нить судьбы

Замок Найтмера в последнее время стал слишком живым. Это было плохим знаком. Хоррор понял это первым — ещё до того, как увидел его. Просто почувствовал: что-то изменилось в воздухе замка, в том, как лежала тишина между звуками. Стала другой. Плотнее. Будто пространство сжалось на несколько сантиметров вокруг каждого, кто в нём находился — и пока не решило, что с этим делать. Он остановился посреди коридора второго этажа. Прислушался. Где-то внизу что-то не так. Не событие — ещё нет. Просто предчувствие, что оно скоро будет. Хоррор умел различать такие предчувствия. В Сноудине, когда всё стало плохо, тоже было так — сначала просто воздух менялся. Становился тяжелее. Потом уже нельзя было не знать. Он тогда узнал слишком поздно. Поэтому теперь слушал заранее. Ощущение чужого присутствия пришло раньше, чем звук. Не такого присутствия, как у Даста — холодного, уставшего, привычного, как сквозняк из одного и того же угла. Не такого, как у Кросса — резкого, раздражённого, но понятного в своей раздражённости. И уж точно не такого, как у Киллера, чьё присутствие всегда было хаотичным, но хотя бы предсказуемо хаотичным — как огонь: жжёт, но хотя бы понятно где. Это было другое. Сломанное — в том смысле, в каком бывает сломан механизм, который продолжает работать, но уже не по тем правилам, для которых был создан. Работает громче, чем нужно. Не туда, куда нужно. И остановить его нельзя, потому что кнопка «стоп» тоже сломана. — Ты тоже это чувствуешь? Даст возник рядом неожиданно тихо — что само по себе было отдельным поводом для беспокойства: Даст умел быть тихим, только когда считал, что ситуация того требует. Хоррор только кивнул ему на вопрос. — Это не Найтмер. — Очевидно. Снизу донёсся шум — глухой, тяжёлый, будто что-то волокли по каменному полу. Потом смех: рваный, слишком громкий, и такой неправильный по интонации, что хотелось сделать шаг назад просто от звука — ещё до того, как мозг успевал объяснить, почему. Хоррор шаг не сделал.

Пока.

Кросс уже стоял у лестницы — с видом человека, который не то чтобы испуган, но совершенно точно не расположен к новым знакомствам и открыто это демонстрирует. — Я один слышу психа внизу? — Нет, — сказал Даст. — Отлично. Значит, коллективная проблема. Хоррор ничего не добавил. Жестикулируя, он неосознанно призывает бедренную кость и сжимает — не намеренно, просто рука давно научилась принимать такие решения самостоятельно. Они спустились. Найтмер стоял в центре зала — спокойный, как всегда, с тем особым спокойствием, которое никогда не означало, что всё в порядке. Просто означало, что он уже решил, что произойдёт, и не видит смысла беспокоиться о реакции остальных. Рядом с ним стоял кто-то новый. Хоррор смотрел на него дольше, чем следовало. Он выглядел как Санс. Примерно. Если взять Санса и пропустить через что-то, что выжгло всё ненужное — сомнения, сдержанность, всё, что держит мысль в рамках, — и оставило только то, что уцелело после. Слишком много трещин на черепе. Слишком резкие движения, как у существа, которое не тратит энергию на плавность, потому что плавность требует контроля, контроль — намерения, намерение — цели. Слишком широкая улыбка, которая жила отдельно от всего остального лица. Которая не знала, что должна быть связана с остальным лицом. Глаза — если это вообще можно было назвать глазами — смотрели в никуда и везде одновременно. — О, — сказал незнакомец. Голос был хриплым, будто его вырвали из горла и не успели как следует вернуть на место. — Новые игрушки? — Мне уже не нравится его интонация, — сказал Кросс. — Согласен, — сказал Даст. Найтмер не обернулся. — Это Инсанити. Имя повисло в воздухе. Не угрозой — просто фактом, который предлагалось принять и жить с ним дальше. Найтмер всегда так говорил о новых вещах: без предисловий, без объяснений. Вот — это. Теперь это часть вашей жизни. Привыкайте. Инсанити наклонил голову — резко, под углом, который не предполагал участия шейных мышц в обычном смысле. — ОНИ СМЕШНЫЕ, — прошептал он. И засмеялся — громко, без перехода, и так же внезапно оборвал смех. Тишина после была почти физической. Хоррор сделал шаг назад. Незаметно. Но сделал. — Он будет работать с нами, временами. — сказал Найтмер. — Работать? — переспросил Кросс. — Или разрушать всё вокруг? — Это одно и то же, — ответил Инсанити вместо него. С таким видом, будто произнёс очевидную истину, которую все должны были знать давно. Он повернулся — резко, без перехода, как поворачиваются вещи, а не существа. И посмотрел прямо на Хоррора. Хоррор за свою жизнь видел многое. Он знал, как выглядит ярость. Знал отчаяние — настоящее, то, которое не кричит, а молчит. Знал безумие в том смысле, в каком оно бывает у тех, кто слишком долго был один или слишком много потерял.

Это было другое.

Это было отсутствие. Не пустота — пустота хотя бы знает, что она пустота, и в этом знании есть своя форма. Это было что-то, что смотрело на мир как на поверхность, по которой можно двигаться в любом направлении, потому что ни одно направление не хуже другого. Ни морали. Ни страха. Ни цели. Только импульс — и бесконечное пространство, в котором этот импульс мог разворачиваться, не встречая сопротивления. — ТЫ, — сказал Инсанити. Ткнул пальцем в Хоррора. — ТЫ ТИХИЙ. Пауза. Голова снова наклонилась. — ЭТО ПОДОЗРИТЕЛЬНО. — Не трогай его, — сказал Даст, неосознанно. Без интонации, без предупреждения — просто факт, который он сообщил один раз и не собирался повторять. — А ТО ЧТО? — Инсанити резко повернулся. — ТЫ МЕНЯ ОСТАНОВИШЬ? — Скорее да, чем нет. — сказал Кросс. Чара тоже насторожился, подлетая уже к Хоррору – скелет даже не заметил этого напряжённого взгляда со стороны Праха, Креста и «ребёнка». — КЛАСС, — сказал Инсанити. И засмеялся снова. Хоррор смотрел на него — на хаотичные движения, на улыбку, которая не умела заканчиваться, на взгляд, который не умел фокусироваться. Подумал: это существо когда-то было другим. До того, как что-то выжгло всё, что держало его вместе. Интересно — помнит ли оно об этом. Найтмер обернулся. — Достаточно. Два слова. Без нажима, без угрозы — просто температура в комнате упала на несколько градусов, и этого оказалось достаточно. Даже Инсанити замолчал. Не испугался — просто встретил что-то, что было старше и холоднее его импульсов, и на секунду застыл. Найтмер ушёл. Кросс — следом, с видом человека, у которого внезапно появились срочные дела в другом конце замка. Даст задержался — встретился с Хоррором взглядом, коротко, без слов. Что-то передал. Хоррор кивнул. Даст тоже вышел. Инсанити остался. Смотрел на Хоррора. Долго. Без цели — или с целью, которую невозможно было угадать. — Ты меня напрягаешь, — сказал наконец Хоррор. Инсанити наклонил голову. — ЭТО ХОРОШО. — Почему? Улыбка — слишком широкая, слишком неподвижная. — ЗНАЧИТ ТЫ ЕЩЁ ЖИВОЙ ВНУТРИ. Хоррор посмотрел на него ещё секунду — на эту улыбку, на этот взгляд, — и повернулся. Пошёл к лестнице. Инстинкт был простым: держаться подальше. Насколько возможно. И не поворачиваться спиной. Он поднялся на несколько ступеней, когда снизу донёсся голос — тихий, почти ласковый, совершенно непохожий на то, каким он был пять минут назад: — Эй. Хоррор не остановился. — Ты много размышляешь.

Не вопрос.

Хоррор остановился. Несколько секунд он стоял, не оборачиваясь. Слышал, как в зале внизу тихо — Инсанити не двигался, не смеялся, просто ждал. — Откуда ты знаешь, — сказал Хоррор. Тоже не вопрос. — По тому, как ты держишь эту кость, — сказал голос. Спокойный теперь. Почти человеческий — в том смысле, что в нём было что-то усталое. — Слишком крепко. Как будто держишься за что-то, что осталось в твоих воспоминаний. Цепляешься за это. Хоррор обернулся. Медленно. Инсанити стоял у основания лестницы. Улыбки не было — или была, но другая, меньше. Смотрел вверх на Хоррора — и в этом взгляде не было ничего резкого. Впервые. Просто смотрел. Как смотрит кто-то, кто тоже что-то потерял — только слишком давно, чтобы помнить, что именно. Осталась только форма потери. Пустая. — Я не читаю мысли, — сказал он. — Просто умею смотреть. Раньше умел хорошо. Сейчас — иногда. — Ты скучаешь по кому-то, — сказал Хоррор. Инсанити не ответил сразу. — НЕ ПОМНЮ, — сказал он наконец. — ЭТО ХУЖЕ.

Пауза.

— Держись за это, — добавил он — тихо, почти без капслока, как будто это была другая часть его, та, которая ещё умела говорить нормально. — Пока помнишь. Потому что потом не за что будет. Потом улыбка вернулась — привычная, слишком широкая. Как маска, которую надевают, потому что без неё холоднее. — УДАЧИ. Он развернулся и пошёл в глубину зала. Не оглядывался. Хоррор смотрел ему вслед — на эту уходящую фигуру, на неровную походку, на плечи, которые были подняты чуть выше, чем нужно. Как у кого-то, кто давно привык защищаться от чего-то, чего уже нет. Хоррор поднялся наверх. Слова шли следом — тихие, нежеланные, точные.

«Держись за это. Пока помнишь.»

Он сжал кость. Успокоился. Подумал об Инсанити — о том, что осталось от существа, которое когда-то, наверное, тоже по кому-то скучало. О форме без содержания. О потере, которая стала настолько старой, что перестала болеть — и именно поэтому стала страшнее. Потом подумал о Папайрусе. О снеге. О старых фонарях в Сноудине. О запахе дерева и остывших спагетти. О том, что всё это у него ещё есть — в памяти, пусть неполной, пусть с дырами. Есть. И это не само собой разумеется. И с этой мыслью вздохнул, а косточка в руках пропадает. Он дошёл до своей комнаты. Остановился у двери. Внутри было темно — он не зажигал свет с утра. Мир Найтмера не давал нормального дневного освещения, окно смотрело на руины, фонари там не горели уже очень давно. Хоррор вошёл. Сел за стол — не у окна, как обычно, а именно за стол, где лежали чистые листы и карандаш. Долго смотрел на дневник. Потом взял ручку. Написал медленно, аккуратно — как пишут что-то важное Подумал об Инсанити — о том, как он сказал: «не помню». О том, каково это — носить в себе форму потери и не знать, что именно потерял. Любить кого-то в прошедшем времени, даже не зная, кого. Написал ещё одну строчку. Не планировал. Просто — написал. Он держал в руках дневник. За окном был мёртвый город, чёрное Древо, бесконечные руины. Мир, который застыл в момент собственной гибели и с тех пор не двигался. Хоррор посмотрел на дневник. Потом встал. Лёг на кровать — не раздеваясь, просто лёг. Смотрел в потолок. Замок вокруг жил своей ночной жизнью — где-то скрипели половицы, где-то Киллер что-то уронил и выругался вполголоса, где-то тихо. Хоррор смотрел в потолок. И думал — не о замке, не об Инсанити. О себе. Была такая привычка — приходила именно по ночам, когда становилось тихо и мешать было некому. Не сожаление. Просто — смотреть на то, чем он стал, ровно, как смотрят на вещи, которые уже не изменить.

Ядро треснуло не сразу.

Он помнил это точно — не потому что помнил хорошо, а потому что это было из тех вещей, которые остаются независимо от того, сколько всего ушло вместе с памятью. Трещина появилась постепенно. Сначала — совсем маленькая, почти незаметная. Потом — больше. Потом он перестал её замечать не потому что она исчезла, а потому что она стала частью того, как он работает. Хоррор иногда думал, что правильнее было бы сказать: ядро не сломалось. Оно сломалось вместе с ним. Вместе с миром, в котором монстры умирали от голода, пока человеческий мир где-то наверху жил своей жизнью и не видел всегда того ужаса.

Андайн видела.

Это он знал точно. Она видела — и выбрала свой народ. Потому что монстры, её народ, был ей дороже, чем друг. Потому что «держать порядок» легче, чем признать, что порядок убивает их. С каждым чëртовым днëм. Потому что у неё было оружие, а значит, была сила, а значит, была правота — такая логика. Хоррор понимал эту логику. Он просто не мог её принять.

Не простил.

Наверное, никогда не простит. Не потому что она была злодеем — она не была. Просто одни люди выбирают народ и называют это принципами. И пока они так делают, другие умирают от голода в подземелье, которое некому открыть. Он тогда решил: раз она так с ним поступила, значит будет другой закон для королевы Андик.

Съешь или будь съеден.

Жестокий. Простой. Честный в своей жестокости — без притворства, что всё в порядке, без вида, что система справедлива. Если мир таков — пусть хотя бы называется своим именем. Хоррор придумал это правило из злобы и усталости – его предали, выбрали между двух зол. Из-за того момента, когда понимаешь, что ждать больше нечего и незачем, единственное, что ты можешь, — это выжить и сделать так, чтобы выжил тот, кто рядом.

Папайрус был рядом.

Это было важно.

Это было единственное, ради чего имело смысл продолжать.

Он убивал.

Хоррор лежал и думал об этом без попытки сделать это красивее или понятнее, чем оно есть. Убивал — и не всегда это было необходимостью в том смысле, в каком слово «необходимость» обычно используют. Иногда это было местью. Иногда — просто потому что что-то внутри, там, где трещина, не остановило его вовремя.

Это тоже была правда.

Он не раскаивался. Это тоже было правдой, и с ней тоже нужно было как-то жить — не оправдывая, не осуждая, просто — зная. Трещина в ядре не болела. Это было странно поначалу. Он ожидал боли — вместо этого было ощущение, как будто что-то, что давало сопротивление, перестало давать. Стена исчезла. Он продолжил двигаться в ту же сторону — только теперь ничто не останавливало.

Удобно.

Страшно.

Он не всегда мог сказать, где заканчивался он сам и начиналось то, чем ядро стало после. Смотрел иногда на собственные руки и думал: это я, или это оно? Честного ответа не было. Папайрус об этом не знал. Хоррор не говорил — не потому что скрывал намеренно. Просто некоторые вещи невозможно объяснить тому, кто не видел, как умирает мир. Кто не принимал правил, которые убивают тебя, если ты их не принимаешь. Папайрус бы не осудил. Это было бы хуже всего — он бы попытался понять. И сидел бы рядом, и молчал бы, и смотрел с таким выражением, которое сложно выдержать, когда уже не уверен, заслуживаешь ли его. Хоррор не знал, мог ли вынести это понимание. Поэтому не говорил. Замок скрипел. Ночной ветер в коридорах, привычный, монотонный. Хоррор лежал с открытыми глазницами и думал о том, что он не такой, каким был. Что трещина в ядре — это не просто повреждение. Это след. Доказательство. Что закон «съешь или будь съеден» — это не просто выживание, это выбор, который он сделал, и от этого выбора никуда не уйти. И при этом — где-то рядом с трещиной, не вместо неё, а именно рядом — было другое. Тёплое. Упрямое. То, что не исчезало, сколько бы всего ни происходило поверх. Папайрус, который читал вслух. Спагетти, которые были несъедобны, но которые он ел всегда, когда мог себе позволить есть. Голоса для персонажей — нелепые, слишком громкие, совершенно серьёзные. Это тоже был он. Тот, который смеялся и делал вид, что кашляет, чтобы не показывать, что смеётся. Оба были правдой. Хоррор закрыл глазницы.

«Держись за это. Пока помнишь.»

Он помнил — и трещину, и то, что рядом с ней. Не выбирая между ними. Не пытаясь примирить или объяснить.

Просто — помнить обоих себя, и с обоими лежать в тишине замка, в котором почти ничего не горело и почти ничего не двигалось.

Почти.