Катастрофа

Вот он — Париж и площадь перед музеем Гальера. Здесь воздух гудит от предвкушения. Это гул сотен голосов, стрекот камер и особый треск, который бывает только на Неделе моды — когда амбиции, деньги и тщеславие сплетаются в нечто единое, способное осветить целый город-миллионник. Солнце уже клонится к закату, заливая площадь жидким золотом —истинно парижским, не раз воспетым в сотнях фильмов и романов. Но даже его мягкие, щедрые сентябрьские лучи не могут пробиться сквозь строй сверхъярких фотовспышек. Они слепят, даже если хорошо зажмуриться. И даже сквозь темные очки. Вспышки выхватывают из реальности отдельные фрагменты — чью-то улыбку, чей-то наряд, чью-то протянутую руку с надоедливым микрофоном — и складывают их в простой пэчворк из сложной светской хроники, что завтра разлетится по всему миру. Миранда Пристли не знала, но в тот момент она наблюдала свою жизнь, разделившуюся на «до» и «после». Случилось это за два её взгляда. Два коротких движения глаз, которые перекроили саму ткань её существования — раньше была соткана из жесткого контроля, безупречного вкуса и абсолютного, непоколебимого одиночества. Первый взгляд был брошен через плечо, почти автоматически. Вспышки камер раздражали сетчатку даже сквозь дымчатые стекла очков, превращая мир в разрозненные, резкие кадры, словно фотопленка, которую дернули слишком быстро, порвав эту координирующую черную рамочку. Она обернулась далеко не из сентиментальности — Миранда Пристли и сентиментальность существовали в непересекающихся вселенных, разделенных непроницаемой стеной из графика показов, редакционных разворотов и безупречно холодной логики. Это был, разумеется, рефлекс хищника, привыкшего контролировать свою территорию. И простое желание убедиться, что проблема решена. Проблема — девочка, осмелившаяся не просто уйти, а прочесть ей мораль в салоне машины — ей, черт возьми, Миранде Пристли! — а после исчезнуть. Растаять в парижской толпе, как дурной сорокаградусный сон. Немыслимо. Андреа уходила, почти плыла на каблуках, пересекая противоположно идущей от нее женщины, дорогу. Её спина, обтянутая тканью безупречного черного платья с открытыми плечами, была прямой, совсем как клинок, который она только что вонзила Миранде в грудь своей светлой проповедью о порядочности. И в этой спине было что-то до боли знакомое — уже знакомая ей ранее стальная решимость, которую Миранда привыкла видеть только в зеркале. Андреа перебегала дорогу, лавируя в потоке машин — стремительная, лёгкая и отныне свободная. Она спешила вычеркнуть Миранду из своей жизни. И успела. Разочарование и восхищение — вот что никак не могло смешаться в одну массу, успокоить Миранду. Миранда отвернулась. Внутри, под идеальным фасадом, состоящего из сшитого на заказ платья цвета банального, классического и дорогого черного и безупречно уложенных волос — что-то непривычно саднило. Кажется, Пристли прежде подобное не чувствовала. И потому, от незнания или отрицания, она подавила это чувство с той же легкостью, с какой отменяла неудачные макеты журнала. Один взгляд и судьба — мусорная корзина. Пора внутрь. Кристиан Томпсон уже наверняка накачивает Ирва шампанским, плетя свои безуспешные новые интриги с мастерством паука, затягивающего муху в паутину. Нужно было зайти в этот проклятый музей и одним своим присутствием напомнить им всем, кто здесь истинный хищник. Она сделала шаг. Сделала шаг другой. И вытащила из сумки свой телефон. Единственный номер, который она набрала бы сама. Движение было привычным — большой палец нашел нужную кнопку раньше, чем мозг отдал команду. Рефлекс. За почти прошедший год она привыкла набирать этот номер. Слишком привыкла. Шли гудки. Длинные, столь равнодушные. Они тянулись бесконечно — один, второй, третий, — и каждый из них отдавался в груди странным, тупым эхом, похожим на удары метронома, отсчитывающего чье-то отсутствие. Она не знала — да и откуда ей было знать? — что в тот самый миг, когда она терпеливо прикладывает трубку к уху, ее звонок, оплетенный надоедливой мелодией, летит в холодную воду фонтана. Андреа избавлялась от неё, делая это совершенно красиво и абсолютно безмолвно, как в кино. Телефон мелькнул в воздухе серебристой рыбкой, прочертил короткую дугу и канул в темную воду, подняв фонтанчик брызг. Миранда слышала лишь бесконечные гудки, и каждый из них был маленьким поражением. Маленьким, но хлестким, как настоящая пощечина. А потом был второй взгляд. Её снова заставило что-то обернуться. Это был не звук — он утонул в какофонии улицы, в этом вечном парижском шуме, состоящем из автомобильных сигналов о необходимости движения вперед, обрывков французской речи, цоканья каблуков и… треска мотоциклетных двигателей. Это было необъяснимое, настолько первобытное чувство тревоги, холодной змеей скользнувшее по позвоночнику, что оставило после себя липкий след животного страха. Так, говорят, матери чувствуют опасность, угрожающую их детям. «Что-то не так…». И она, Миранда Пристли, которая никогда не сомневалась — дала сомнению развиться и повернулась еще раз. Повернулась всем корпусом, забыв о вспышках, забыв о папарацци, забыв о чертовых Кристиане и Ирве, забыв обо всем мире. Из-за угла, визжа шинами, вылетел мотоцикл. Он двигался также хищно, но нелогично, поперек движения, как зверь, спасающийся от погони, как стальной кабан, продирающийся сквозь заросли из надоедливых автомобилей. Толпа на тротуаре, только что бывшая морем голов — шляпок, причесок, солнечных очков, поднятых в приветствии рук — вдруг расступилась, взорвалась криком. Человеческая волна отхлынула, разбившись о невидимый риф паники. Идиотские, но совершенно точные сравнения. Всего на долю секунды в этом хаосе образовалась дыра — чистое пространство между разбегающимися людьми. И в ней, на сером асфальте, распласталось что-то черное. Знакомый силуэт. Рука, вывернутая под неестественным углом. Испорченное платье, которое она сама помогла выбрать — или, вернее, позволила выбрать Найджелу, одобрив его выбор коротким кивком. Теперь это платье было испачкано парижской пылью. Больше — безнадежно порвано и растянуто. Но это совсем неважно по сравнению с… Мир для Миранды замер. Крики превратились в гул, что было слышно, как будто уши заложило ватой. Вспышки камер больше не слепили — они просто разрывали происходящую реальность на куски. Она не помнила, как сделала первый шаг, затем второй. Её туфли на шпильке, предназначенные для красных дорожек, а не для бега по брусчатке, стучали по мостовой похоронным маршем. Каждый удар каблука о камень отдавался в висках. Люди с телефонами облепили лежащее тело, словно мухи. Они что-то кричали — кажется, вызывали скорую, — кто-то истерично плакал, кто-то просто стоял с открытым ртом, прижимая руку к груди. Обычная парижская толпа, мгновенно превратившаяся в декорацию к трагедии. А Миранда шла. Она не бежала — бег был бы признанием катастрофы, которую ее разум еще отказывался принимать. Но каждый ее шаг был стремительным. Толпа расступалась перед ней то ли узнавая, то ли просто чувствуя ту волну властной энергии, которая всегда опережала Миранду Пристли на несколько метров. Она увидела лицо Андреа. Бледное, безмятежное, почти спокойное, если бы не тонкая струйка крови, стекающая из-под линии роста волос и чертившая извилистую дорожку по асфальту. Струйка была живой, потому что двигалась, и в этом движении было что-то чудовищно-противоестественное. «Она никогда не выглядела прекраснее», — пронеслась в голове Миранды абсурдная, абсолютно неуместная мысль. Та, что из сценария их жизни, который только что был жестоко переписан. Мысль, от которой хотелось закричать. Миранда остановилась. Остановилась так резко, будто наткнулась на невидимую стену, что выдумывают талантливые мимики. Толпа почтительно, не узнавая или, наоборот, узнавая слишком хорошо, расступилась перед ней. Она стояла над телом своей бывшей ассистентки, сжимая в руке бесполезный телефон, в котором все еще шли гудки — теперь уже никто не ответит, никто, — и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Солнцезащитные очки она сняла неосознанным движением — просто потянулась к лицу и сорвала их, как срывают бинты с заживающей раны. Губы поджаты. И впервые за долгое-долгое время в глазах Миранды Пристли, устремленных на Андреа, не было ни расчета, ни какого-либо холода. Там был только страх. Ледяной, парализующий ужас, который она не могла позволить себе показать никому и никогда. Ужас, который сейчас плескался в ее расширенных зрачках, отражая бессовестное парижское небо. — Вызовите скорую, — ее голос прозвучал тихо, но в наступившей вдруг тишине его услышали все. Это не было просьбой. Это был приказ, от которого кровь стыла в жилах. — И пропустите меня. Я… я ее работодатель. Это было единственное, что она смогла сказать. Единственное доступное ей определение того, кем она была для этой почти бездыханной девочки на асфальте. Пока еще единственное.

***

Больница в Париже пахла не так, как в Нью-Йорке. Более резко, стерильно-хвойно — запах антисептика смешивался с ароматом сосновой смолы, которую здесь использовали для дезинфекции вместо привычного хлора. Или, может быть, Миранде это просто казалось. Когда проводишь сорок восемь часов без сна, чувства начинают искажаться — звуки становятся резче, цвета ярче, а запахи приобретают почти галлюцинаторный характер. В частной палате клиники, за дверью с табличкой 345, время превратилось во что-то густое и вязкое. Миранда, сцепив руки на коленях, сидела на неудобном стуле, обивка которого была холодной и липкой одновременно, а подлокотники впивались в локти. Её пальцы переплелись в замок, давя на костяшки с такой силой, что побелели суставы. Она не могла уйти. Это было не просто чувство долга, не просто ответственность руководителя за подчиненного. Это напоминало невидимую, но мощную связь — словно канат, который прочно связывал её солнечное сплетение с кроватью, с бледным лицом и монотонным звуком монитора. Стоило ей отойти от кровати Андреа, как в ушах начинал нарастать гул — низкий, утробный, похожий на приближающийся поезд, — а перед глазами вставала та самая картина: черное на сером, алое на черном. Тело, распластанное на брусчатке. И кровь, чертящая струю на асфальте. Врачи сыпали терминами на французском — они говорили быстро, с парижским прононсом — и медицинский жаргон смешивался с их акцентом в такую кашу, которую нормальный человек вряд ли смог бы разобрать. Но Миранда, к счастью, прекрасно владевшая языком, слушала их молча, впитывая каждое слово, как какой-то приговор. Каждый термин падал в тишину палаты, как камень в колодец, и эхо от него расходилось кругами по её сознанию. Черепно-мозговая травма. Закрытая, тяжелой степени. Ушиб головного мозга. Гематома, которую уже удалили — четыре часа в операционной, бригада нейрохирургов, риск отека, риск комы, риск всего. Перелом ключицы, четырех ребер — третье, четвертое, пятое и шестое слева, — обширные ушибы мягких тканей. Острая почечная недостаточность из-за травматического шока. Состояние нестабильное, ближайшие сорок восемь часов — критические. Миранда слушала и мысленно переводила с медицинского на свой, привычный лексикон редактора модного журнала. Это был её способ справляться — превращать хаос в текст, текст в понимание, а понимание в контроль. «Критические» означало «мы не знаем, выживет ли она». «Нестабильное» — «может умереть в любую минуту, и мы ничего не сможем сделать». «Черепно-мозговая травма» — «та звонкая, дерзкая девочка, которая осмелилась сказать мне «нет», может проснуться совсем другим человеком. Или не проснуться вовсе…». Когда врач ушел, в палате воцарилась тишина. И даже не пустой, а вполне себе наполненной: ритмичным писком кардиомонитора, шипением аппарата искусственной вентиляции, мерным капаньем из капельницы. Машины дышали за Андреа, думали за неё, жили за неё. А сама она лежала совсем неподвижно, точно восковая кукла в галерее восковых фигур, только в коконе из бинтов и трубок и музее человеческих болячек. Миранда смотрела на бледное лицо Андреа, обрамленное разметавшимися по подушке волосами. Она никогда не видела Андреа такой, ведь та всегда была безупречно причесанная, с аккуратным макияжем, в одежде, которую она сама для неё выбирала (через Найджела, разумеется). Теперь перед ней была просто беспомощная девочка. Куда делась та Андреа, которая с вызовом швырнула стейк ей на стол — не в буквальном смысле, но так, что тарелка звякнула о стекло, и это был самый громкий звук в кабинете главреда и приёмной «Подиума» за последние годы? Та, что не сломалась под гнетом бесконечных унижений, а стала сильнее? Та, что вошла в лимузин гадким утенком — в этих нелепых юбках, с этими вечно растрепанными волосинками, — а вышла из него… кем? — Ты не имела права, — прошептала Миранда. Её голос был лишен своих обычных льдистых интонаций; он был сухим, надтреснутым, как старая пластинка, которую проигрывали слишком много раз. — Ты не имела права уходить вот так. Мы не закончили наш разговор. Ответа не было. Только писк. Вдох. Пауза. Выдох. Аппарат за неё дышал, размеренно и равнодушно. Миранда закрыла глаза. Веки были тяжелыми, как свинец. И перед ней снова всплыли её собственные слова, сказанные в машине. Они прокручивались в голове, как заевшая пластинка: «Ты уже сделала это. С Эмили». «Ты хочешь эту жизнь». «Это то, чего хотят все». Какая чудовищная, самонадеянная глупость. Она, Миранда Пристли, икона моды, женщина, читающая людей как открытые книги, ошиблась в главном. Приняла своё отражение за чужой силуэт. Андреа не хотела быть ею. Эта девчонка хотела быть лучше. И она доказала это, уйдя красиво, гордо, с прямой спиной. Доказала так радикально, что теперь балансирует на грани между жизнью и смертью. Ей вспомнился и тот разговор — не с ней, а тот, что она случайно услышала, когда Андреа говорила по телефону в приемной, думая, что никто не слушает. Мужской голос в трубке — этот, как его, Нейт, повар, — сказал что-то резкое, сухое, как удар хлыста. Миранда не расслышала всей фразы, но интонация врезалась в память: «…человек, чьи звонки ты всегда берёшь — это и есть те отношения, в которых ты состоишь». Тогда она не придала этому значения — мало ли что говорят глупые мальчишки, — но теперь, в тишине больничной палаты, эти слова вернулись к ней и впились под кожу. «Человек, чьи звонки ты всегда берёшь». Это была она. Миранда. Она была тем человеком. А мальчишка-повар, сам того не зная, определил суть того, что между ними происходило. Определил грубо, упрощенно, но убийственно точно. Первые двое суток Миранда не покидала клинику. Она отменила все свои выходы в рамках все еще продолжавшейся Недели. И заключительный день Парижской недели моды прошел тоже без Миранды Пристли. Это было событие мирового масштаба, новость номер один во всех новостных лентах мира — более громкая, чем любая коллекция, чем любое дефиле, чем любой скандал. Версии множились со скоростью лесного пожара: нервный срыв (источник: «кто-то из близкого окружения»), тайная операция по пересадке чего-то жизненно важного (источник: «анонимный врач»), переворот в совете директоров, в результате которого Миранду сместили и она не появляется на публике из стыда (источник: «инсайдер из Элиас-Кларк»). Ирв метал гром и молнии — его звонки, его сообщения, его истеричные голосовые заметки разбивались о безмолвный блокировщик, установленный Мирандой на все входящие. Ей было плевать. Впервые в жизни. По-настоящему, абсолютно, бесповоротно ей было наплевать на «Подиум». Это чувство было странным, но она поняла, что все еще может дышать. Она сидела и ждала. Часы шли — она не замечала. Солнце всходило и садилось за окном — она не видела. Когда Андреа наконец открыла глаза — мутные, блуждающие, полные боли и непонимания, как у новорожденного, который впервые видит этот мир — Миранда впервые за эти дни выдохнула. Воздух со свистом вышел из её легких, и она поняла, что всё это время, двое суток, дышала вполсилы. Но это была лишь первая маленькая победа в долгой войне за восстановление. Андреа не могла говорить. Трубки в горле мешали, они торчали изо рта, как чудовищные антенны, соединяющие её с аппаратом вентиляции. Не могла двигаться, потому что переломанное тело было заковано в гипс и бандажи. Сакс теперь выглядела почти как настоящая египетская мумия в саркофаге. Она могла только смотреть. И в этом взгляде, расширенных от обезболивающих зрачках, устремленном на Миранду, не было ни узнавания, ни благодарности. Только страх и вопрос. Беззвучный, отчаянный вопрос: «Где я? Что со мной? Почему здесь ты — та, от которой я ушла навсегда?» И Миранде, привыкшей отдавать приказы всегда четкие, короткие, не терпящие возражений, впервые в жизни пришлось учиться отвечать на вопросы без слов. Она потянулась к Андреа — медленно, осторожно, как к дикому зверьку, который может испугаться резкого движения, — и взяла её за руку. Конечно ту, что была здорова. Пальцы Андреа были прохладными, почти безжизненными. Миранда сжала их почти невесомо, едва ощутимо, и это прикосновение сказало больше, чем любые слова. Оно сказало: «Ты не одна. Я здесь. Я не уйду. Я никуда не уйду, даже если ты будешь меня гнать». В тот же вечер она позвонила в Нью-Йорк. Эмили Чарльтон, ковылявшая по дому с загипсованной ногой после собственного «свидания» с такси — возможно, того самого такси, которое должно было везти её в аэропорт для полета в Париж, на Неделю моды, к славе, к триумфу, а вместо этого привело её на больничную койку, — ответила мгновенно. Она всегда отвечала быстро. Это был единственный пункт, в котором она превосходила Андреа. — Эмили. Мне нужно, чтобы ты срочно вылетела в Париж. Голос Миранды был ровным, но в самой этой ровности таилось что-то пугающее — так гладкая поверхность озера скрывает глубину, в которой может уместиться всё, что угодно. — Что? Миранда, я… моя нога… — голос Эмили сорвался на высокую ноту, в нём смешались растерянность и возмущение. Она заслужила больничный, но продолжала работать в офисе. Она пострадала за «Подиум». Она, чёрт возьми, была сбита такси, добывая кучу одежды для Миранды! — Мне плевать на твою ногу, Эмили. — каждое слово падало, как лед, — Ты можешь сидеть. И мне нужно, чтобы ты сидела в парижской клинике и присматривала за Андреа, когда мне придется отлучиться. Оплата — тройная ставка и полное покрытие всех твоих медицинских расходов. Лучшими специалистами. Это не обсуждается. В трубке повисла долгая пауза. Такая долгая, что Миранда уже решила, что связь прервалась. Но она слышала дыхание Эмили. Частое, сбитое, как у загнанного зверька. Эмили, которая еще несколько месяцев назад мечтала скормить Андреа дикой стае голодных моделей — скормить в буквальном смысле, оставить на съедение этим акулам в платьях от Шанель — переваривала информацию. Ревность и злорадство боролись в ней с остатками разума и страхом перед Мирандой. Ревность — потому что Андреа, эта выскочка, опять оказалась в центре внимания. Злорадство — потому что… ну, она же предупреждала, что Париж до добра не доведет. Но страх победил. Страх перед тоном Миранды, в котором было что-то, чего Эмили никогда раньше не слышала. Что-то похожее на… отчаяние? — С Андреа что-то случилось? — наконец выдавила она. Её голос, лишенный обычной резкости, звучал почти испуганно. Высокий, хрупкий — голос не первой ассистентки главного редактора, а просто молодой женщины, которая вдруг поняла, что случилось что-то по-настоящему страшное. — Её сбил мотоцикл. Она в тяжелом состоянии. — Миранда выдержала паузу, достаточную для того, чтобы Эмили осознала услышанное. — Мне нужен человек, которому я могу доверять. Как бы иронично это ни звучало, Эмили, сейчас этот человек — ты. Ты знаешь мой характер, знаешь, что мне нужно, и ты по-своему… эффективна. Ты примешь небольшие дела на время моего отсутствия в клинике. «Эффективна» — это было, возможно, самое близкое к комплименту, что Эмили когда-либо слышала от Миранды. И оно решило дело. Эмили прибыла через два дня. Она вкатилась в палату на инвалидном кресле, считая это более удобным средством передвижения, нежели ковыляние на костылях — её рыжие волосы были безупречно уложены волосок к волоску, макияж безупречен (тональный крем, скрывший следы усталости, привычный смоки айс, алая помада — боевой раскрас), а на лице застыла маска брезгливого превосходства. Маска, которую она носила как щит. Но когда она увидела Андреа — бледную, осунувшуюся, опутанную проводами, с торчащими изо рта трубками — маска дала трещину. Она была крошечной — дрогнувший уголок рта, расширившиеся зрачки, — но Миранда её заметила. Она всё замечала. Эмили перевела взгляд на Миранду, сидевшую с прямой, как всегда, спиной — она даже здесь, на этом неудобном стуле, сидела как на троне, — но с темными кругами под глазами, которые не мог скрыть никакой дорогущий консилер. Темные круги, запавшие щеки, заострившиеся скулы — Миранда Пристли выглядела так, будто постарела на десять лет за двое суток. — О боже, — только и выдохнула Эмили. Её рука непроизвольно дернулась ко рту. Этот жест, которого она себе обычно не позволяла. — Мы с ней теперь как два сапога пара, только моя нога, а она вся… — она не договорила, осеклась под ледяным взглядом Миранды. Но в нем была не злость. Не привычное «замолчи, Эмили, ты говоришь глупости». Это была просьба. Молчаливая, отчаянная просьба, застывшая в покрасневших от недосыпа глазах: заткнись и просто помоги. Пожалуйста. Эмили, которая никогда в жизни не слышала от Миранды Пристли слова «пожалуйста», прочла его в этом взгляде. И, вопреки всем своим привычкам, всем своим инстинктам, всем своим язвительным комментариям, которые вертелись на языке — она просто кивнула и подкатила кресло ближе к кровати. Так начался их странный, тягучий быт в Париже.