Тихий уход с урока

Новогодние каникулы, которые должны были стать временем чудес, горячего какао и смеха перед телевизором, для Минхо обернулись хрупким перемирием, слишком шатким, чтобы выдержать груз реальности. Первые дни прошли почти идеальными. Отец, Сухо, казалось, старался изо всех сил. Он помогал по дому, играл с Джиу в настольные игры, привёз настоящую ёлку и вместе с сыновьями наряжал её старыми, потрёпанными игрушками, каждая из которых хранила память о более счастливых временах. В воздухе витал сладкий запах мандаринов и домашнего печенья, который пекла мама. Её лицо, обычно отмеченное усталостью, светилось редким спокойствием. Минхо ловил себя на мысли, что начинает верить в эту иллюзию. Возможно, отец и вправду одумался, возможно, кошмар закончился. Но каникулы были не только для школьников. Для взрослых это было время вырваться из рутины, и для Сухо эта «свобода» имела горький, хорошо знакомый привкус. Всё началось с малого. Вечером третьего января он задержался с «друзьями». Вернулся не к ужину, а глубоко за полночь, принося с собой в дом не просто холодный зимний воздух, а тяжёлый, сладковато-перегарный запах, который действовал на Минхо, как сигнал тревоги. Внутри всё сжималось в ледяной ком. Он лежал в своей комнате, прислушиваясь к приглушённым голосам из гостиной. Сначала это был спокойный, усталый голос матери: «Сухо, опять? Мы же договорились...». Потом голос отца, нарочито громкий, пока ещё не злой, а скорее раздражённый: «Что опять? Отстань! Не могу я что ли расслабиться?» Минхо натянул наушники, пытаясь заглушить нарастающую тревогу. Он включил громкий, агрессивный бит, пытаясь выжечь им из памяти все прошлые скандалы, но это не помогало. Его тело помнило всё само, сжатые мышцы, дрожь в пальцах, учащённое сердцебиение. Рядом на кровати, под своим детским одеялом с машинками, спал Джиу, ровное, безмятежное дыхание было единственным якорем в нарастающем хаосе. Иллюзия рухнула на следующее утро. Отец проснулся с похмелья, мрачный и раздражённый. Мирное утро было разрушено его тяжёлыми шагами по коридору, хлопаньем дверей. За завтраком он молчал, уставившись в тарелку, а его присутствие ощущалось, как гроза перед дождём, плотное, давящее, насыщенное негативной энергией. Джихе, стараясь сохранить мир, налила ему кофе и осторожно спросила. — Сухо, может, сходим сегодня в парк? Дети просятся на горке покататься... — Какие нафиг горки? — рявкнул мужчина, ударив кружкой по столу так, что коричневая жидкость пролилась на скатерть. — У меня голова раскалывается! Отстаньте все! Джиу вздрогнул и притих, его глаза стали большими и испуганными. Минхо опустил взгляд, чувствуя, как по спине ползут предательские мурашки. Он ненавидел себя за эту слабость, за этот страх, который парализовал его и заставлял чувствовать себя маленьким и беспомощным. — Не нужно кричать на детей, — тихо, но твёрдо сказала женщина. — А ты не учи меня, как жить! — отец встал, его лицо исказила гримаса злобы. — Вечно ты со своими советами! Дом как тюрьма, ни расслабиться, ни вздохнуть! И понеслось. Старые обиды, вымышленные и настоящие, посыпались, как град. Сухо кричал, размахивал руками, его слова, острые и ядовитые, впивались в женщину. Она сначала пыталась отвечать спокойно, но её тоже задевало за живое. Её голос становился всё выше и громче, в нём звенели слёзы и годы накопленной усталости. — Хватит! — крикнула она, наконец, вскочив. — Я устала от этого! От твоего пьянства, от твоих истерик! Уходи! — Это мой дом! — проревел мужчина. — Это ты убирайся к своей стерве-матери! Минхо не помнил, как они с Джиу оказались в своей комнате. Он схватил брата за руку и почти втолкнул его внутрь, захлопнув дверь. Сердце колотилось где-то в горле, дышать было трудно. Он прислонился к двери, словно мог своим худым телом защитить их от бури снаружи. — Хош, — дрожащим шёпотом произнёс Джиу, пальцы впились в рукав Минхо, — они опять ругаются? — Всё хорошо, — автоматически солгал Минхо, прижимая брата к себе. — Всё скоро закончится. Но это не заканчивалось. За стеной гремели голоса, слышался звон разбитой посуды. Джиу начал тихо плакать, зарывая своё лицо в груди брата. Минхо закрыл глаза, пытаясь отключиться. Он представлял себе гараж, смех Джисона, ритмичную музыку, под которую он танцевал... что угодно, лишь бы не слышать этого. Внезапно крики стихли. Послышались тяжёлые шаги, хлопнула входная дверь. Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями Джиу. — Ушёл? — прошептал мальчик. — Кажется, да, — выдохнул Минхо, чувствуя, как напряжение немного спало. Они осторожно вышли из комнаты. В гостиной царил хаос, на полу валялись осколки тарелки, опрокинутый стул. Джихе стояла посреди комнаты, её плечи тряслись, она прижимала ко рту платок, пытаясь заглушить рыдания. Увидев сыновей, она попыталась взять себя в руки. — Всё... всё уже прошло, — сказала она, но её голос срывался. — Помогите мне убрать это. Минхо кивнул и молча принялся за работу. Он поднял осколки, стараясь не пораниться, его пальцы дрожали. Джиу, стараясь помочь, принёс совок. Они работали молча, как команда, сплочённая общим горем. Мать вытерла слезы и начала подметать пол. В её глазах читалась не только боль, но и решимость. Казалось, этот инцидент стал для неё последней каплей. Но судьба, казалось, издевалась над ними. Не прошло и получаса, как дверь снова распахнулась. Вернулся отец. Он был ещё более злым, глаза налились кровью. Вид прибранной комнаты, видимо, лишь разозлил его ещё больше. — Чё, убрали? — сипло прошипел он. — Прибрали следы преступления? Решили, что я больше не хозяин в этом доме? — Сухо, успокойся, — устало сказала женщина, вставая между ним и детьми. — Просто уйди. Остынь. — Я тебе покажу, как остывать! — Он сделал шаг вперёд, взгляд упал на Джиу, который испуганно прижался к Минхо. — И вы что тут столпились? Как стадо баранов! Никакой гордости, одни сопли! Он резко двинулся в их сторону. Минхо, не думая, инстинктивно шагнул вперёд, заслонив собой мать и брата. В этот момент он увидел, как рука отца с чем-то тёмным и тонким в ней взметнулась в воздухе. Это был толстый кабель от зарядного устройства ноутбука, скрученный в несколько раз. Время замедлилось. Минхо увидел искажённое яростью лицо отца, широко раскрытые глаза матери, полные ужаса, и маленькую фигурку Джиу за своей спиной. Он не успел ничего сообразить, лишь напряг спину, готовясь принять удар. Щёлк. И затем пронзительный, обжигающий жар, растёкшийся по спине от лопатки до поясницы. Боль была острой, жгучей, словно по коже провели раскалённым ножом. Воздух с шипением вырвался из его лёгких, и он едва сдержал громкий стон, с силой сжав зубы. Глаза застилали слёзы, но не от боли, а от шока, от унижения, от осознания того, что только что произошло. Собственный отец ударил его по-настоящему. — СЫНОК! — закричала мать, и в её голосе было столько отчаяния и ярости, что, казалось, стены задрожали. Этот крик, казалось, отрезвил Сухо на секунду. Он замер, смотря на свою собственную руку, на кабель, всё ещё зажатый в пальцах, затем на спину Минхо, на которой через тонкую ткань футболки уже проступал длинный, багровый след. Но для женщины это было точкой невозврата. То, что она терпела годами: крики, пьянство, оскорбления, всё это меркло перед тем, что он посмел поднять руку на её ребёнка. Материнский инстинкт проснулся с яростью раненой львицы. — Вон! — закричала она, её голос, хриплый от слёз, приобрёл металлическую силу. — Немедленно вон из моего дома! Она бросилась на него, не для драки, а чтобы вытолкнуть, била кулаками по груди, по плечам, отталкивая к выходу. Мужчина, ошеломлённый такой яростью, отступал. — Джихе, да ты с ума сошла! — бормотал он, пытаясь поймать её руки. — Я никто тебе! Ты не муж и не отец! Ты чудовище! Убирайся! Ей удалось вытолкать его в прихожую. Дверь с грохотом захлопнулась, на несколько секунд воцарилась тишина, а затем снаружи донёсся оглушительный удар, мужчина в ярости пнул дверь. Потом ещё один, но дверь, крепкая, дубовая, выдержала. Послышалась отступающая ругань, затем рёв двигателя машины и визг шин на снегу. Тишина, которая воцарилась в доме, была оглушительной. Она была тяжёлой, густой, наполненной отзвуками только что отгремевшей бури. Минхо стоял, не в силах пошевелиться. Спина горела огнём, и он знал, что этот след останется с ним надолго, как шрам, видимый отпечаток невидимой раны на душе. Женщина вернулась в комнату и медленно повернулась к сыновьям. Её лицо было бледным, размазанным от слёз, но в глазах горел странный, холодный огонь, смесь горя, ярости и решимости. — Минхо... — её голос сорвался. Она подошла к нему и осторожно, словно боясь причинить ещё больше боли, прикоснулась к его плечу. — Прости... прости меня, сынок. Я не смогла... я не защитила... Она не смогла договорить и снова разрыдалась, но теперь это были тихие, бессильные слёзы. Она обняла его, избегая прикосновения к спине, и гладила волосы, причитая: Мой мальчик... мой бедный мальчик... Джиу, который всё это время стоял в ступоре, подошёл ближе. Его большие глаза были полны слёз. — Хош, тебе больно? — прошептал он. — Ничего, — с трудом выдавил Минхо, чувствуя, как собственные слёзы, наконец, прорываются наружу. — Всё... всё нормально. — Я помогу, — заявил Джиу с детской серьёзностью. Он подошёл сзади и начал дуть на спину брата, как делал это, когда обжигал палец. — Дуть больно? Пройдёт? Этот наивный, добрый жест стал последней каплей. Минхо закрыл лицо руками, плечи затряслись от беззвучных рыданий. Он плакал от боли, от унижения, от страха, от жалости к матери и брату, от ненависти к отцу и к самому себе за свою слабость, за свою неспособность ничего изменить. Джихе опустилась на колени перед ними обоими и обняла, прижимая к себе. — Всё будет хорошо, — шептала она, целуя их то в голову, то в щёки, сама не веря своим словам. — Я обещаю, больше он нас не тронет. Я больше не позволю. Они сидели так, втроём, на полу прибранной, но духовно разрушенной гостиной. Хрупкое новогоднее счастье разбилось вдребезги, оставив после себя лишь осколки страха и ледяное чувство незащищённости. В ту ночь Минхо не мог уснуть. Спина горела и ныла, но физическая боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Та самая трещина, что давно зияла в душе, теперь расширилась до размеров пропасти. Он лежал в темноте и смотрел в стену, чувствуя, как что-то внутри него ломается, черствеет, покрывается льдом. Чувство беспомощности было самым страшным. Он не мог защитить мать. Не мог защитить брата. Не мог остановить отца. Он был всего лишь ребёнком, заложником взрослых проблем, которые не мог понять и тем более решить. Эта мысль глодала изнутри, вызывая волну саморазрушительной ярости. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Ему хотелось бить, крушить, кричать, выплеснуть всю эту накопившуюся боль наружу, но он не мог. Он должен был быть сильным для Джиу, для мамы. И тогда эта ярость обратилась внутрь. Он начал мысленно корить себя. «Слабак. Трус. Почему не дал сдачи? Почему просто стоял и молчал? Надо было что-то сделать, сказать, ударить в ответ...». Он представлял себе сцены, где он храбро давал отпор отцу, где защищал семью, где был героем, но это были лишь фантазии. В реальности он был тем испуганным мальчиком, который лишь закрыл спиной других и принял удар. Руки всё ещё дрожали. Он сжал их в кулаки и с силой ударил себя по бёдрам раз, другой. Тупая, приглушённая боль на секунду отвлекла от жжения на спине и от хаоса в голове. Это было странное, извращённое облегчение. Физическая боль была проще, понятнее. Её можно было контролировать в отличие от душевной. Так, в темноте своей комнаты, под аккомпанемент ровного дыхания спящего брата, у Минхо начала развиваться аутоагрессия. Тихая, скрытная война против самого себя. Он не знал этого термина, он лишь инстинктивно искал выход своей ярости и отчаянию. И нашёл его в причинении боли себе, единственному человеку, на которого, как ему казалось, он имел право. Утром, глядя в зеркало, он увидел не только шрам на спине, но и тёмные круги под глазами, и новую, отстранённую пустоту в собственном взгляде. Он тщательно скрыл следы от самобичевания под длинными рукавами, а боль в душе под маской усталого безразличия. Он должен был держаться. Но с каждым таким ударом, с каждой подавленной слезой, трещина в сердце становилась всё глубже, угрожая однажды разломить на две части. А за окном, усыпанным снегом, продолжались новогодние каникулы, время чудес, в которые он больше не верил.

***

Каникулы подходили к концу, оставляя за собой не радостные воспоминания о подарках и веселье, а тяжёлый, липкий осадок, похожий на серую изморозь на стёклах после оттепели. Для Минхо возвращение в школу после Нового года стало не долгожданным спасением, а необходимостью надевать ещё одну маску, на этот раз поверх той, что уже начала прирастать к коже. Физическая боль от удара постепенно утихла, сменившись тупой ноющей чувствительностью, а затем и вовсе сошла, оставив после себя лишь бледный, желтоватый след, похожий на память о давно забытой обиде. Но внутренний шрам, напротив, лишь глубже впивался в плоть души. Теперь, когда он оставался один в своей комнате, его руки, казалось, жили своей собственной, отдельной от мозга жизнью. Пальцы сами искали на теле точки для приложения невысказанной боли. Сначала это было неосознанно. Сидя за уроками и пытаясь решить сложную задачу по алгебре, он с такой силой сжимал кулак, что ногти впивались в ладонь, оставляя на кроваво-красные полумесяцы. Проснувшись ночью от кошмара, в котором он снова видел искажённое яростью лицо отца, он обнаруживал, что с силой трёт костяшками пальцев собственное бедро, пытаясь физическим ощущением заглушить жуткие образы. Иногда, задумавшись, он начинал безостановочно теребить и дёргать ресницы, пока веко не начинало неприятно ныть, а несколько тёмных волосков не оставались у него на пальцах. Он не замечал этого, пока боль не становилась слишком явной. Это было похоже на тикающий механизм саморазрушения, который запустился где-то в глубине и теперь работал в фоновом режиме. В компании друзей он стал ещё более молчаливым. Раньше он был тихим наблюдателем, но теперь молчание было иного качества, густым, непроницаемым, словно стена из матового стекла. Он приходил в гараж, садился на своё привычное место на старом автомобильном сиденье в углу, натягивал капюшон и погружался в музыку, даже если её не было. Взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в тот тёмный омут, куда боялись заглядывать остальные. Ребята это видели. Они обменивались тревожными взглядами, когда Минхо, казалось, не слышал обращённых к нему вопросов. Чанбин, их «бинт», первое время пытался подойти с разговором. — Минхо, как ты? — спрашивал он, опускаясь рядом на корточки и заглядывая ему в лицо с доброй, участливой улыбкой. — Всё нормально дома? — Всё окей, — был стандартный, отрепетированный ответ. Голос Минхо звучал ровно, безжизненно. — Просто устал. Чанбин кивал, хлопал по плечу и отходил, но в глазах читалось понимание. Он видел, что «окей» это ложь, но он также видел и то, что Минхо не готов говорить. Давить было бесполезно. Это лишь оттолкнёт его, заставит закрыться ещё сильнее. Тактика сменилась, теперь они не спрашивали. Они старались отвлечь. — Минхо, смотри, что Чонин учудил! — кричал Джисон, указывая на младшего, который, пытаясь достать закатившийся под диван мяч, умудрился застрять головой между ящиками с инструментами. Или Крис, с серьёзным видом лидера, предлагал: — У меня есть новый текст, не могу найти рифму к слову «апокалипсис». Минхо, ты же чувствуешь ритм, помоги. Даже Сынмин, обычно язвительный и отстранённый, как-то раз, проходя мимо, бросил ему пачку его любимых чипсов со словами: «На, жри, а то ебальник какой-то кислый». Феликс просто садился рядом и молча рисовал в своём блокноте, иногда показывая ему абсурдные скетчи, от которых на лице Минхо на секунду появлялось подобие улыбки. Хенджин же, понимал боль молчания как никто другой, своим массивным, спокойным присутствием создавал вокруг Минхо незримый кокон безопасности. Они старались, включали его в свои игры, в разговоры, в планирование будущих вылазок. Но Минхо был как призрак, физически присутствуя, он мысленно был где-то далеко. Он смотрел на них и видел, как жизнь бурлит вокруг, а сам чувствовал себя пустым, выжженным сосудом, неспособным вместить в себя эту энергию. Ему было стыдно за свою апатию, за свою неспособность радоваться вместе с ними. Этот стыд лишь подливал масла в огонь внутреннего саморазрушения. Особенно тяжело ему было смотреть на Джисона. На то, как тот, словно вечный двигатель хаоса и юмора, заряжал всех вокруг своей неукротимой энергией. Как он, живя в семье, где его постоянно сравнивали со старшим братом и попрекали бесполезными увлечениями, умудрялся сохранять эту оглушительную, почти вызывающую радость жизни. Для Минхо это было за гранью понимания. Собственный дом, некогда бывший крепостью, теперь трещал по швам, а отец, тот, кто должен был быть опорой, стал источником страха. А Джисон..., казалось, черпал силу из самой своей странности, из своего положения не такого, как все. Однажды вечером они остались в гараже вдвоём. Остальные поодиночке разошлись по домам, Криса вызвали помогать отцу, Чанбина ждали младшие, Феликсу позвонила бабушка. Сынмин ушёл первым, пробормотав что-то о «семейном ужине с партнёрами отца». Хенджин молча кивнул на прощание и ушёл на тренировку. Чонина, конечно же, забрала взволнованная бабушка ровно в семь. Джисон что-то наигрывал на гитаре, перебирая аккорды новой мелодии. Минхо сидел напротив, на ящике, уставившись в потрескавшееся бетонное основание гаража. Тишина между ними была привычной, но сегодня она висела особенно тяжело. — Эй, танцор, — голос Джисона прозвучал непривычно тихо, без привычной клоунады. — Земля вызывает, приём. Минхо медленно поднял голову. В тусклом свете лампочки лицо Джисона казалось бледным. — А... что? — сипло отозвался Минхо. — Ты опять там, где-то далеко. В созвездии депрессии, — Джисон отложил гитару, скрестив ноги по-турецки. — Говори или не говори, но я никуда не уйду. Минхо смотрел на его живые, умные глаза, в которых всегда плескалась какая-то безумная идея. На руки, длинные, гибкие пальцы гитариста, которые только что извлекали из инструмента такую пронзительную мелодию. Как он это делает? Как он, зная, что дома его ждут упрёки и равнодушие, может быть таким... лёгким? — Джис, — голос Минхо прозвучал хрипло, будто он давно не пользовался им. — Как ты... Как ты вообще можешь быть таким? — Каким? Невероятно красивым? Одарённым? Скромным? — Джисон попытался шутить, но, увидев отсутствие реакции на лице Минхо, потупил взгляд. — Серьёзно, я не понял вопрос. — Весёлым. — Минхо выдохнул. — Жизнерадостным, как будто тебе на всё... похуй. Прости. Джисон замер, насмешливый взгляд стал серьёзным. Он откинулся назад, опершись на руки. — А, ты про это. — Он вздохнул. — Ну, Минхо, это же всё показуха. Шоу. Джисон в цирке — это один персонаж. А Джисон дома совсем другой. — Но ты же не притворяешься с нами, — возразил Минхо. — Ты и правда такой, я вижу. — С вами нет, — согласился Джисон. — С вами я могу быть собой, потому что вы не ждёте от меня, что я буду как Лиам. Не смотрите на меня, как на пугало огородное. Вы...принимаете мои шутки про геноцид и негров. Для меня это как глоток воздуха. Он помолчал, глядя на свои руки. — Но дело не только в этом. Просто... я давно для себя решил, сидеть и ныть — это скучно. Это как слушать одну и ту же дурацкую песню на повторе, надоедает, злит. А злость... — он посмотрел прямо на Минхо. — Злость она такая... разрушительная. Её хочется выплёскивать. Кричать. Бить посуду. Ломать всё к хуям. Минхо невольно сжался, недавняя, обращённая внутрь ярость отозвалась тупым эхом в груди. — Но если ты будешь просто всё ломать, — продолжал Джисон, голос приобрёл странную, философскую интонацию, — то вокруг будет один бардак, осколки, грязь. И ты будешь в этом бардаке жить, и убирать его в итоге придётся тоже тебе, понимаешь? Минхо молчал, впитывая каждое слово. — Разрушение ради разрушения — это круто, — Джисон усмехнулся, но в улыбке не было радости. — Ахуенно, даже, до первой уборки. Пока ты не поймёшь, что ты сам себе и наследил, и убирать за собой тоже тебе. А это, поверь, ещё та работёнка. Он снова вздохнул, уже по-взрослому устало. — Вот я и решил... направлять эту свою... всю эту хрень, что кипит внутри, во что-то другое. В шутки. В музыку. В какие-то долбоёбские идеи, вроде катания на покрышках. Да, это тоже иногда приводит к бардаку, — он виновато ухмыльнулся, — но это хотя бы весёлый бардак. И убирать его веселее, вместе. Он посмотрел на Минхо с такой прямотой, что тому захотелось отвести взгляд. — Проще говоря, если уж всё равно всякая хуйня в жизни происходит, так почему бы не превратить её в повод для рофла? Хотя бы для себя, потому что альтернатива — это сойти с ума от собственной злости. А я ещё слишком молод для психушки. Мне на гитаре надо играть. Минхо сидел, не двигаясь. Слова Джисона, грубые, неотёсанные, как булыжники, падали прямо в его душу, в пропасть, что разверзлась внутри него после новогодней ночи. «Разрушение ради разрушения... до первой уборки». — А если... — голос Минхо был тихим, как шёпот. — Если не получается? Направить во что-то... Если внутри только... пустота? И злость не кипит, а просто... лежит камнем. Джисон смотрел на него долго и пристально. Казалось, он видел его насквозь и те синяки, что были скрыты под одеждой, и те, что гноились в душе. — Тогда... — Джисон подобрал слова с неожиданной для него осторожностью. — Тогда надо просто делать, что угодно, даже если не хочется. Встать, пойти, сделать вид. Рано или поздно станет легче, проверено. Главное не останавливаться, потому что если остановишься... — он сделал паузу, — то этот камень придавит тебя насмерть. Он снова взял в руки гитару и тихо, почти неслышно, перебрал струны. — И необязательно делать это в одиночку, — добавил он, не глядя на Минхо. — Мы тут, бл..., все со своими тараканами. Крис с его вечным чувством долга, Чанбин с попытками всех спасти, я со своим поехавшим кукушником, Сынмин с двойной жизнью... Мы все немного с приветом, но мы вместе. И как-то тащим этот свой общий душевный багаж. Так что... не вздумай сойти с дистанции, танцор. Без твоего угрюмого лица в углу гараж будет не тот. Минхо смотрел на него, и в глазах, впервые за долгое время, появилось что-то, кроме пустоты. Не радость, не облегчение. Скорее, острое, щемящее чувство признательности и восхищение силой этого странного, светловолосого парня, который из всей этой жизненной грязи умудрялся делать нечто вроде искусства. Пусть и в форме чёрного, абсурдного юмора. Он медленно кивнул. — Понял. — И не надо тут кивать, как болванчик, — тут же вернулся к своей привычной роли Джисон, ухмыляясь. — Лучше скажи, что думаешь о моём новом риффе. Я его назвал «Ода разбитой тарелке и кричащей матери», сильно? Минхо хмыкнул. Слабый, едва слышный звук, но для него самого он прозвучал как гром среди ясного неба. Он почти забыл, как это — смеяться. — Дерьмо, — буркнул он, но в голосе не было прежней отстранённости. — Вот и хорошо, — удовлетворённо сказал Джисон и снова заиграл. В тот вечер, возвращаясь домой, Минхо чувствовал себя немного иначе. Камень на душе никуда не делся, он всё так же давил на рёбра, мешая дышать полной грудью. Пустота внутри не исчезла, но теперь в этой тьме забрезжил крошечный, слабый огонёк. Мысль, что он не один в своём падении. Что есть кто-то, кто понимает эту боль, эту ярость, и кто нашёл в себе силы не сломаться, а... переработать её во что-то иное. Он посмотрел на свои руки. В темноте не были видны следы от ногтей. Он сжал кулаки, но на этот раз не для того, чтобы причинить себе боль, а чтобы почувствовать силу в пальцах. Силу, которая всё ещё была в нём. Дома его ждала напряжённая тишина. Мать пыталась делать вид, что всё в порядке, но её улыбка была натянутой, а глаза бегали по сторонам, словно она ждала нового взрыва. Джиу прижался к нему, как репей, не отпуская ни на шаг. Отец... отца не было и его отсутствие висело в воздухе тяжёлым, невысказанным упрёком. Минхо прошёл в свою комнату, закрыл дверь. Старое, знакомое чувство отчаяния и гнева снова поползло вверх по спине. Рука сама потянулась к бедру, чтобы ударить, чтобы заглушить... Но он остановил её. Воспоминание о словах Джисона эхом отозвавшиеся в голове. «Разрушение ради разрушения... до первой уборки». Он глубоко вздохнул, задержал дыхание и медленно выдохнул. Вместо того чтобы ударить себя, он с силой провёл пальцами по волосам, сжимая и разжимая пряди. Это было больно, но по-другому. Не как наказание, а как попытка ощутить своё тело, вернуться в него. Он не знал, получится ли у него. Не знал, сможет ли он когда-нибудь направить свою боль в танец, как Джисон направлял её в музыку и шутки. Но он понял одну простую, горькую истину: ломая себя, он лишь усугублял хаос внутри. А убирать в этом хаосе приходилось ему одному. И с каждым новым ударом, с каждым синяком, убирать становилось всё труднее.