? Приложение. — Какое еще приложение? — нахмурилась Марго. — А, этот розовый бред с цветочками? Я его удалил, он мне память засорял. А что? Гоша сглотнул. Мужской кадык дернулся. Он всегда лучше знал о её цикле чем сама Маргарита. — А то, Гоша... Когда у тебя должны были быть... ну, эти самые дни? Числа пятого? А сегодня уже двадцатое. Марго замерла. В её красивых голубых глазах отразился такой сложный, титанический мыслительный процесс, какого журнал «МЖ» не видел за все годы своего существования. Бывший бабник, мачо и покоритель женских сердец Игорь Ребров прямо сейчас в уме сопоставлял школьный курс биологии, задержку, тошноту по утрам и ненависть к рыбе. Лицо Марго стремительно теряло краску. Розовый загар сменился мертвенной бледностью. Она медленно перевела взгляд со своего мужа на свой собственный живот, потом снова на Гошу. — Васильева... — прошептала она, и её голос упал до беззвучного ультразвука. — Ты хочешь сказать... Ты хочешь сказать, что я... что мы... О Боже. Марго судорожно схватила Гошу за грудки его шёлковой рубашки и притянула к себе, почти касаясь носом его носа: — Васильева!!! Я что... ЗАЛЕТНЫЙ?! Марго сидела неподвижно секунды три, а затем её буквально подорвало со стула. Официант на веранде испуганно отшатнулся, когда хрупкая, изящная женщина с размаху пнула тяжелый плетеный стул так, что тот с треском отлетел в кусты пальм. — Быть не может! Не может этого быть! — Гоша в теле Марго заметался по пляжу, хватаясь за голову длинными пальцами с безупречным маникюром. — Васильева, ты издеваешься?! Это шутка?! Какая, к черту, беременность?! Я — мужик! Я Игорь Ребров! У меня... у меня не может быть там... никого! — Марго, тише, на нас люди смотрят, — Гоша попытался сделать шаг навстречу, протягивая руки, но Марго резко отпрянула, дико озираясь. — Да плевать мне на них! Плевать! — её голос сорвался на истошный, визгливый крик, полный первобытного ужаса. — Это твоё чертово тело, Васильева! Это твои гормоны! Это ты со мной сделала! Она бросилась в сторону их бунгало, наступая на подол легкого пляжного сарафана и едва не падая на песок. Гоша едва успевал за ней. Как только за ними захлопнулась массивная деревянная дверь виллы, Марго сорвалась окончательно. Её накрыла настоящая, неуправляемая мужская ярость, запертая в слабом женском теле. Марго с криком сбросила со стола дорогую вазу с тропическими цветами — та с грохотом разлетелась на куски, заливая паркет водой. Следом полетел поднос с завтраком, чашки, фрукты. Тарелка с креветками со звоном ударилась о стену. — За что?! — кричала Марго, тяжело дыша и пиная осколки. — За какие грехи?! Мало мне было юбок, колготок и этих чертовых месячных?! Теперь я должен... что?! Рожать?! Сам, лично, вот этим всем?! Да я с ума сойду! Я не смогу, я сдохну прямо там, на столе! — Гоша, успокойся, пожалуйста! — Гоша-мужчина попытался перехватить её за плечи, удержать, но Марго с силой оттолкнула его в грудь. Силы были неравны, но в этот момент в ней горел такой адреналин, что Гоша покачнулся. — Не трогай меня! — в голубых глазах Марго плескалось безумие и дикий, загнанный страх. — Это всё из-за тебя! Ты... ты заделал мне ребенка! Мужик мужику! Это вообще легально?! Это бред! Нас прокляли! Меня тошнит, Васильева, меня наизнанку выворачивает от одной мысли! Она резко развернулась, взбежала по ступенькам на второй ярус бунгало, ворвалась в спальню и с грохотом захлопнула за собой дверь. Изнутри сразу же щелкнул замок.Гоша поднялся следом, остановился у двери и прижался лбом к прохладному дереву. — Гошенька... Родной мой, открой. Давай поговорим. Мы справимся, слышишь? Я рядом. В ответ из спальни полетело что-то тяжелое — судя по звуку, прикроватная лампа разгромила зеркало шкафа. Раздался звон осыпающегося стекла, а затем... всё смолкло. Гоша замер, прислушиваясь. Сквозь толстую деревянную панель донесся звук, который заставил его сердце болезненно сжаться. Это не было злое ворчание Реброва. Это был надрывный, тяжелый, по-женски глухой и отчаянный плач. Марго сползла по двери на пол, уткнувшись лицом в ладони, и рыдала так, что её плечи судорожно вздрагивали. В этих слезах смешалось всё: ужас перед неизбежным, полное бессилие перед природой, которая окончательно сломала его мужское «Я», и абсолютное непонимание, как жить дальше. Хваленый цинизм Игоря Реброва разбился вдребезги о две полоски, которые они даже еще не купили, но в существовании которых оба уже не сомневались. — Я не смогу... — сквозь рыдания, задыхаясь от слез, шептала Марго там, за дверью. — Васильева... мне страшно... Господи, как мне страшно... Солнце за окном уже начало плавно тонуть в океане, окрашивая воду в багровые и тревожно-фиолетовые тона. На вилле было темно и тихо. Гоша сидел на ступенях лестницы, ведущей к спальне. Он так и не убрал осколки ванной и разбитую посуду на первом этаже — руки просто опускались от волнения. За дверью спальни уже пару часов не было слышно ни плача, ни бритья посуды. Полнейшая, пугающая тишина. Гоша несколько раз подходил, стучал, звал Марго по имени, но в ответ не доносилось даже шороха. Сердце в груди бывшего женского тела колотилось как сумасшедшее. Будучи внутри Машей Васильевой, он слишком хорошо понимал, какой кошмар, гормональный взрыв и психологический ад сейчас переживает Гоша Ребров, запертый в её прежней оболочке. Не выдержав, Гоша достал телефон. Несмотря на огромную разницу во времени с Москвой, он набрал единственный номер человека, который знал их тайну от начала и до конца. Экран мигал, заморские гудки тянулись невыносимо долго, пока в трубке наконец не раздался заспанный, но встревоженный голос Ани Сомовой: — Алло? Гоша? Маша? Господи, кто-нибудь из вас, у вас же там ночь! Что случилось? Вы почему звоните, вас акула сожрала?! — Ань... — голос Гоши дрогнул, и он шёлковым рукавом рубашки вытер выступивший на лбу холодный пот. — Ань, акула бы нас просто съела, это было бы гуманнее. Тут такое... У нас ЧП. Полный разнос. — Так, Ребров, не пугай меня, — Сомова в трубке зашуршала одеялом, явно садясь в кровати. — Что стряслось? Вы поругались? Зимовский вас выследил? — Хуже, Ань. Намного хуже, — Гоша поднялся, отошел подальше от лестницы к панорамному окну и зашептал в трубку, сжимая кулаки до белых костяшек. — Марго... В общем, её тошнит с самого утра. От запаха еды выворачивает. На рыбу смотреть не может, плачет из-за ерунды, меня побила, разнесла половину виллы и закрылась в спальне. Рыдает там навзрыд... Ань, я посчитал дни. Короче... она беременна. На том конце провода повисла такая мертвая тишина, что Гоша испуганно посмотрел на экран — не сорвался ли звонок. — Ань? Ты тут? — Мать моя... — выдохнула Сомова, и Гоша буквально услышал, как у нее отвалилась челюсть. — Беременна? Гоша? В смысле... Марго?! То есть... Ребров?! Ребров ждет ребенка?! — Да тихо ты, не ори! — шикнул Гоша, испуганно оглядываясь на лестницу. — Да, Ребров! Ань, у него истерика дикая. Он кричал, что он мужик, что природа над ним издевается, что он не вынесет родов и сдохнет. Я никогда его таким не видел. Мне страшно за него, понимаешь? Физически-то это моё бывшее тело, я знаю, что оно сильное, здоровое... Но его психика! Он же ментально мужик! Он не понимает, что с ним происходит, его гормоны штормят, а он думает, что сходит с ума! Аня на том конце провода издала неопределенный звук — то ли нервный смешок, то ли вздох ужаса. — Слушай, Васильева... Это, конечно, карма высшего уровня. — Мне не жалко, Ань, я люблю его! И я безумно боюсь за него! — Гоша прижал ладонь к стеклу, глядя на темнеющий океан. — Что мне делать? Как мне к нему подойти? Он меня видеть не хочет, кричит, что это я ему ребенка... ну, заделал. Я же сейчас мужчина, я должен быть опорой, а я стою под дверью и у меня у самого руки трясутся! Подскажи, ты же женщина, как его успокоить?! Какие слова найти для беременного мужика?! — Так, Васильева, выдохни и послушай меня внимательно, — голос Ани в трубке мгновенно стал собранным и жестким, как у антикризисного менеджера. — Включай мозги. Ты сейчас в мужском теле? Вот и веди себя как настоящий мужик. Хватит трястись. — Ань, легко сказать... — Гоша судорожно потер переносицу. — Он там три часа не шевелится. Вдруг он там... не знаю, с собой что-то сделал? — Не мели чушь, Ребров слишком сильно себя любит, чтобы причинить себе вред, — отрезала Сомова. — У него обычный, классический шок помноженный на гормональный взрыв. Плюс его эго мачо сейчас трещит по швам. Ему не просто страшно, ему стыдно за свой страх перед тобой. Запоминай, что делать. Шаг первый — ищи запасной ключ. В таких отелях на виллах ключи всегда лежат либо на косяке, либо в тумбочке у входа. Нашел? — Сейчас... — Гоша метнулся к комоду в прихожей, загремел ящиками и вытащил тяжелое кольцо с пластиковой картой-сердечником и обычным металлическим дублером. — Нашел. Есть ключ. — Шаг второй, — продолжала Аня. — Открываешь дверь. Тихо, без грохота. Никаких нотаций. Забудь про биологию и про то, что он бывший бабник. Сейчас перед тобой не высокомерный Игорь Ребров, а твоя испуганная до смерти жена, у которой внутри растет ваш ребенок. Твоя задача — просто быть рядом. — И что мне сказать? — Гоша уже поднимался по лестнице, сжимая ключ в мокрой ладони. — Ничего не говори. Слова сейчас не работают, у него мозг отключился, работают одни инстинкты. Просто подойди, сядь рядом на пол, обними и держи. Пусть орет, пусть дерется, пусть материт тебя — терпи. Твое новое тело крепкое, выдержит. Ему нужно выплакаться и понять, что его не бросили один на один с этим ужасом. Ты понял меня, Васильева? — Понял, — тихо ответил Гоша, остановившись перед злополучной дверью спальни. — Спасибо, Ань. Я пошел. — На связи. Если что — звони в любое время, — Аня отключилась. Гоша глубоко вздохнул, расправил широкие мужские плечи и медленно, стараясь не шуметь, вставил ключ в замочную скважину. Раздался тихий щелчок. Дверь поддалась. В спальне царил полумрак, разбавляемый лишь багровыми отсветами заката с балкона. На полу валялись осколки разбитого зеркала и разломанная пополам лампа. А в самом углу, между кроватью и стеной, сжавшись в маленький комочек и спрятав лицо в коленях, сидела Марго. Её длинные волосы были спутаны, а плечи всё еще мелко и судорожно вздрагивали от беззвучных слёз. Она даже не подняла головы, когда дверь открылась.Гоша аккуратно перешагнул через осколок стекла, подошел ближе и тихо опустился на корточки прямо перед ней. Гоша аккуратно сел на пол, подогнув под себя длинные мужские ноги, и осторожно потянулся к Марго. Стоило его большой ладони коснуться её дрожащего плеча, как она вздрогнула, словно от удара током. — Уйди... — прохрипела Марго, не поднимая головы. — Васильева, отвали от меня. Уйди, я сказал! — Не уйду, — тихо, но твердо ответил Гоша. Марго резко вскинула голову. Её лицо было опухшим от слёз, тушь размазалась по бледным щекам, а в зелёных глазах горела дикая, отчаянная смесь злости и беспомощности. — Не уйдешь?! — сорвалась она на крик и с силой ударила Гошу кулаком в грудь. — Да я видеть тебя не могу! Это всё ты! Зачем ты вообще полез ко мне?! Хвастался своим новым телом, доказывал, как ты меня любишь?! На, посмотри! Доказал?! Она ударила его еще раз, уже слабее, вкладывая в этот удар всю свою мужскую обиду на несправедливость вселенной. Гоша даже не шелохнулся. Он послушно принимал каждый удар, помня совет Ани. Его крепкая мужская грудь легко выдерживала эту слабую женскую агрессию. — Ненавижу тебя! Ненавижу это тело! — Марго замахнулась снова, но её кулак просто бессильно ткнулся в его плечо. Силы и адреналин, державшие её в тонусе весь день, внезапно иссякли. — За что мне это... Я же мужик, Васильева... Ну какой из меня... какая из меня мать?! Я же ничего не умею... Я боюсь, мне больно, меня тошнит... Её голос сорвался на жалобный, детский навзрыд. Последняя капля эго Игоря Реброва окончательно растворилась в панике перед неизвестностью. Гоша не стал больше ждать. Он резко подался вперед, обхватил Марго сильными мужскими руками и крепко прижал к себе. Марго попыталась дернуться, рванулась назад, упираясь ладонями в его широкие плечи: — Пусти! Не трогай меня, слышишь?! Пусти! — Не пущу, — Гоша сжал объятия еще крепче, утыкаясь носом в её спутанные, пахнущие тропическим кокосом волосы. — Бей меня, ори, делай что хочешь. Но я никуда не уйду. Марго сделала еще одну слабую попытку вырваться, а затем её тело обмякло. Она словно сдулась, растеряв всю свою ярость. Пальцы, только что сжимавшиеся в кулаки, судорожно вцепились в шёлковую ткань его рубашки. Марго уткнулась лицом в жесткое мужское плечо Гоши и зарыдала в голос — громко, навзрыд, выплескивая весь тот ужас, который копился в ней с самого утра. Гоша медленно покачивал её из стороны в сторону, как маленького ребенка. Одной рукой он крепко держал её за талию, а ладонью другой мягко гладил по спине, успокаивая. — Всё хорошо, родная моя, всё хорошо, — шептал он ей на ухо своим глубоким, успокаивающим баритоном. — Я с тобой. Мы вместе. Ты не одна, слышишь? Я знаю, как тебе страшно. Но я буду рядом каждую секунду. Я буду держать тебя за руку. Я буду убирать за тобой, носить тебе эти дурацкие огурцы, терпеть все твои капризы. Мы справимся, Гошка. Это наш ребенок. Наш. Марго ничего не отвечала, только крепче сжимала его рубашку на спине и судорожно втягивала воздухом запах его парфюма. Постепенно её качало всё меньше, дыхание становилось более ровным, а тяжелые всхлипы сменились тихим, изможденным сопением. Шок отступил, уступая место полнейшему физическому истощению. В объятиях своего сильного мужа бывший мачо Игорь Ребров впервые за весь этот сумасшедший день почувствовал себя в полной безопасности.