Скверна

*

      Яркая вспышка на мгновение ослепляет небо, отбрасывая блики на дубовые стеллажи с книгами и пол библиотеки. Затем стены сотрясает раскат грома, и Чонин со вздохом откладывает книгу в толстом переплёте на подлокотник кресла. Читать дальше невмоготу. Науки, которые он усиленно изучает с малых лет, становятся скучнее и скучнее, оттого занятия всё больше походят на каторгу. На уроках всё время тянет в сон, но занятия проходят на дому, и за единственным учеником следят в оба глаза, потому маленькие шалости не сходят с рук.       Даже сейчас в свободное время он вынужден читать книгу по философии, в которой смысла, по его скромному мнению, ноль. Расплывчатые рассуждения непонятны, суть размазана настолько тонким слоем по страницам, что уловить её не представляется возможным. Но Чонин с малых лет уяснил, что своей философии у него быть не может, только та, что ему в голову вкладывают родители, няня, преподаватели и мудрецы из книги, которую читать уже тошно.       Как назло, заняться в огромном поместье больше нечем, а на улице с раннего утра льёт дождь. Ни в саду не прогуляться, ни в конюшню не сходить. Да и завтра занятие, на котором обязательно спросят, чего умного Чонин узнал из книги, так что дочитать придётся. Иначе преподаватель — противный дед с длинной жиденькой бородкой — обязательно пожалуется отцу. Он всегда так делает, отчего Чонин его с первого дня недолюбливает, но прогуливать не может. Не хочется весь ужин слушать наставления отца, почему граф должен быть хорошо образован.       Библиотека расположена на втором этаже и выходит на небольшой балкон. В хорошую погоду Чонин любит читать книги именно здесь, на открытом воздухе. Это хорошо расслабляет и помогает погрузиться в текст. Но сейчас… сейчас его тянет хоть на минуту выбраться из душной библиотеки хоть куда-то, потому он выходит на балкон, с наслаждением вдыхая прохладу.       Дождь остервенело стучит по навесу, ветер гнёт тонкие деревья в саду. Погода во всей красоте демонстрирует свою мощь, и Чонин восторгается ей, прикрыв глаза и ловя редкие долетающие до него капли лицом. Приручить природу никому не под силу, — Чонин вычитал эту строчку в одной книге. Она может топить города и вырывать с корнями деревья ветром, и никто не сможет её остановить. Чонину бы хотелось стать однажды таким же — свободным и сильным. Но, увы, это детские мечты, которым никогда не суждено сбыться. Остаётся ловить редкие моменты уединения с непогодой, чувствуя, как по венам бежит адреналин.       Чонин подходит к перегородке, подставляя ладонь под стекающие с навеса капли. Аккуратно, чтобы не намочить рукав. Вода щекочет кожу, приветствуя его, и скользит дальше вниз, а он улыбается. Но спустя пару мгновений опасливо оглядывается на открытую балконную дверь — точно ли никто не зашёл в библиотеку? Иначе его отчитают за беспечность, а если он ещё и простудится, то няня будет ворчать у его постели без умолку. Но к его счастью библиотека пуста.       Дождь понемногу успокаивается, и Чонин возвращается к книге, настраивая себя дочитать последние пятьдесят страниц. И этот подвиг почти удаётся ему, как в библиотеку заявляется служанка.       — Молодой господин, — её взгляд быстро находит сидящего в кресле Чонина. — Вас зовут к ужину.       — Передайте, что я буду через пятнадцать минут.       Девушка кивает и скрывается за дверью, а Чонин верой и правдой осиливает последние страницы, зная, что после ужина не найдёт в себе силы вернуться к чтению. Аппетита особо нет, но он всё равно спешит в столовую: отец не любит, когда кто-то задерживается на приёмы пищи, уделяя большое внимание семейным традициям. И если глава семьи в поместье, то на завтраках, обедах и ужинах все непременно должны собираться вместе.       По этой причине Чонина смеряют осуждающим взглядом, стоит ему войти в столовую. Еда на столе остывает, но до его прихода никто к ней не притронулся. Тоже часть традиции.       — С каждым разом ты опаздываешь всё больше, стоит ли нам волноваться? — отец не спускает с него взгляд, пока он садится за стол.       — На это нет причин, я просто учил уроки. Учитель Чон в последнее время даёт много книг на самостоятельное прочтение.       — Учиться — это хорошо, — смягчается глава семейства. — Но постарайся лучше организовывать своё время. Графу не положено постоянно опаздывать.       — Буду стараться, — кивает Чонин.       — Читать слишком много тоже вредно, это может посадить зрение, — взволнованно причитает мать.       — Знания не могут быть вредны, — отмахивается отец.       Чонин же молча принимается за еду, не желая присоединяться к разговорам, которые поддерживаются больше формально. Конечно же, тоже часть традиций. Он старается больше помалкивать на людях, но не потому что боится сказать глупость, а скорее из нежелания поддерживать пустые переговоры, которыми сотрясает воздух высшее общество.       — Есть ли новости из города? — спустя несколько молчаливых минут спрашивает мать.       А вот тут Чонин прислушивается. Это единственная тема, которая его интересует в последнее время, да что там, это главные новости для обсуждения за последние недели. Если они приглашают гостей или сами приезжают в другие поместья, все только и говорят про прогрессирующую болезнь.       Люди называют её Скверной, и количество погибших от неё увеличивается с сотен на тысячи. Поговаривают, что заболевшие ей сходят с ума, кричат от боли и вырывают себе волосы, и в итоге все умирают в страшной агонии. Врачи ломают головы в поисках лекарства, но пока нет ни одного случая выздоровления. От прислуги до Чонина дошли слухи, что у заболевших кровь в венах чернеет, а затем и кожа, оттого напасть также называют чёрной смертью.       Но правды в их краях никто не знает. В город, поражённый болезнью, ездить побаиваются, а от торговцев многого не узнать — те меняют маршруты на более безопасные, так что сами получают информацию от третьих лиц. Чонин жадно впитывает рассказы, пытаясь узнать как можно больше о страшной напасти, хотя в их поместье она вряд ли доберётся.       — Ничего хорошего, — вздыхает глава семейства. — Скверна расползается с города на ближайшие поселения. Врачи уже боятся браться за лечение больных, так как заражаются сами.       — Какой кошмар, — госпожа Ян хватается за сердце. — Надеюсь, что эта зараза до нас не доберётся.       — Навряд ли, милая. Мы от города достаточно далеко.       — Буду надеяться.       До конца ужина родители переговариваются о бытовых вопросах, Чонин их слушает вполуха. Он знает, что должен уделять больше внимания ведению хозяйства, однако не может заставить себя даже сделать вид, что ему интересно. Выполняет необходимый минимум, чтобы к нему не возникали вопросы, и считает это достаточным.       — Я немного устал сегодня во время занятий, могу я пойти спать пораньше? — наконец поднимает голову Чонин. Он и сам не ожидал, что в сон начнёт клонить так быстро, неужели книга по философии была настолько изнуряющей?       — Ты точно хорошо себя чувствуешь? — вкрадчиво уточняет мать.       Неуверенный кивок Чонина не рассеивает сомнения родителей, но его отпускают. Ему готовят купель и к моменту, когда он спускается, его ждёт большой деревянный таз, наполненный доверху тёплой водой. Слуга как раз проверяет её температуру и спешит удалиться, но почему-то замирает, стоит Чонину начать раздеваться.       — Что-то не так? — Чонин успевает расстегнуть рубашку до середины, отметив как побледнело лицо юноши рядом с ним. Не понимая, что могло вызвать такой ужас в глазах напротив, он и сам начинает нервничать.       — Молодой господин, вы…       Договорить у него не хватает смелости. Чонин опускает взгляд туда, куда пялится слуга, и немеет сам, заметив на собственной груди просвечивающие чёрные вены. Зараза засела чуть выше сердца и тянет в стороны лапы, намереваясь укорениться как можно прочнее. Горло сжимает спазм, и Чонин на обмякших ногах опускается на лавку, чувствуя, как каждый вдох даётся всё труднее.       — Я позову врача!       Слова юноши не пробиваются сквозь рой тревожных мыслей, что зарождается в голове. Уши заложило, и все звуки вокруг словно пробиваются сквозь толщу воды. Это Скверна, он умрёт как и все: в агонии без шанса на спасение. Разум в это время услужливо показывает картины предстоящей смерти, как его тело почернеет с ног до головы, а боль будет настолько невыносимой, что он будет кричать.       Чонин стягивает рубашку и бредёт к тазу, впиваясь в его края. Взгляд совсем не фокусируется. Чуть отдышавшись, он черпает воду и льёт себе на грудь, сильно растирая чёрное пятно, но ничего не выходит: только кожа краснеет от его потуг. Сдавшись, Чонин опускается на колени. Должен же быть какой-то выход! В свои юные восемнадцать он не задумывался о смерти, тем более о такой скорой, и всё внутри противится мысли, что его конец будет таким.       Врач не приходит, что ожидаемо. Мало кто осмелится заявиться к осквернённому, да и что он сделает? Слуга наверняка передал, что именно случилось. Но как он мог заразиться, если не то что в город, в ближайшие поселения не выбирается последние недели! Неужто в поместье есть другие больные?       Чонин так и сидит, прислонившись спиной к тазу, и вытирает редкие слёзы. Что он помнит точно из рассказов отца, так это что Скверна развивается очень быстро. Насколько? У него есть хотя бы неделя? Насколько ему вообще безопасно для окружающих выходить за пределы купели? Вдруг он кого-то заразит? Вдруг он уже?       Сон не идёт, да и как тут заснуть после такого потрясения? Вода в тазе быстро остывает, и неприятный холодок ползёт по мраморному полу, облизывая ноги. Лёгкая дрожь охватывает Чонина, и он перебирается на скамейку, натягивая на себя рубашку, что совсем не согревает, но хотя бы прикрывает проказу, на которую смотреть страшно.       Выйти из купели Чонин не осмеливается, укладываясь на узкой лавке. Вечность прятаться здесь не выйдет, но есть надежда, что что-нибудь придумается до утра. Наверняка родители направили запрос в город на лучших докторов или их домашний лекарь уже готовит лекарства, пытаясь сделать хоть что-то. А пока лучше остаться здесь, не подвергая опасности своих домочадцев.       Неизвестно, сколько времени он проводит в думах, однако всё же проваливается в беспокойный сон, пока его не будит чей-то кашель. Чонин с трудом разлепляет глаза, фокусируя взгляд на вошедшем, и морщится от боли в шее от неудобной позы для сна. Тусклый свет прокрадывается в купель из-за спины навестившего отца, и Чонин распахивает глаза, тут же вскакивает на ноги и пятится подальше от входа, пока не упирается в таз и чуть не падает в него, отчего вода шумно плещется и бросает брызги в спину.       — Не входите! — паника накрывает по новой, и Чонин выставляет руки в предупреждающем жесте, однако быстро вспоминает, что на отца повышать голос нельзя. — Извините, это опасно, я болен Скверной…       — Мне передали. Утром мы проверили всю прислугу, и ни у кого нет этой заразы. Покажи, чтобы я убедился.       — Да, конечно, — кивает Чонин и расстёгивает рубашку, надеясь, что глаза сыграли с ним плохую шутку. Вот он сейчас взглянет на свою чистую кожу и нервно посмеётся, мол, привидится же. Но нет, Скверна по-прежнему на месте и уверенно обживается, тянет свои лапы к ключице.       Отец отводит взгляд в сторону, будто лицезрел что-то непомерно противное, и Чонин спешит скрыть заразу под одеждой. Мужчина некоторое время молчит, и обычно это пугает. В большинстве случаев это означает высшую степень осуждения, и от этого больнее вдвойне. Что он опять сделал не так? В чём виноват? Разве он мог предотвратить случившееся?       — Нам с матерью очень стыдно перед тобой, — наконец начинает он. — Я обещал, что у тебя всегда будет всё самое лучшее, но в итоге даже не могу подобрать тебе врача.       — Вам не должно быть стыдно, — Чонин опускает голову. — Вы не виноваты в случившемся.       Отец никогда перед ним не извинялся, он всегда был собран и знал, что делать. Теперь же его бессилие передаётся и Чонину. Неужели выхода правда нет?       — Тем не менее, мы не можем смотреть, как ты умираешь. Тебе готовят коня, отправишься на Восток, в конюшне тебя будут ждать необходимые вещи и карта. Как прибудешь к нужному месту, спрашивай господина Бан Чана, его должны знать. Профессор Хван сказал, кто и сможет тебе помочь, так это он.       — Он… врач?       — Профессор не объяснил, но он сам родом из тех мест, говорит, у господина Бана хорошая слава. Предложишь ему это за лечение.       Глава семейства оставляет у входа увесистый мешок, что странно бренчит, соприкоснувшись с полом. Это не деньги. Выпрямившись, он поднимает взгляд на сына, и Чонин готов поклясться, что никогда отец не смотрел на него с такой нежностью и любовью. Он не сомневается, что родители любят его, но показывать это принято только через формальные взаимодействия. Лишь мама могла себе иногда позволить некоторые нежности в виде поцелуя в лоб на ночь или долгих объятий, но это было в детстве. Это было так давно…       Самое обидное, что он даже не может обнять их на прощание, да что там, даже с матерью не увидеться. Чонин не позволит себе приблизиться к ней ни на шаг, боится заразить. Отец опускает взгляд, сам уходить не торопится. Прощаться так страшно.       — Я люблю вас, — улыбается широкой улыбкой Чонин, вызывая добродушный смешок.       — Мы тебя тоже. Извини, если временами был слишком строг с тобой, но я рад, что ты вырос достойным человеком. Оставайся им и дальше. Надеюсь, господин Бан найдёт подходящее лечение, и мы вскоре увидимся вновь.       — Я постараюсь.       — Тогда поспеши.       Не покидает чувство, что прощаются они навсегда, но Чонин держит себя в руках. Ему нужно торопиться. Он заглядывает в оставленный отцом мешок и ахает от изумления — внутри их фамильные драгоценности, за каждое из которых можно выручить столько золотых монет, сколько хватит на безбедную жизнь на ближайший год. Действительно, если господин Бан вылечит его, то сможет не переживать о деньгах до конца своих дней.       В конюшне его поджидают приготовленные вещи и Айрес — крепкий серый конь, гордость их семьи. Чонин сверяется с картой: если не будет делать перерывы, то сможет добраться к ночи. В его случае каждый час имеет вес. Ожидаемо, что никто не выходит попрощаться, одна мысль о встрече с осквернённым навевает ужас. Чонин их не винит, он бы и сам в первую очередь думал о собственной жизни. Лишь напоследок верхом выходит во двор и машет на прощание, надеясь, что кто-нибудь смотрит, и, пришпорив коня, мчится на Восток.       Утро выдаётся пасмурным и ветреным. Чонин надеется, что дождь не польёт вновь, не хотелось бы, чтобы быстрее Скверны его свалила с ног простуда. Первую половину дня они скачут вдоль засаженных пшеницей полей: земли в их графстве славятся своей плодородностью. Чонину нравится в хорошую погоду гулять в этих местах, местные знают его и любят. Но за это утро он не встречает ни одного прохожего, все прячутся по домам, боясь неизвестной болезни.       Верный конь несёт его дальше, и вот бесконечные просторы сменяются лесами. В соседнем графстве Чонин тоже бывал не раз, но к местному увлечению — охоте, не пристрастился. Это единственное занятие, которым отец не мог заставить его заниматься, потому им пришлось пойти на договор — Чонин прикладывает больше сил к изучению наук и ведения хозяйства, а взамен его не отправляют на столь скучное занятие, отмахиваясь перед соседями, мол, он слишком занят учёбой.       Но лес Чонин любит. Вдыхает хвойный запах и не может сдержать улыбки. Он скучает по длительным прогулкам. Дорога пролегает в отдалении от поселений, но скоро нужно будет заглянуть в одно из них. Господин Бан никогда не держится на одном месте и неизвестно, где он живёт сейчас. Чонину подворачивается удача — навстречу ему движется повозка. Он отходит с дороги, пропуская её, и кучер тормозит, стоит им поравняться.       — Не видал я дворян в этих землях, — лениво выговаривает он. — Заблудились, господин?       — Немного. Не подскажете, где живёт господин Бан?       — Бан Чан, значит… — кучер призадумывается. — И зачем он вам сдался… Слышал, что он живёт у реки. Вы можете идти вверх по течению, и вам должно повезти найти его. Только знаю, что не жалует он гостей.       — Спасибо вам.       Наставления кучера не воодушевляют. А если господин Бан не примет его? Навряд ли, конечно, за такую плату он откажется, но страх не покидает ещё долго. На реку Чонин выходит быстро, та узким, но бурным потоком бежит в лес, и дальше конь неторопливо вышагивает по узкой тропе, а его всадник только и успевает убирать тонкие ветви, что так и норовят хлестнуть по лицу. Время позднее, последние пятна заката растворяются в ночном небе, а желудок урчит, напоминая, что за целый день Чонин не останавливался на привал. Всё тело ноет от долгой езды, Айрес тоже нуждается в перерыве, но останавливаться ночью в лесу себе дороже.       Холодает, и Чонин кутается в плащ сильнее. Он ни разу не оставался один ночью вне дома, и волнение постепенно охватывает его. В планы входило найти господина Бана до наступления темноты, что если и вправду придётся заночевать здесь? Страх за свою жизнь заставляет двигаться дальше.       Вот впереди виднеется свет, и Чонин ликует, пришпоривая коня. Деревья расступаются по мере того, как они приближаются к лесной сторожке. Других вариантов у них нет, и Чонин очень надеется, что его пустят на ночлег. Он привязывает Айреса к дереву и приближается к дому. На стук отзываются не сразу, и если бы не свет в окнах, то Чонин бы подумал, что здесь никто не живёт. Но вскоре по ту сторону раздаются тяжёлые шаги, и дверь распахивается так резко, что ночной гость отшатывается и едва не валится с крыльца.       На пороге появляется крепкий мужчина с вьющимися чёрными волосами и широкими плечами в лёгкой ночной рубашке ниже колена и тёмной накидке, которую он не удосуживается запахнуть. Чонин моментально отворачивается, алея щеками. Он бы ни за что не появился перед гостями в таком виде, ну что за дикость?       — Что ты делаешь один в лесу посреди ночи?       — Я ищу господина Бана…       — Допустим, нашёл. Чего хочешь?       Объяснить словами что именно ему нужно не получается, слово «Скверна» оседает в горле дорожной пылью и не даёт вдохнуть, потому Чонин расстёгивает пару верхних пуговиц рубахи и, смущаясь, отодвигает ворот, показывая чёрные лапы заразы.       — Вы можете меня вылечить? — только сейчас Чонин осмеливается посмотреть на господина Бана, а тот долго молчит, уставившись на его приоткрытую грудь.       — Слишком сложный случай, — он разворачивается в сторожку, но испугавшийся Чонин не даёт ему закрыть дверь, вцепившись в её край. Чан разворачивается к нему, и они слишком близко, чтобы это было безопасно для незаражённого Скверной.       — Я могу заплатить!       Теперь Чан заинтересован, и Чонин отходит к краю крыльца, удерживая между ними хоть какое-то расстояние. Чан требовательно протягивает руку, пару раз сгибая пальцы в требовательном жесте. Чонин проглатывает возмущение и отдаёт мешок с драгоценностями, который Чан сразу же открывает. Содержимому удаётся заинтересовать своей ценностью, но хозяин дома некоторое время колеблется.       — Насколько сильно ты хочешь жить?       — Очень хочу.       Ответ явно приходится Чану не по душе, на что он подходит ближе, заставив Чонина упереться поясницей в перегородку, и тычет тому в грудь указательным пальцем. Как он не боится касаться осквернённого — загадка.       — Ты должен будешь доказать это не мне, а ей, понимаешь?       — Не понимаю.       Чан цокает, но руку убирает, вместо этого склоняясь ближе, и Чонину кажется, что перегородка под ним вот-вот треснет, и он улетит в кусты. Его прожигают взглядом, от которого хочется скрыться, и не понятно, что Бан хочет отыскать на дне его глаз, но в ответ он смотрит с максимальной уверенностью, которую может выдать. Это вызывает только смешок.       — Я не могу дать никаких гарантий на твоё выздоровление, потому что оно зависит только от тебя. Будешь плохо стараться — и Скверна тебя сожрёт. Я могу тебя лишь направить. Согласен на такой уговор?       Чан отстраняется, и дышать становится легче. У него тяжёлая энергетика, с которой Чонину совладать не под силу. В другой ситуации Чонин бы задумался перед тем, как согласиться на столь ненадёжный договор, но у него нет выбора. Если этот странный человек его не спасёт, то никакой доктор не поможет. А Скверна тем временем расползается всё сильнее.       — Я согласен.       — Ну хорошо, — хмыкает Чан, протягивая ему руку. Пора бы уже привыкнуть к его невоспитанности, но с каждым разом он поражает всё больше.       — Это обязательно? — Чонин с сомнением косится на его ладонь. — Вы совсем не боитесь заразиться?       — Не боюсь. Но если не хочешь, обойдёмся словесным договором. Представишься?       — Чонин из семьи Ян. У вас есть, где оставить коня?       Чан поднимает взгляд на привязанного в отдалении Айреса и вздыхает. Оказывается, у него не один нахлебник, а двое. Но ладно, за уплаченные богатства можно и потерпеть. Эта ночь явно не планирует быть спокойной.       — Отвязывай его.       Чан отводит их на заднюю часть двора, где оказывается небольшая пристройка. Чонин вздрагивает, услышав копошение по ту сторону, и прижимается к Айресу. Чан на это только хмыкает. Какой неженка.       — Это Давиан, его можно не бояться.       Чан освещает фонарём с горящей внутри свечой пристройку, в углу которой лежит большой чёрный конь, что недовольно фыркает, завидев нового соседа. Такой же гостеприимный, как и его хозяин. Чан ставит Айресу ведро воды, которое он тут же осушает наполовину, пока Чонин снимает с него снаряжение и мешки с собственными вещами.       — Ты отлично постарался сегодня, — напоследок Чонин наглаживает коня по морде, скормив ему два яблока. Собственное тело медленно наливается свинцом, напоминая об усталости после долгой дороги. Давно он не проводил в седле столько времени, завтра наверняка всё будет болеть.       Чан бы поумилялся этой картине, да только ему самому хочется поскорее вернуться в постель, из которой его самым наглым образом выдернули.       — Уже поздно…       — Да, извините… — Чонин прощается с конём и выходит вслед за Чаном. Стоит им зайти в дом, как его сразу окутывает неловкость. Никогда раньше ему не доводилось ночевать с кем-то один на один в таком маленьком доме, состоящем из одной комнаты, которая едва ли больше одной спальни. Чонин ставит в угол свой мешок с вещами и оглядывается.       — Давно заразился? — вырывает его из дум Чан.       — Вчера.       — Ты вовремя приехал. Обычно Скверна проявляет себя на третий или четвёртый день — зависит от того, как слаб перед ней человек. Так что ложись спать, завтра начнём лечение.       Хочется задать так много вопросов, но после долгой дороги действительно не мешает поспать. Чонин осматривает сторожку ещё раз, но видит только одно спальное место. Лежанка, конечно, большая, но спать рядом с кем-то, с кем ты не состоишь в браке — позорно. Если бы в его обществе пустили такой слух, то репутация его семьи была бы разрушена. Чонин поднимает на Чана просящий взгляд, надеясь, что ему, как гостю, постелют спальное место, но тот разбивает все его надежды:       — Что ты так на меня смотришь? Сторожка на гостей не рассчитана, тем более на таких статусных, так что ложись, я никому не расскажу.       И Чан, как ни в чём не бывало, стаскивает с себя накидку и укладывается на одну половину лежанки. Если Чонин займёт вторую, между ними останется достаточно места, но… нет, это чересчур. Он ни за что не ляжет в одну постель с незнакомцем. Слишком уж дорога собственная гордость. Потому он забирает с лежанки одеяло и укладывается на узкой скамье под чужой тихий смешок. Нет, ему точно не послышалось.       Ему самому впору над собой смеяться — дворянин, что вторую ночь подряд ночует по лавкам, но это не самое страшное событие за последние дни. Помимо наук отец учил его быть волевым и стойким, так что никакими временными трудностями его не сломить. Скамья узкая и неудобная, Чонин ворочается долго, но в итоге усталость берёт своё, и он наконец проваливается в сон.

*

      Оказывается, если с утра не будят слуги, спать можно бесконечно долго. Чонин не помнит, когда он в последний раз вставал после девяти утра, но в этот раз он лёг гораздо позже обычного, поэтому ничего удивительного в том, что просыпается в полдень под звуки бурлящего бульона. Желудок одобрительно урчит, а в нос забивается приятный аромат так, что Чонин с интересом приподнимается.       Чан в это время колдует над котелком, бросая в кипящий бульон травы. Он сразу замечает пробуждение своего гостя и улыбается, что сбивает с толку. Вчера он был настроен менее дружелюбно.       — Не знал, что в высшем обществе принят сон до полудня.       — Уже полдень? — удивляется Чонин.       Ещё сонный, он подрывается и относит одеяло на лежанку, чтобы ту застелить. Многие действия выходят на автомате, отточенные годами. Глупо надеяться, что в сторожке есть отдельное помещение для купания, но Чонин на всякий случай оглядывается в поисках дополнительной двери.       — А где можно…       — Умыться? Я нагрел воду, таз на крыльце.       Ещё со вчера было ясно, что к быту Чана он приспособится не скоро, но хочется показать, что он не такой избалованный, каким кажется на первый взгляд. Может, кожа у него светлая, потому что он не работает в полях, а руки нежные, не изувеченные трудом, но это не значит, что он глупый и не может выжить без помощи десятка слуг! Потому он молча умывается холодной водой, что успела остыть к его пробуждению, и садится за стол.       Похлёбка жидкая, но с мясом, что некоторые селяне могут позволить себе только по праздникам, так что Чонин нос не воротит. На вкус даже ничего. Чан садится напротив и ест молча, что после семейных застольев с болтающими родителями и снующими вокруг слугами непривычно, но уютно. В ином случае пришлось бы вступить в диалог, что за столом Чонин очень не любит.       Поведение Чана быстро выдаёт в нём селянина. Он может спокойно отломить кусок хлеба и окунуть его в бульон, громко сёрпнуть с ложки и утереть кулаком каплю с подбородка. Раздражает с непривычки, так что Чонин опускает взгляд в тарелку и старается издавать как можно меньше звуков. Неделю назад он бы ни за что не поверил, что однажды ему придётся сесть за один стол с человеком, который понятия не имеет, в какой руке держать вилку, в какой — нож.       Чан тоже поглядывает на него исподлобья, поднося к губам миску. Странный этот Чонин. Сидит с идеально ровной спиной, будто его к палке привязали, от хлеба откусывает совсем маленькие куски и ест так медленно, аж сложно поверить, что за предыдущий день он в рот и крошки не взял. От этой жеманности хочется глаза закатить, но Чан никак не комментирует. Понимает, в какой среде был воспитан Чонин, и другого поведения ожидать от него глупо.       Кажется, только сейчас они знакомятся по-настоящему, через повадки и привычки. Чужой мир кажется таким далёким и непонятным, но пока они живут под одной крышей, приходится мириться.       — Тебе нужно выпить это.       Чан протягивает кружку с тёмной жидкостью, пахнущей настолько терпко, что Чонин резко морщится и отворачивается. Некультурно, ну уж извините, тут сложно сдержаться.       — Это лекарство от Скверны?       — От неё нет лекарства, — достаточно обнадёживающе, особенно от человека, которому заплачено за лечение. — Как я говорил, твоё выздоровление полностью зависит от тебя. Сначала Скверна заражает тело, отравляя кровь. Ты не чувствуешь никаких особенных симптомов, кроме общей усталости. Но когда твой организм ослабевает, она делает главный удар в голову, с которым почти никому ни под силу справиться. Отвар укрепит твоё тело и придаст силы бороться, так что советую не брезговать.       — Неужели никто от неё не вылечивается? — вздыхает Чонин, однако кружку с отваром перенимает.       — Если тебя это как-то обнадёжит…       Чан поворачивается к нему спиной и задирает рубаху, полностью открывая спину. Чонин не успевает отвернуться, как всё его внимание приковывает Скверна, что от лопаток распространяется по всей спине. Он сглатывает, чувствуя, как по коже бежит неприятный холодок ужаса.       От того, как Чан сводит на груди руки, мышцы на спине перекатываются, и Чонин не может не обратить на это внимание. Он никогда ранее не рассматривал чужие обнажённые тела, но даже под рубахой было видно насколько у Чана широкие плечи. Такие крепкие мышцы могут быть только у работящего человека. Чонин сглатывает слюну, запоздало вспоминая, что ему спину демонстрируют не для того чтобы похвастаться результатами усердной работы.       — Как? — единственное, что он может вымолвить. В горле неожиданно першит.       — Я просто хотел жить, — опускает рубаху Чан. — Так что давай, ещё будет время побороться.       Увиденное придаёт сил. Значит, его шансы не равны нулю. Зажмурившись, Чонин прикладывается к стакану. Настойка оказывается необычайно горькой и горло дерёт как крепкий алкоголь, а Чонин крепче вина в жизни ничего не пробовал. Только вместо приятной тёплой неги по телу прокатывается внезапная бодрость. Осушив в несколько глотков стакан, он со стуком ставит его на стол, откашливаясь до слёз в уголках глаз. Это отвратительно.       — Ну вот, неплохо, — одобрительно кивает Чан. — Я сегодня собирался на рыбалку, ты можешь остаться здесь или пойти со мной.       Сидеть одному в незнакомом доме точно не хочется. Если Чонин останется здесь, то начнёт себя накручивать и сходить с ума от переживаний. Рыбалка не считается высокостатусным развлечением, как та же охота, чтобы дворяне ей увлекались, но это лучше, чем остаться в четырёх стенах без возможности себя чем-то занять.       — Могу я пойти с вами?       — Зачем ты спрашиваешь, если я сам предложил? — закатывает глаза Чан. — И прекрати обращаться ко мне на «вы». Здесь можно быть проще.       — Я постараюсь.       Собираются они быстро. Чан берёт с собой деревянный шест с острым наконечником и сетчатую сумку. Чонин не рыбак, но слышал, что обычно рыбу ловят на сети, а набор Чана доверия не вызывает. Как этим вообще можно пользоваться? Этот и ещё десяток вопросов остаются неозвученными, ведь быть пытливым неприлично, так что Чонин молчаливой тенью следует за Чаном.       Лес сегодня особенно разговорчив: отовсюду раздаются какие-то шорохи и птичье чириканье. Настроение поднимается, и Чонин расплывается в улыбке, вдыхая свежий воздух. Он не помнит, когда в последний раз чувствовал себя так легко. Будто весь груз прошедших дней сваливается с плеч. Чан время от времени оглядывается на него и не может не уловить смену его настроения.       — Лес хорошо к тебе относится.       — Что? — Чонин настолько заслушался звуками природы, что почти не обращал внимания на своего спутника.       Чонину остаётся лишь угадывать, что тот имел ввиду, пока они следуют сквозь лес. Дорога занимает немного времени: менее чем через час они выходят к броду реки. То ли свежий воздух так действует, то ли компания Чана, но Чонину становится интересно, что они будут делать дальше. Кто бы подумал, что его сможет заинтересовать какая-то рыбалка.       — Ты со мной?       — Конечно! — когда ему ещё выпадет шанс попробовать себя в рыбалке?       Запал чуть стихает, когда Чан, подвернув штанины и рукава, заходит прямо в воду. Сделав несколько шагов, он недоумённо оглядывается на притормозившего Чонина, мол, чего медлишь? Солнце не балует: бросает последние летние лучи, но совсем не греет. Оттого и вода, которой Чонин касается голой стопой, ледяная. Но показаться неженкой не хочется, Чонин стойко терпит холод и заходит вместе с Чаном по колено, ближе к зарослям.       — И что дальше?       — Ждать. Я буду ловить рыбу, а тебе вот, — Чан обвязывает вокруг талии Чонина шнурок, к которому прикреплена сумка из мелкой сетки. — Будешь хранить улов.       Ждать действительно приходится долго. Чонин успевает заскучать, пока Чан со знанием дела вглядывается в мутноватую воду и шикает на Чонина, если тот по забывчивости перебирает ногами, распугивая улов. А как тут стоять на месте, когда мышцы уже сводит от холода? Неизвестно сколько тут торчать ещё.       И только когда терпение Чонина подходит к концу, Чан делает резкий выпад самодельным копьём, и на конце извивается пойманная рыбина. Как только разглядел её в кустах? Чонин с распахнутыми глазами прослеживает, как та оказывается в его сумке.       — Пробовать будешь? — самодовольно усмехается Чан. Кто мог подумать, что его повседневная рутина может кого-то так удивить.       Чонин неуверенно кивает и перенимает орудие. Попробовать-то интересно, но сложно поверить, что у него что-то получится. Тем не менее, его охватывает азарт, пока он пытается уловить хоть какое-то движение в воде. Теперь понятно, как Чан может столько времени выслеживать рыбу. Всё тело напрягается в готовности сделать бросок, и кажется, в воде бликует чешуя. Только выпад оказывается неудачным, как и второй, и третий.       — В любом случае, неплохо, — подбадривает его Чан, однако помогает это мало. Чонин всё равно расстраивается. Ещё бы, он всегда успешен, когда прикладывает усилия, а тут! С таким простым делом не справился. Но он понимает, им нужен хоть какой-то улов для ужина, а с его обучением они всю рыбу в округе распугают.       Они рыбачат до самого вечера, Чонин активно участвует и помогает, указывая, где завидел блеск чешуи. Совместными усилиями им удаётся наловить приличный ужин. К концу даже холод воды не ощущается.       Остаток вечера проходит ровно. Чан разводит костёр на улице, Чонин помогает ему разделать рыбу, игнорируя отвратительный запах, въедающийся в кожу ладоней. Готовая она всяко ароматнее, но он справляется со рвотными позывами, заканчивает работу и долго-долго намывает руки, что помогает мало. Кажется, этот запах останется с ним до конца его дней. Мысль, что их осталось не так много, вызывает нервный смешок.       Несмотря на холод, опустившийся на землю к вечеру, Чан всё же предлагает поужинать на свежем воздухе и отдаёт Чонину свой плащ. Они располагаются на траве возле тлеющего костра, и Чонин окончательно расслабляется после ужина. Кутается в накидку Чана, которую тот услужливо одолжил, и откидывается на локти, прикрыв глаза.       — Так здесь и уснёшь? — Чан поворачивается на бок, приподнявшись. Кажется, будто Чонин уже дремлет, но нет, сразу открывает глаза, стоило его отвлечь.       — М? Нет, просто… хорошо здесь. Не думал, что вы живёте так интересно.       — Мы?       — Крестьяне. Мне казалось, что такая жизнь утомительна и однообразна, люди до самой смерти только беспрестанно трудятся, чтобы выжить.       — Отчасти так и есть, удивительно, что ты увидел в этом какую-то романтику. Просто для тебя это что-то новое, но когда это становится рутиной, действительно похоже на каторгу.       — Ты поэтому живёшь один? Чтобы не работать на полях?       — Хах, нет конечно. Жить одному сложнее, чем с селянами. Бывает одиноко.       — Тогда почему ты здесь? — Чонин поворачивается на бок, подпирая щёку ладонью. Сегодня он удивительно разговорчив, хотя в своей повседневной жизни обязательно словил бы косой взгляд о родителей за излишнюю фамильярность. Но Чан не такой. Он пышет свободой и волей, что незнакомы, но так притягательны. Как ветер в полях, который ни поймать, ни приручить.       Чонина всегда привлекала своенравность природы.       Чан отвечает не сразу, будто раздумывает, готов ли открыться. Чонин не подумал, что переходит грань личного, но не успевает он перевести тему, как Чан, понизив голос, продолжает:       — Я был лекарем в большом поселении. Одном из первых, поражённых Скверной. Я не имел о ней ни малейшего понятия, и когда ко мне обратился первый заражённый, я не смог его спасти. Люди заболевали один за другим, и поскольку я был бессилен, меня обвинили в шарлатанстве. Потом заболел и я, и для селян я стал главным врагом, который, по их мнению, принёс заразу в их дом. Я бежал в леса и с тех пор живу один.       — Ох, прости.       — Тебе не за что. Не стоило вываливать это на тебя, да? Больше запугал. Не отчаивайся, у меня есть план на лечение, без гарантий, правда, но мы попытаемся. А теперь пойдём в дом. Этой ночью будет дождь.       Чонин переводит взгляд на небо. Уже довольно поздно, загораются первые звёзды, но никаких туч не видно. Как Чан чувствует приближение дождя? Озадаченный этим вопросом, Чонин заходит в дом вслед за его хозяином. Тяжёлая сонливость после плотного ужина никуда не делась, а в тепле дома только больше размаривает. Странно, вроде рыбалка не была изматывающим занятием, но всё равно с непривычки накатила усталость.       Чан пихает ему в руки кружку с тем отвратительным пойлом, которое должно придавать ему сил. На вкус лучше не становится, наоборот, оседает на языке горьким послевкусием.       — Чан, а ты ведь много знаешь о Скверне?       — Достаточно, а что хочешь узнать?       — Что-нибудь? Откуда она появилась? Как ты планируешь её лечить?       — Как я и говорил, бороться с ней ты будешь сам. Я буду рядом, чтобы поддерживать твои силы и направлять, на большее я не способен. Скверна — это проклятье, страшное проклятье, Чонин. И наслали её ведьмы, на которых люди открыли охоту. Это их месть за годы, что они вынуждены скрываться. Проклятье их сильное, вскоре чёрная смерть перейдёт на соседние страны, и мир погрязнет в хаосе.       — Что? — Чонин оборачивается на Чана и утыкается взглядом в чернильное пятно на его спине. Тот как раз переодевается ко сну. — Неужели это нельзя никак предотвратить?       — Это не в твоих силах. И не в моих тоже. Насколько мне известно, Скверна переносится с дождём, но чем дальше она распространяется, тем слабее становится. Выживших будет всё больше. Мы оказались под сильным влиянием, находясь близко к месту её зарождения. Но всё закончится, пусть и нескоро. Нужно переждать… Чонин?       Чан надевает спальную рубаху и оборачивается на Чонина, что опустошённо не сводит взгляд с одной точки. Он не мог даже подумать о масштабах беды! Страшнее всего осознавать, что они бессильны перед Скверной, остаётся только наблюдать, как она пожирает города один за другим. Чонин прикладывает ладонь к груди, ощущение собственного сердцебиения успокаивает. Напоминает, что он ещё жив.       В реальность его выдёргивает подошедший Чан, что поднимает его лицо за подбородок. Его взгляд укоризненный, и Чонин по привычке начинает перебирать в голове, где он провинился. Он и раньше с трудом справлялся с осуждением, а сейчас оно обрушивается внезапно, когда Чонин наконец почувствовал себя безопасно рядом с Чаном.       — Ты слишком легко поддаёшься отчаянию. Не показывай слабость, Скверна только этого и ждёт, чтобы раз, — Чан ощутимее сжимает двумя пальцами подбородок, — и воспользоваться ею.       Чонин сглатывает, как только хватка исчезает. Эмоции сложно контролировать, он может их не показывать, но внутри всегда ураган, который сжирает его, если не давать волю. Сложно вариться с этим в собственной голове. Сколько бы ему не говорили, как важен холодный и чистый разум, Чонин мог лишь стерпеть всё плохое, чтобы дать выход эмоциям чуть позже. Как им противостоять?       Чан продолжать диалог не намерен, оставляет Чонина бороться с переживаниями один на один и укладывается спать. Вроде время не перевалило ещё за полночь, но Чонин и не знает даже, во сколько тот встаёт. Когда он проснулся, Чан уже был на ногах. Сколько всего он успевает переделать за утро?       Чонин косится на ненавистную лавку, что в прошлую ночь не показала себя с лучшей стороны. Шея болела ещё пару часов после пробуждения, он не привык к подобным условиям. Лежанка выглядит гораздо привлекательнее, но внутри по-прежнему борются многолетние принципы. Но Чан… больше не отталкивает так сильно. Он не страшен и не груб, просто с другим воспитанием, если оно у него есть. И он сам предлагал… не будет же против?       За окном грохочет гром, сотрясающий бедное нервное сердце. Чан не ошибся — дождь и вправду будет. Несколько минут и первые капли бьют по крыше. Впервые наступающая гроза приносит не восхищение, а тревогу. Сердце бьётся чаще, и Чонин накрывает грудь ладонью, отсчитывая ритм. Ему нельзя показывать слабость. Тихо, словно вор, он крадётся к лежанке, приподнимая край одеяла. Ему же можно, да?       — Долго стоять будешь? — сонно бормочет Чан, не оборачиваясь. — Ложись давай.       Выдохнув, Чонин наконец укладывается на самый край. Что ж, это не страшно и совсем не стыдно. А главное, мягко и удобно. Даже тревога отступает. Можно наконец расслабиться и хорошо поспать спустя столько нервных ночей. Чонин прислушивается к мерному постукиванию капель дождя, набирающему ритм, и прикрывает глаза. Наконец-то покой.       Эта ночь должна пройти хорошо.

*

      Слабак, неспособный оправдать ожидания, лентяй и глупец…       Рваные мысли мечутся в голове, но уже не так звонко, где-то на периферии сознания. Гораздо громче о себе заявляет ломота во всём теле. Чонин с болезненным стоном переворачивается на спину с тяжёлой одышкой и кладёт ладонь себе на лоб, покрытый испариной. Воздух вокруг кажется раскалённым, густым, каждый вдох дерёт пересохшее горло. Чонин не помнит, когда болел настолько сильно, чтобы не было сил даже на слова. Да что там, не получается поднять вмиг отяжелевшие веки. Лба касается приятный холод, и Чонин с блаженным стоном отчаянно цепляется за чужие пальцы. Контраст температур его кожи и ладони освежает.       — Тебе нужно пить, — голос Чана тихий, с лёгкой хрипотцой. Непонятно, только ли он проснулся или вовсе не спал. Ощущение времени теряется в нескончаемой боли. Возможно, прошло пару часов с наступления первых симптомов, а может и сутки. Он ужасно хочет пить и это единственная здравая мысль, которую способен обработать его воспалённый мозг.       Резкий запах бьёт по рецепторам, лишь слегла отрезвляя сознание. Аромат травяной настойки крепко отпечатан в его памяти. Чан придерживает его голову, когда подносит стакан к губам. Холодная жидкость приятно освежает тело, и Чонин отстраняется с облегчённым выдохом, наконец открыв глаза и взглянув на мутный силуэт своего лекаря.       — Ты обещал бороться, помнишь?       Здесь и сейчас Чонин мало что помнит. Сопротивляться Скверне на деле оказывается в разы сложнее, чем он представлял. Мозг плавится, обмякшее тело не слушается, кажется, он сейчас даже не способен поднять руку. Отвар не помогает, с каждой минутой становится только хуже. Чонин беспорядочно хватает воздух, от невыносимой боли ворочаясь в постели. В груди разгорается пожар, голова раскалывается так, что впору рвать себе волосы.       Кажется, Чан что-то говорит, но его голос уже не пробивается сквозь хаос уничижительных мыслей. Вскоре и те затихают под напором одной единственной — как же, чёрт возьми, жарко. Прикосновение к руке Чонин не чувствует. Кажется, его пытаются удержать в постели, но он не в силах себя контролировать и воспринимать происходящее вокруг.       Пока на него не наваливается тяжесть чужого горячего тела.       Чан прижимает его собой к постели, фиксируя руки, и Чонин сосредотачивается на ощущении. От давления на грудную клетку тяжело сделать большой вдох, отчего дыхание срывается на короткие рваные всхипы. Но как ни странно, ощущение чужого веса на себе заземляет, Чонин внезапно чётко осознаёт себя в пространстве, понимает, где он находится. И прояснение в голове действует наилучшим образом. Он наконец владелец своих мыслей и может им сопротивляться.       Первая волна боли отступает, оседая в теле гудящей усталостью, а голова наконец остывает. И как только к Чонину возвращается возможность думать, он пугается первой мысли — ему вот так хорошо. Когда он чувствует себя прижатым и заземлённым. Несмотря на затруднённость дыхания, это приятно. И это не то, о чём сейчас следует думать.       Когда Чонин наконец расслабляется, Чан приподнимается на локтях. Теперь можно разглядеть его сердитое, но взволнованное лицо. Его беспокойный взгляд мечется, оценивая чужое состояние. Чонин разлепляет пересохшие губы, чтобы хрипло выдохнуть:       — Хочу пить…       Чан подносит кружку воды, которую Чонин моментально осушает и откидывается на подушку, прикрыв глаза.       — Никогда не чувствовал себя настолько близко к смерти, — устало вздыхает он.       — Не расслабляйся раньше времени. Скверна не отступает так просто.       И Чан оказывается чертовски прав. Он не отходит от Чонина до утра и даже не думает вздремнуть. Несмотря на лёгкое улучшение самочувствия, убрать симптомы до конца не получается: время от времени Чонин проваливается в короткий и беспокойный сон, который по ощущениям не длится дольше десяти минут, и выныривает в реальность вновь.       Это повторяется так часто, что Чонин различает сон и явь только по прикосновению чужих рук, что волшебным образом помогают справляться. Чан оглаживает его плечи, иногда проходясь тыльной стороной ладони по щекам. Пару раз касается влажной тряпкой, стирая пот с лица. От прикосновений ткани Чонин ёжится, даже тёплая вода кажется просто ледяной на контрасте с кожей. Но Чан шепчет успокаивающее слова, и Чонин хватается за мягкое звучание его голоса как утопающий за соломинку.       Под утро, когда рассветное солнце отбрасывает свет на стены сторожки, вымотанный Чонин наконец впадает в продолжительный, пусть и беспокойный сон. В памяти всплывают отрывки прошлого: как он падал с коня, когда учился ездить верхом, как он разбил декоративную вазу в прихожей, как однажды пропустил занятие и выслушивал о своей беспечности.       Он глупый, проблемный, за ним всегда наблюдала толпа слуг и няня, которая устала причитать, какой Чонин несносный ребёнок. Наверное, он вправду всё это время недостаточно хорошо старался. Если у него вечно ничего не выходит хорошо, то какой смысл стараться сейчас?       Нет, так нельзя. Он обещал бороться и не может отступить в самом начале. Собрав последние силы, Чонин гонит скверные мысли прочь. У него вся жизнь впереди, чтобы доказать, что он достоин.       Из сна вырывает холодное прикосновение, как оказалось, тряпки к разгоряченной коже. Чонин лениво открывает глаза и обнаруживает, что Чан стянул с него рубаху и вытирает грудь, на которой Скверна расползлась от середины торса до ключиц, протягивая свои костлявые пальцы к горлу. Чонин сглатывает только от одной подобной мысли.       — Спасибо.       Чан, до этого спокойный и погруженный в размышления, замирает.       — Ты хорошо держишься.       Чан дарит ему ободряющую улыбку. Он совсем не чёрствый, Чонину нравится его внимательная и заботливая сторона.       То ли жар отступает, то ли Чонин к нему привыкает, но он не беспокоит так сильно. Чан приносит ему похлёбку с куском хлеба и кружку того противного отвара. И Чонин в миг забывает обо всех правилах этикета, когда набрасывается на еду. Он не подозревал, что можно устать и оголодать настолько, чтобы жадно сёрпать бульон и не обращать внимания, когда тот тонкой струйкой стекает по подбородку.       — Ты пялишься, — возмущается Чонин, возвращая пустую посуду.       — На тебя сложно не смотреть, — вздыхает Чан и поднимается с лежанки.       Хочется встать, но стоит приподняться на локтях, как тело вмиг тяжелеет, а в руках вообще не ощущается сил. С тихим вздохом Чонин падает на подушку и поворачивается на бок, наблюдая за хозяйничающим Чаном. На ближайшее время это его единственное развлечение. Он настолько беспомощный, что навряд ли самостоятельно сможет дойти до крыльца. А хочется. В сторожке душно, несмотря на открытые окна и дверь, хочется прогуляться на свежем воздухе. В поместье он почти ежедневно выбирался на прогулки, сидеть в четырёх стенах невыносимо.       Ещё и Чан заканчивает с хозяйствованием по дому, переодеваясь для работы на улице. Оставаться одному не хочется, вдруг болезнь вновь обострится и его накроет приступ? Чонин не уверен, что справится без помощи.       — Не уходи, пожалуйста.       — Чонин, я не навсегда же, — Чан ставит у лежанки стакан воды. — За конями тоже нужно ухаживать, да в целом работы много. Я буду заходить.       На прощанье он проходится ладонью по волосам, и Чонин не понимает, почему Чан так заботлив с ним. Это тоже часть лечения? Ему остро необходимо чувство безопасности, важно знать, что о нём кто-нибудь позаботится. Кажется, останься он один — и его утянет в пучину отчаяния ненависти к себе. До Скверны было также: Чонин хоть и предпочитал проводить время в одиночестве, но когда ему становилось плохо, то хотелось, чтобы кто-нибудь окружил его заботой, и няня со слугами покрывали эту потребность с лихвой.       Сейчас ему плохо как никогда, и рядом нужен не кто-либо, а Чан.       Но Чан уходит. Конечно, он же лекарь, а не сиделка, чтобы днями и ночами сидеть возле него. Чонин переворачивается на живот, обнимая подушку. Это единственные передвижения, на которые он способен. Кости вновь начинает ломить, и больших волевых усилий стоит не сдаться и не позволить огню сожрать изнутри. Сознание окутывает туман, и всё начинается по новой.       О времени ему всегда сообщает Чан: когда начинается утро, когда полдень, а когда вечереет. Сам Чонин теряется в бесконечном цикле: то ему становится лучше, то накрывает вновь. Зачастую приходится справляться самому, но когда приходит Чан, всегда легче. Сквозь шум в ушах он улавливает чужой шёпот, и то ли сознание его совсем мутное, неспособное воспринимать чужую речь, то ли язык ему незнаком. Непонятно, обращается ли к нему Чан, ждёт ли ответа, но Чонин под монотонное звучание его голоса засыпает легче.       Сны его тревожные, зачастую состоящие из коротких обрывочных воспоминаний, но во многих сценариях Чонин погибает. То проваливается в колодец, то падает с лошади и оказывается затоптан копытами, то тонет в реке, стоит няне отвернуться. После каждой своей смерти он пробуждается, но обессиленный засыпает вновь. Этот бесконечный круг сводит с ума, и Чонин всерьёз начинает сомневаться, жив ли он сейчас. По ночам он жмётся к Чану, надеясь сбежать от кошмаров. Тот почему-то позволяет. А днём мечется и расцарапывает себе грудь, потому что нечем дышать. Если бы не отвар Чана, его тело, наверное, не справилось с таким перегрузом.       — Чан, я больше не могу, — хнычет Чонин, переодевая чистую рубаху.       — Не говори глупостей, — Чан тоже измотан. Занимаясь работой во дворе, он каждые полчаса бежит в дом, но состояние Чонина неизменно: он либо спит, либо бьётся в агонии.       На четвёртый день Чонин впервые проваливается в долгий сон без снов. Наконец-то ничего не болит, его сознание пусто, он так долго хотел спокойствия. Больше не нужно страдать, заставлять себя что-то делать. Но чем дальше эта тишина затягивается, тем страшнее. Хочется кричать, но звука нет. Из этой пустоты не выбраться, некуда бежать, некого просить от помощи, пока в его сознание не врывается чужой шёпот. Тихий и такой далёкий, но Чонин внезапно ощущает пространство вокруг себя. Зов Чана даёт ему землю под ногами, чтобы он мог уйти. И он идёт. Слова незнакомы, но наверняка адресованы ему.       И как только голос становится таким явным, что кажется, будто ему шепчут прямо в ухо, Чонин просыпается.       Чана рядом нет. За окном сквозь верхушки деревьев пробивается тёмно-синий закат. Значит вечер. Наконец-то Чонин сам может определить время суток, его сознание ясно. А ещё он чувствует, как отвратительно рубаха липнет к его взмокшему телу. Чонин оттягивает ворот, но Скверна никуда не делась, чернильным цветком осталась на его груди, как напоминание, чего ему стоила возможность вновь увидеть закат. До этого дня его рёбра не просвечивали сквозь тонкую кожу столь явно, сколько дней он проспал?       Ноги слабы, но Чонин всё равно встаёт и, придерживаясь за стену, выбирается на крыльцо. Как же сильно он хотел почувствовать на себе порыв ветра, это так приятно. Рядом с ним стоит таз, полный воды. Он опускает ладонь на пробу — уже холодная, но так хочется освежиться и смыть с себя тяжесть прошедших дней, что Чонин не придумывает ничего лучше, как вылить оставшуюся воду на голову.       Одежда облепляет тело, кожа прокрывается мурашками, но господи, как же ему хорошо. Холод, вмиг сковавший его, бодрит, позволяет почувствовать себя живым. Чонин укладывается на ступени, опустив на верхнюю голову, и устремляет взгляд в небо, чистое от облаков. А ведь он мог больше не увидеть таких простых вещей, как закат или лес вокруг. Чувства медленно возвращаются, и Чонин прикрывает глаза, лишь бы не разрыдаться от всего, что клубится в груди.       — Чонин!       Рядом садится Чан и трясёт за плечи. Глаза Чонина наполнены слезами, но сам он улыбается так ярко как, наверное, не умел никогда.       — Ты тоже самое чувствовал, когда вылечился? — приподнимается Чонин, ровняясь с Чаном.       — Что именно?       — Будто ты умер, но воскрес.       Черты лица Чана смягчаются, и он накрывает Чонина, дрожащего от любого дуновения ветра своим плащом. Вспоминать те дни, когда он боролся со Скверной в полном одиночестве, не хочется. Он прошёл тот же путь в этой сторожке и выбрался чудом.       — Так оно и ощущается, да. Как ты смог выбраться?       — Я шёл на твой голос. Долго я спал?       — Почти сутки. Я уж думал, это конец.       — Так долго… — ошарашенно выдыхает Чонин. Для него сон казался одновременно прошедшей минутой и вечностью.       — Как ты себя чувствуешь?       — Если честно, то очень слабым.       — Пойдём в дом.       Ужин проходит в приятной для Чонина тишине, где каждый думает о своём. Он временами поглядывает на Чана, отмечая, что его привычки перестали быть такими раздражающими. Да и за собственным поведением следить нет желания, что-то вызубренное годами выдаёт в нём аристократическую кровь, но уже всё равно, не царапнет ли он случайно ложкой по дну тарелки или ещё чего.       — Чан, скажи правду… что ты шептал всё это время? — этот вопрос беспокоит его с того момента, как они сели за стол. Ему точно не мерещилось всё это время, и теперь, когда он может думать свободно, в голову закрадываются подозрения.       — Почему тебя это волнует?       — Я просто не знаю, что и думать. Когда ты был рядом, касался, шептал, мне всегда становилось легче. Это колдовство какое-то?       — Я не ведьма, не заключал сделку с дьяволом или что ты там ещё надумал. Но у меня есть некоторый дар, да. Не настолько сильный, чтобы я мог тебя излечить по щелчку пальца, но достаточно, чтобы перенять часть боли на себя.       — Чан, ты сейчас всерьёз? Зачем?       То есть Чонин справился, потому что Чан страдал вместо него? Даже стыдно, что он столько раз был близок к тому чтобы сдаться, а ведь это далеко не все муки, которые ему были уготованы. Может, он правда не заслужил выжить, раз не мог справиться сам?       — Не думай об этом слишком много, всё закончилось. Не устал, хочешь прилечь?       Чонин прислушивается к себе. Как после любой болезни организму нужно время на отдых и восстановление, так что даже после пары часов бодрствования его вновь тянет в сон. Отрицать это бесполезно — Чан прекрасно видит его заторможенность.       — Да, спасибо тебе огромное.       Чан собирает посуду со стола и отворачивается, Чонин в последний момент улавливает его скромную улыбку, прежде чем вернуться на лежанку, откуда от скуки наблюдает за чужой работой. У Чана всегда всё отлажено, он передвигается спокойно и уверенно, без лишней суеты. Обычно это успокаивает, но в этот раз всё немного иначе.       Потому что Чонин не может отвести взгляд от широкой спины, что пусть и прикрыта тканью, но в памяти хорошо сохранён образ голой кожи, покрытой чёрным узором Скверны. У него и руки крепкие, с проступающими венами. Взгляд опускается ниже, на массивные икры. Чонин сглатывает слюну, что внезапно собралась во рту, и игнорирует скапливающееся в животе тепло. Он не думал, что однажды начнёт смотреть на Чана вот так, господи, лишь бы он не был совсем очевидным.       Он чертовски очевиден.       Чану хватает одного взгляда украдкой, чтобы прочитать смесь эмоций на его лице. Это занимательно. Чонин не умеет проживать свои эмоции в полную меру, его жизнь учила держать себя статно, лицо должно выражать собранность и уверенность. Но он не привык чувствовать столько сложных эмоций за раз и теряется в них. Чан решает подыграть.       Он садится у лежанки на колени и проводит по щеке. Чонин замирает, как загнанный зверёк, и не дышит от волнения. На Чана раньше никто так ярко не реагировал, и это льстит.       — Ты так смотришь… чего ты хочешь?       — Можешь… лечь на меня? Как тогда, когда мне стало плохо.       Во рту резко пересыхает, язык еле ворочается. Говорить о подобных вещах невообразимо вульгарно, однако Чонин сгорает от одной мысли, что может вновь ощутить вес его тела на себе. Собственные желания порождают чувство стыда, он не может даже поднять взгляд, боясь увидеть насмешку в чужих глазах. На что он только рассчитывает? Чан не обязан исполнять такие прихоти.       Вопреки ожиданиям Чан не смеётся над ним, не отчитывает, лишь касается тыльной стороной ладони щеки, заставляя вздрогнуть. У Чонина едва слёзы не наворачиваются от того, насколько неловкую ситуацию он им создал, даже нежное прикосновение не сбавляет уровень напряжения между ними.       — Чонин, расслабься.       Ладонь опускается на плечо и давит, укладывая на спину. Чонин сглатывает, когда его вновь придавливает весом чужого тела, и сейчас, когда его сознание не затуманено скверной и он отчётливо осознаёт своё уязвимое положение, это отдаёт обжигающей волной по телу.       Чан не двигается и не говорит ничего, но его горячее размеренное дыхание оседает у основания шеи. Кажется, что вот-вот, пара сантиметров, и кожи коснутся губы. Но больше ничего не происходит. Звёзды не взрываются, небо не падает, мир не отворачивается от них. В простом соприкосновении тел не кроется ничего страшного, запреты установлены только в голове и крошатся всё больше с каждой секундой. Чонин расслабляется, наслаждаясь собственной уязвимостью, и смелеет, опуская ладони на крепкую спину.       Сила чужого тела ощущается даже через ткань. Чонин с нажимом ведёт вверх, оглаживая широкие плечи и сжимая ладони на предплечьях. Мышцы в ответ напрягаются, и Чонина кроет от их разницы с Чаном, он чувствует себя совсем маленьким под его весом. Пальцы дрожат, когда он возвращается к лопаткам, чтобы вырисовывать понятные только ему узоры.       С ужасом Чонин осознаёт, что это не руки трясутся — всё его тело охвачено мелкой дрожью, а дыхание давно сбилось. Он лишь коротко хватает воздух, неспособный сделать полный вдох из-за давления на грудь. Со стороны похоже на приступ паники, и Чонин бы сослался на него, если бы не признавал, что ему, на самом-то деле, сейчас не страшно, а очень даже хорошо.       Всё меняется в момент, стоит Чану приподняться на локтях, и Чонин не в силах отвернуться, пойманный в плен пытливого взгляда. Интересно, как он выглядит со стороны? Совсем разбито? Подумать только, насколько мало ему нужно чтобы завестись. Возможно, дело в отсутствии какой-либо близости, быть может, запретный плод так сладок. Страшно отдаться, но в надёжных руках так легко потерять контроль.       — Хочешь меня? — шёпот Чана оседает на щеке, совсем рядом с губами.       Страшно.       Стыдно до дрожи.       Глупо до невозможного.       — Хочу.       Признаться в своём желании Чану оказывается проще чем самому себе. У того губы растягиваются в довольной улыбке, будто он только и ждал, пока Чонин сдастся. Ладонь Чана достаточно большая, чтобы обхватить его шею, но его руки не дарят боль, не унижают. Кончиками пальцев он ведёт вниз, оттягивает ворот и очерчивает ключицу. Чонин не дышит почти, не уверенный, где заканчиваются границы. Но Чан ниже не спускается. Возвращается к губам и с нажимом проходится по нижней.       — Пожалеешь ведь, — хмыкает Чан и поправляет ворот, закрывая кожу по самую шею.       — О чём ты говоришь?       Ритм сердца набирает скорость. Его отвергают? Почему?       — О том, что ты вернёшься домой и будешь жалеть, разве я не прав?       С толикой грусти Чан проводит по его волосам. Это не любовь и даже не дружба, но уже что-то, что скребёт в груди и не даёт отстраниться. Чонин крепче хватается за плечи. Он только недавно пришёл в себя и ещё не задумывался о том, что он здесь временный гость. Дома его наверняка заждались, и как только его здоровье станет крепче, он вернётся.       — Ты ведь можешь пойти со мной. Разве тебе здесь нравится одному?       — Ты понимаешь, что предлагаешь? Если о моём даре узнают, то отправят на костёр.       — Клянусь, я не расскажу. После спасения моей жизни ты желанный гость в нашем доме.       Чан наклоняется ближе, и Чонин вжимается в подушку. Ему сложно привыкнуть к их близости. Чан вновь играется, невесомо касаясь линии челюсти.       — Ты очень щедр на предложения, но давай сначала поставим тебя на ноги.

*

      Раздумывает Чан недолго, уже к следующему вечеру соглашается на предложение переехать в поместье семьи Ян, но настаивает, чтобы Чонин отлежался подольше.       Тоска по дому разгорается с неожиданной силой. Чонин всегда знал, что любит своих родителей несмотря на их строгость, но не осознавал масштабов своей привязанности. Вдалеке от дома он вспоминает о них с теплотой и желает поскорей увидеться. В постели он остаётся на три дня, на утро четвёртого они уже седлают коней и готовятся к дороге.       — Уверен, что хорошо себя чувствуешь?       Чонин усаживается верхом на Айреса и поглаживает его шею. В теле осталась лёгкая слабость, но он уверен, что способен пережить один день езды. Зато они быстрее окажутся дома. Чану понравится поместье, наверняка он поладит с лекарем его семьи. Интересно узнать реакцию родителей, когда они познакомятся с Чаном.       — Всё в порядке.       Несмотря на пасмурное утро, настроение Чонина выше некуда, а вот Чана как будто гложут сомнения. С момента, как они вышли из леса, его лицо не выражает ничего, он лишь сосредоточенно следит за дорогой, изредка поглядывая за Чонином, не ухудшилось ли его самочувствие. Разговор не завязывается, вскоре они выходят на узкую тропу, и Чонин чуть отступает, чтобы следовать позади Чана.       Навряд ли Чан тоскует из-за того, что ему пришлось покинуть сторожку. Чонину казалось, что отшельнический образ жизни тому не по душе и он наоборот спасает от одиночества, приглашая с собой. Тогда что не так? Невольно он активнее следит за обстановкой вокруг, но опасностей не замечает на протяжении всего пути. К вечеру они пересекают границы его графства, и Чонин должен радоваться знакомым дорогам и полям.       Но что-то не так.       Сердце не покидает тревога. Чонин невольно сжимает плащ на груди, надеясь унять внезапную панику. Чан всё также молчит. Пока они не замечают вдалеке чёрный дым. Чонин неосознанно сворачивает коня на тропу, ведущую к ближайшему поселению, в котором предполагаемо что-то дымится, но Чан оказывается рядом и перехватывает поводья его коня. Это первый раз за всю дорогу, когда они встречаются взглядом.       — Там твой дом?       — Нет, он в другой стороне, но…       — Нам нужно поспешить. Если что, передадим, что видели.       — Ты знаешь, что это за дым?       Чан не отвечает, пришпоривая коня, но у Чонина почему-то нет сомнений, что ему что-то известно. До поместья они добираются быстро, но кони стопорят у ворот, что оказываются открыты, и упираются идти внутрь, как бы наездники не успокаивали их. В итоге они приходят к единственному решению — оставить их снаружи, привязав к изгороди.       — Айрес никогда не боялся возвращаться домой, — подрагивающими руками Чонин заканчивает узлы.       — Давиан тоже не из пугливых…       На территории поместья тихо, но Чонин обращает внимание на скопление ворон, что вьются над крышей особняка. Эта тишина… пугает. Сгущается и давит, вселяя в сердце тоску. Чонин такое чувствовал единожды на похоронах своего дяди, и эта ассоциация ему не нравится. Он хватает Чана за руку и вместе с ним идёт к поместью.       У крыльца также вьются вороны, и стоит обратить на них внимание, как… нет, нет-нет-нет.       У самых ступеней лицом вниз летит женщина, которую Чонин узнает из тысячи, но так хочется, чтобы в этот раз он ошибся. Потому что у этой женщины грубый голос, но нежные руки. Строгий взгляд, но очень, очень доброе сердце. Она часто отчитывала Чонина за проступки, но всегда была рядом и заботилась, иногда даже успокаивала, когда он плакал.       Вороны вьются над его няней. Волосы собраны в растрёпанный пучок, но не закрывают заднюю часть шеи, по которой из-под ворота платья тянется Скверна. Чонин срывается к дому, но Чан одёргивает его.       — Чонин…       — Отпусти! Там мои родители!       — Подожди, — Чан пресекает любые попытки вырваться и разворачивает Чонина к себе, удерживая за плечи. — Смотри мне в глаза.       Взгляд Чана тяжёлый, полный беспокойства. Чонин пытается сосредоточиться на нём, на его сильной хватке, но сердце стучит слишком громко, заглушая мысли. Этого всего не может быть, мир не может оказаться таким жестоким. Это продолжение бреда от Скверны, верно же?       — Там мои родители, я должен их увидеть.       — Ты уверен в том, что именно хочешь увидеть? — ужасно горько говорить это и ещё больнее от того, как лицо Чонина искажается пониманием происходящего. Они оба понимают, что ждёт за дверью.       Чан притягивает его в объятия, но Чонин отталкивает и заходится в горьких рыданиях, не подпуская к себе. Находиться рядом с няней тяжко, у него кружится голова, стоит перевести взгляд на крыльцо, и Чонин убегает к воротам, где садится в траву и обнимает колени. Больше не для кого стараться выглядеть хорошо, быть умным и послушным. Смысла больше нет ни в чём.       — Ты знал, да? — стоит Чану подойти, как Чонин поднимает на него обиженный взгляд. — Почему не сказал мне?       — Я не ясновидящий, чтобы предсказывать будущее, Чонин. Иди сюда.       Чонину уже всё равно, он позволяет Чану утянуть себя на колени в объятия. Утешения не вернут ему семью. Его не было всего две недели, за всё время он даже не допускал мысли, что Скверна может так быстро разойтись по поместью. Всё его естество отрицало тот факт, что у него может не быть места, куда возвращаться.       — Что мне делать, Чан? Мне ведь больше некуда идти.       — Пойдёшь со мной. Будем странствовать, пока Скверна не отступит, а там осядем где-нибудь.       Чонин заходится новым, ещё более громким приступом рыдания, но согласно кивает и утыкается в плечо Чана, пока тот гладит его спину. Истерика не отступает ещё долго, а скорбь по потерянной семье останется до конца дней. Та боль, что поразила его сердце, гораздо страшнее Скверны, и от неё нет лекарства. Даже Чан, в чьих руках обычно так тепло и спокойно, не может её перенять. Но он рядом и проживает его трагедию вместе с ним.       Пара ворон заинтересованно опускается возле них, но Чан отгоняет их ногами. Чуют смерть, гады, а они двое пропахли ей насквозь. Их живыми назвать сложно, но и умирать они пока не собираются. Прижав Чонина к себе покрепче, он поднимает взгляд к хмурому небу.       Когда-то он также потерял всё, спустя столько лет в памяти до мельчайших подробностей сохранены выражения лиц, полные разочарования в нём. Столько людей верило, что он справится и сможет победить болезнь, но он их подвёл тогда. Сейчас они все мертвы, и Чана до сих пор терзает чувство вины, что это из-за него, ведь на нём была ответственность за чужие жизни.       История повторяется. Если бы он только знал, если бы у него была возможность попытаться, у Чонина была бы семья. Но уже поздно думать о том, чего не вернуть. Сейчас у Чана в руках единственная причина жить, ведь он спас его не для того, чтобы бросить одного на произвол судьбы. Теперь его собственная жизнь не пуста, и он будет бороться за свой новый смысл до последнего.       Потому что то чувство, которое Чонин разжигает в его груди, сильнее любого проклятия.