Второй шанс на любовь?

Генри мутило всё сильнее. От лавины абсурдной информации, обрушившейся на него за последние часы, голова гудела так, будто внутрь черепа забили раскалённый железный гвоздь, который медленно проворачивался при каждой попытке осмыслить происходящее. Он чувствовал себя невероятно старым, выжатым досуха и опустошённым, словно прожил не сорок с небольшим лет, а целую вечность тяжёлых, кровавых воспоминаний, которые теперь упорно отказывались складываться в целую картину. — Ты точно меня не помнишь?! — в сотый раз почти сорвалась на истерику Ренне, её голос дрожал от отчаяния и едва сдерживаемых слёз. Этот нелепый, затянувшийся цирк продолжался уже больше получаса: молодая девушка, годящаяся ему в дочери, упрямо называла его «дядей», а каждый его растерянный и холодный ответ, подтверждающий, что он не узнаёт её, вызывал у неё новую волну паники и неверия. К счастью для всех присутствующих, на помощь снова пришла доктор Виктория. Она вошла в палату с мягкой, профессионально успокаивающей улыбкой и заговорила ровным, бархатным голосом, который, казалось, был специально создан, чтобы снимать напряжение: — У него временная потеря памяти, вызванная длительной комой. Это вполне нормальное явление после такого серьёзного ранения и трёх лет без сознания.—Она посмотрела в планшет. —Сейчас мистеру Варро предстоит пройти долгий и тщательный курс реабилитации, и как мужчине ему крайне важна будет ваша постоянная помощь, забота и эмоциональная поддержка, — произнесла она, глядя на Ренне с тёплым пониманием. Девушка заметно расслабилась, шумно выдохнула и даже слегка улыбнулась, но Генри, напротив, чувствовал, как внутри него нарастает глухое, тревожное беспокойство. Что за чёрт здесь вообще творится? Почему с ним, здоровенным мужиком ростом под метр девяносто три и с внушительной мускулатурой, разговаривают так, будто он хрупкий, беспомощный ребёнок или немощный старик? Всё это казалось неправильным, искусственным, словно кто-то тщательно выстраивал вокруг него идеальную, но фальшивую реальность. И самое невыносимое, самое гложущее заключалось в том, что он абсолютно ничего не понимал. Где полиция? Где наручники, допросы, холодные взгляды, полные презрения и осуждения за ту чудовищную резню, которую он устроил? Он — серийный убийца, человек, хладнокровно забравший десятки жизней, заливший кровью не один гараж и улицу, а вместо заслуженного наказания, ада или пожизненного заключения ему предлагают реабилитацию, заботливых медсестёр и тёплую семейную поддержку. Почему он до сих пор жив? Почему не лежит где-нибудь на небесах рядом с любимой Марией и маленькой Грейс, и почему не корчится в вечных муках преисподней за все те смерти, боль и страдания, которые он принёс в этот мир своими собственными руками? Эти мысли жгли его изнутри, не давая покоя. Из тяжёлого водоворота раздумий его выдернул решительный голос Ренне: — Я заберу его на время реабилитации! — твёрдо заявила она, глядя на доктора. — Думаю, дома ему будет гораздо привычнее и спокойнее, чем в этих стерильных стенах больницы. Виктория на мгновение задумалась, затем мягко кивнула, улыбнулась и вышла из палаты, чтобы подготовить необходимые документы, оставив Генри и Ренне наедине в наступившей вдруг неловкой, почти осязаемой тишине. В этой тишине Генри ещё раз медленно и внимательно осмотрел стоявшую перед ним девушку: короткие растрёпанные чёрно-красные волосы, угловатое лицо, усыпанное веснушками, яркая одежда… Она совершенно не была похожа ни на кого из его родных. Ни одной общей черты. И это обстоятельство заставляло его задуматься ещё глубже и тревожнее — а действительно ли она его племянница? Вот более литературная и детализированная версия твоего текста: —Эмм… если ты меня не помнишь, то… я, наверное, должна представиться заново… верно? — тихо начала девушка, слегка запинаясь. Слова вылетали быстро, будто она боялась, что если замолчит, то уже не решится продолжить. — Привет… Я Ренне. Ренне Лидл. Твоя племянница. Она нервно сцепила пальцы перед собой, взгляд то и дело убегал в сторону, скользя по обоям больничной палаты. — После того, как родители… погибли, меня отдали в детский дом. А ты… ты взял надо мной опеку. Забрал меня к себе и воспитывал. До самого того дня, пока не попал сюда… — Голос её дрогнул, но она быстро продолжила, словно торопясь выговориться: — Я всё это время следила за твоей квартирой. Держала её в чистоте. Каждый день… Ренне стояла, чуть сутулясь. Волосы — темные, растрёпанные, словно она только что выбежала из дома, не успев даже причесаться. Вся её фигура излучала неловкость и старательное желание выглядеть спокойной. Генри смотрел на неё молча. В этом сбивчивом, торопливом рассказе, в этой смеси робости и упрямства ему вдруг так ярко почудилась его маленькая Грейс. Не удержавшись, он медленно поднял руку и мягко опустил ладонь на её макушку. Тёплые, слегка дрожащие пальцы осторожно взъерошили и без того растрёпанные волосы. — Рад познакомиться, Ренне… — произнёс он низким, усталым голосом, в котором, однако, сквозила искренняя, тёплая улыбка. Щёки девушки мгновенно вспыхнули ярким румянцем. Она резко дёрнула головой, сбрасывая его руку, и фыркнула, отворачиваясь к окну. — Н-ну… хватит уже… — пробормотала она, но в голосе не было настоящего недовольства — лишь смущение, густое, как мёд. В этот момент она была удивительно похожа на недовольного котёнка, которого погладили без разрешения: уши (метафорически) прижаты, взгляд в сторону, губы обиженно поджаты. Генри не смог сдержать улыбки. Из груди вырвался тихий, почти беззвучный смех — слабый, но настоящий, впервые за долгое время. Дверь палаты тихо скрипнула, и на пороге появилась доктор Виктория. Она коротко кивнула Генри и обратилась к Ренне: — Пойдём со мной, нужно оформить документы. Ренне бросила на Генри быстрый взгляд. Между её бровей залегла тонкая недовольная складка, будто она не хотела оставлять его одного. Помедлив секунду, она всё же поднялась и молча вышла следом за врачом. Дверь за ними закрылась с мягким щелчком, и в палате воцарилась тяжёлая, непривычная тишина. Генри остался один. Он откинулся на подушку, глядя в потолок. В голове медленно ворочались беспокойные мысли. Всё это было… странно. Почти сюрреалистично. Девушка утверждала, что знает его почти с детства, что он воспитывал её, заменяя отца. А он… он видел её впервые в жизни. Ни единого воспоминания. Ни образа, ни ощущения. Либо она врёт, либо я действительно умер от той пули в шею, и это всё — предсмертный сон, последний кадр угасающего сознания» Минуты тянулись вязко. Он пролежал так почти час, разглядывая трещины на потолке и прислушиваясь к редким шагам в коридоре, пока дверь снова не открылась. Вернулась Ренне. На плече у неё висела большая чёрная сумка. Девушка молча поставила её у кровати, бросила на Генри короткий, немного виноватый взгляд и, не сказав ни слова, вышла обратно в коридор. На этот раз за ней громко щёлкнул замок. Генри долго смотрел на запертую дверь. Наконец он медленно сел. Тело слушалось на удивление хорошо. Ни головокружения, ни слабости. Он осторожно встал на ноги. Ни намёка на атрофию мышц, которую должны были оставить три года комы. Ноги твёрдо держали вес, движения были уверенными и привычными. Это лишь усилило тревожное чувство нереальности происходящего. Нахмурившись, он присел у сумки и расстегнул молнию. Сверху лежала аккуратно сложенная одежда. Генри достал чёрные боксеры, быстро надел их, затем чёрные классические брюки и белую рубашку. Ткань приятно холодила кожу. Всё сидело идеально, будто вещи только вчера были куплены под него. Застёгивая пуговицы на манжетах, он подошёл к небольшому зеркалу на стене и впервые за долгое время посмотрел на своё отражение. Лицо было усталым, но не измождённым. Глаза — ясные. Ни следа долгого больничного истощения. — Что здесь, чёрт возьми, происходит… — тихо, почти шёпотом произнёс он. Генри закинул сумку на плечо, чувствуя приятную тяжесть, и решительно шагнул к двери. Ренне стояла прямо за порогом, будто караулила его. Увидев сумку у него в руках, она мгновенно нахмурилась, сделала быстрый шаг вперёд и ловко выхватила ношу из его пальцев. — Я сама, — буркнула она, не терпящим возражений тоном, и, не дожидаясь ответа, пошла вперёд по коридору. Генри только раздражённо выдохнул сквозь зубы, но спорить не стал. Пока они шли по длинным больничным коридорам, он всё больше хмурился, замечая одну странность за другой. Мужчин почти не было. Совсем. За всё время пути он встретил лишь двоих: один лежал на каталке в палате, второй — седой доктор в очках. Все остальные — исключительно женщины. И какие женщины… Высокие, ухоженные, с безупречными фигурами и лицами, будто сошедшие с обложек глянцевых журналов. Они двигались по коридорам легко и уверенно, тихо переговариваясь между собой. На ресепшене симпатичная брюнетка в белом халате протянула ему планшет. — Подпишите, пожалуйста, согласие на домашнюю реабилитацию. Генри пробежал глазами текст, поставил размашистую подпись и вернул планшет. Их тут же отпустили. Как только автоматические двери больницы разъехались в стороны, и они вышли на улицу, Генри замер. Челюсть у него буквально отвисла. Вместо привычных равнин и невысоких гор Вайоминга перед ним раскинулся настоящий Нью-Йорк. Высотки, жёлтые такси, плотный поток людей, шум клаксонов и далёкий гул мегаполиса. Но самое страшное было не это. Вокруг почти не было мужчин. Совсем. На тротуаре, в потоке прохожих, на остановках — везде доминировали женщины. Красивые, яркие, уверенные. А редкие мужчины — их можно было пересчитать по пальцам — были буквально окружены стайками девушек. По пять-шесть на одного. Девушки смотрели по сторонам настороженно, почти хищно, словно коршуны, готовые защищать свою добычу от чужих взглядов. Генри стоял посреди тротуара, не в силах вымолвить ни слова. Голова шла кругом. Ренне, заметив его реакцию, заметно занервничала. Она переминалась с ноги на ногу, крепче сжимая лямку сумки и бросая на него быстрые, тревожные взгляды. Генри наконец выдохнул, не в силах больше сдерживаться: — Ебаный в рот…