Правда

Блядь, как же болит спина. Чуть-чуть поёрзать на высоком жёстком стуле, подогнуть ногу, другую, наклониться вперёд, растягивая гудящие позвонки где-то в центре поясницы. Вчера опять укол вкатили — пробрало до зубов. Скрипучая такая, длинная игла. Сука, она словно достала до мозга. Обожгла, внедряясь, и разлила по позвоночному столбу горячую вонючую жижу. Почему вонючую? Откуда это вообще в голову пришло? Не знаю. Но уверен. Она такая зеленая, что непременно должна источать мерзкий тяжёлый запах. Типа абсента. О, надо бы накатить сегодня. Как только кончится это позорное дерьмо. Еще косички ебучие тянут и чешутся, вот зачем так затягивать туго?! Даже пальцы не пропихнуть к зудящей коже. Чё ты палишь на меня?? Сраный стафф. Айдолы то, айдолы сё. Прямо сиди, лыбу дави. Идите нахуй. Волосы и так — соломенное спутанное гнездо, а вы их каждый фансайн, недосушивая, прямо под раскалённый утюжок. Вот отвалятся, я посмотрю как вы завизжите, как маленькие девчонки. Прям как эта толпа увешанных разноцветными безвкусными побрякушками толстеньких фанаток. Чего? Эгьё? Бляяя… Тише-тише! Я же оглохну! Лучше бы вы так резво в зале вкалывали, как орёте. Тренер опять будет сегодня из меня соки выжимать за мои шесть кубиков. А, нет. Спину же кололи — значит, на сегодня отъебётся.  Надо не забыть нажраться. И жирный рамен ещё. Гори всё в аду. Как же чешется башка. Да, спасибо. Еще направили на меня софит. Ладно, кушать подано. Что играет? А, о! Вирусный дэнс из тиктока, это я могу! Оп, оп… е-и-е… левая, левая, тум-па-тщщщ… Ну не орите, это просто кусочек тела. Ха-ха, жадные маленькие куколки! Пум-па, поворот… Ну конечно. Куда мы без фансервиса. Куда мы без Хёнджина. Слишком близко. Сладкое дыхание где-то в районе макушки. Что он пил перед выходом на сцену? Колу, что ли? Странно, что не кофе. Последнее время у него после каждой чашки сердце шарашит, как у старика. Того и гляди сдохнет от инфаркта. Тым-тац… пам-па-та-буууум. Фиу! А-ха-ха. Опять орут. Болит спина. Доковылять бы до пресловутого сиденья. Оп. Твёрдое, как душа Лино. Ха-ха. Или как задница Хёнджина после спортзала. Боже, как я устал. Скорее бы это закончилось. Задница Хёнджина. Да. Всё ещё вертит ею перед фанатками, заглаживает мокрые от пота волосы назад своими длиннющими пальцами, словно непослушные пряди реально могут остаться зачесанными. Сам же в гримёрке отказался от лака. Теперь бегает вдоль ограждения под вой беснующейся толпы, как мокрая псина. Никакой не хорёк. Это на сцене изящный, а заведи за кулисы — типичный корявый подросток, пусть и дорос до высоты дерева и почти разменял тридцатку. Действительно мокрая мышь. Потеет так, словно ему надо напоить своей влагой умирающих африканских детей.  Ха, вот это я пошутил. Что все орут? А-а-а, это я на Хёнджина типа уставился и улыбаюсь. Да это я сам с собой, не обольщайтесь. Сказал бы кто ему, что косметика потекла. Какой идиот сегодня его гримировал? Реально вдоль скулы уже дорожка. И вся шея в тонких потеках. Танцует, как в последний раз. А, это по таймингу последняя развлекалка. Наконец-то. Блядь, как же болит спина. Не-е-ет, ну зачем ты снял пиджак? Долбаная самовлюбленная дрянь. Мы сейчас застрянем тут ещё на полчаса. Неужели нельзя заниматься самолюбованием после работы? Просто приходишь домой, сбрасываешь на пол влажные шмотки, так плотно обтягивающие твой широкий торс, отпинываешь в сторону и, стоя перед зеркалом, предаешься ласкам. Что орёте? А, я снова пялюсь? Идите нахуй. Ы-ы-ы. Ну я же должен притвориться, что я в шоке. Держите квадратный белозубый оскал. Надеюсь, между зубами не застряло ничего из салата, который я зажевал в машине перед концертом. Белокурый ангелочек очень удивлён длинной мокрой туче и снующим вокруг него маленьким смеющимся миньонам! Гладят его по плечам и хохочут, игриво стягивая потную облегающую майку. Хм. Эм-м… А ничего, что у нас это в сценарии на сегодня не прописано? Чан думает, что, раз он лидер, может что хочет воротить? Ладно, перерабатываем уже минут десять, но лапы эти загребущие… Ты посмотри на него… Хёнджин… Течёт как сучка. Хихикает и отстраняется. Но если бы не нравилось, давно бы состроил свою коронную осуждающую рожу. Не-е-т. Он прётся, я вижу. Ладно. С меня хватит. Что вы орёте! А? Что? А, на широкоформате моё недовольное ебало. Ну и насрать, зато будет что растащить потом по фанфикам грязным извращённым сучкам. Грязным. Извращённым. Сучкам. Таким, как он. Мокрый и скользкий, он утопает во внимании визжащего зала и в чужих — то ли щекочущих, то ли ублажающих его — руках. Он точно кайфует. Одна его ехидная улыбка, я клянусь, я повыбиваю эти ровные белые зубы и вырву этот выскальзывающий из-за блядских пухлых губ язык. Какого хера ты творишь, Джинни?! Ты забыл свое место? Блядь, как же болит спина. Нахуй. Все, спасибо. Держите воздушные поцелуи. Поклон, ещё один. Милая мордочка и большие, полные сожаления, что все это заканчивается, глаза. За сценой чуть прохладнее. Фух, наконец-то. Спине полегче, и ноги несут тело подальше от визжащей, смердящей толпы. Щас накачу чего-нибудь похолоднее и покрепче. По-хо-лод-не-е и по-креп-че. Ступеньки одна за одной. Прикольно. Одна ступенька — один слог. По. Хо. Лод. Кто-то суетливо топает следом. Чан, я нормально. Отвали. И спина нормально. И мне совершенно насрать на твои выкрутасы, хоть толпой его выебите. Да, я знаю, что это вне сценария. А что я? Я?? И что, я не собираюсь улыбаться как дебил все три часа этого позорища. Одно дело концерты и туры, другое — эти уродские кулуарные движухи по ублажению самых богатеньких фанаток. Отъебись, я умоляю. А этот что здесь? Кладет свою длинную руку мне на плечо и виновато дует губы.  Дуть губы ты будешь на чужом члене, детка, топай удовлетворять толпу дальше. Позволь всей группе тебя лапать. Хочешь сунуть пальцы в трусы Чанбина? Интересно тебе, как быстро у него на тебя встанет? Скинуть руку. Грубо и наотмашь. Пошёл вон. Что ты застрял? Нечего сказать?! Я удивляю тебя своим поведением? Ещё раз иди на хуй, Чан. Я что хочу, то и говорю ему. Ещё ты не учил меня, как разговаривать. Тебе напомнить, кто тут стрижёт больше половины прибыли на рекламных контрактах? Ты за пару месяцев развалишься, стоит мне уйти. А будешь выёбываться, я потом ещё в прессу пару правдивых интервью вкину. Так что просто заткнись. И ты, Джинни. Ну вот. Стоит, скукожившись. Втянул голову в плечи, словно ждет удара. Осунулся и почти дрожит, длинными руками перебирая складки низко посаженных брюк. Долапали его до того, что майка задралась, и я отчетливо вижу дорожки косых мышц, обжигающими взгляд впадинками уходящие за линию трусов. Это Supreme, такие же розовато-коричневые, как и его соски. Сквозь майку не видно. Но я знаю. Они аккуратные и твердые. А ещё мгновенно покрываются мурашками под шероховатым языком. Сука. Чан смотрит. Он читает меня как открытую книгу. Неудивительно, бок о бок столько лет. И нерешительно оставляет нас на лестничной клетке вдвоём. И чё ты? Длинная шлюховатая дрянь. Как же удобно творить, что вздумается, а потом выпрашивать прощение ртом. Помнишь пару месяцев назад в туре? Тот посредственный художник из галерейки напротив нашего отеля? Что он сделал? Чего? Это просто приятель? Приятели не звонят ночью, чтобы позвать в лобби на бокальчик шампанского и не играют своими грязными пальцами с прядями твоих длинных волос. Не беси меня, Хёнджин. У меня болит спина, и всё, чего я хочу — это нажраться как следует.  Волшебно пахнет. Он единственный, кого я знаю, кто потеет чистейшими феромонами. Тёплый шёлк, чуть жжёный сахар, раскаленный океанский песок и капля древесной смолы. Солёный и восхитительно горячий. Размытая подводка влажной дорожкой скатывается к подбородку и зависает, не решаясь упасть. Зачем ты смотришь? Я не выношу твоего присутствия. Этих лисьих печальных глаз. По-блядски алых сочных губ и ещё не восстановившегося от концерта дыхания. Или это я заставляю тебя хватать воздух? Блядь, уходи. Реально. Я набью тебе морду. Мы закончили эту бесцельную игру еще в ту ночь в отеле. Сначала ты с другим, улыбаешься и потягиваешь шампанское. Позволяешь ему касаться тебя. Чертишь, медленно опуская взгляд, свой путь вдоль пуговиц его расстегнутой рубашки. Потом плачешь, давясь моим членом, и умоляешь не оставлять тебя одного в том холодном номере. Мы работаем вместе, Хёнджин. Но я ненавижу тебя. Ступеньки вниз. Но уже не хочется вертеть в голове весёлые словечки. Стояк противно трётся о грубоватую ткань концертного костюма. Гримёрка. Блядь, наконец-то. Нахуй бабские косички. Сколько тут шпилек? Одна, две, три. Восемь. А-а-ах… матерь Божья, как же приятно расчесать затылок до красноты.  Ещё чуть-чуть. Кайф. Теперь собрать в нетугой высокий хвост. Короткостриженая шея и виски наконец ощущают прохладу. Фух. Где тут бухло? Чан правит наши райдеры, но кто-кто, а токийские менеджеры должны знать, что я люблю. О. Вот. Спасибо, Боже. Уже тёплая, но все ещё прекрасная бутылка текилы. Грёбаная крышка, давай. Я занят, блядь! Не надо колотить в дверь! Да что?! Ты. Просто выпить? За дебила меня держишь? Ну заходи, закрой за собой дверь. Опять смотрит. Пришёл по моему следу, как дворняга. Такой красивый. Отвратительно. Сел в кресло напротив и не сводит глаз. Дышит. Под мокрой майкой вздымается упругая подкачанная грудь. Клянусь, я чую отсюда, как в пупке собирается солёная терпкая влага. Хочется вылизать его целиком. Пройтись языком вдоль узкой талии, по рёбрам до ключиц. Цепляя по пути твёрдые соски и собирая шершавой поверхностью мгновенно появляющиеся от горячего дыхания мурашки. Блядь. Да-да. Опускаешь глаза с бутылки мне в пах. Не можешь решить, к какому твёрдому предмету тебе приложиться? Хёнджин, реально, уходи. Сраная крышка, да открывайся уже. Длинные пальцы горячие и влажные. Хочешь помочь? Тогда не надо так просяще накрывать мои ладони своими. Уходи. Ух. Наконец-то. Текила так приятно обжигает горло. Проваливается в желудок и одновременно наливает голову тяжёлым угаром расслабления. Горлышко холодное. Спина отзывается теплеющей благодарностью. Как же я это всё ненавижу. Эту жизнь в нарисованной личине, эти дурацкие клишированные фансайны, неудобные образы. Ненавижу вечную диету. Ненавижу невозможность хотя бы немного быть собой. Но больше всего на свете ненавижу его. Эй… М-м-м… Какого чёрта… Какого… Почему вдруг потолок так низко? Гримёрное кресло такое мягкое, а твой язык такой горячий? Эти проклятые пальцы, умело владеющие кистями для акварели, так же умело справились с моим ремнём? Я не могу опустить взгляд. Не могу, слышишь? Ты убиваешь меня с каждым движением внутри податливой глотки. Когда ты научился так искусно брать в рот, Джинни? Это тот художничешка поработал над твоими гландами? Уф… глубоко и сладко. Спина теплеет нагнетающимся покалыванием. Нет, я ведь и правда умру. Не смотреть. Не… смотреть… Блядь. Эти печальные замутнённые глаза. Сверлишь ими разрушенную душу. Влажные длинные волосы разметались по идеальному лицу — на ощупь мягкие и плотные, их давно не сжигали токсичными красителями. Ведь ты хорош таким, какой ты есть. Натуральным, даже без макияжа. Даже без вычурных шмоток и дорогих цацек. Такой, в танцевальных трениках и растянутой майке, ты навсегда останешься моим любимым Хёнджином.   Это наваждение и ошибка.  Это случается снова. Это случается каждый раз. С-с-с… потише с зубами. Хочешь сожрать меня? Что? Злишься? Я не понял. Иди сюда и заткнись. Просто продолжи то, что начал. Грёбаные штаны, нахер их. Тесную концертную рубашку туда же. Иди сюда. Нет? Нет?! Чёртова капризная кукла. Если я сказал «иди», ты идёшь. Твои блядские губы должны смыкаться на моём члене, а не на горлышке бутылки. Верни текилу. Верни, блядь. Уф. Ну хорошо. Ты сильнее, и мы оба это знаем. Сложён, как греческий Бог. Громкий и рычащий, как дикое животное. Всё для меня, я знаю. Для меня одного. Для меня одного, Джинни? Ты не умеешь пить. А ещё, не умеешь красиво раздеваться. Стриптизёр из тебя вышел бы посредственный. Ну вот, запутался в майке своими длиннющими конечностями. А-ха-ха, справился? Улыбается.  Усталый и жаркий. В одних белых брюках, уже не скрывающих тугого натяжения под ширинкой. Хочу тебя так сильно, что сводит скулы. Хочу до безумия. Хочу до смерти. Хочу, Джинни. Иди сюда. Домой? Я не пойду. Я планирую грубо трахать тебя прямо на столе гримёрки. Как животное. Никакого душа. Никаких резинок. Ты будешь течь и скулить, пока я накачиваю тебя доверху. Потом вытрусь твоей же майкой. И двину в бар. Один. Нет, без тебя. Нет. Не люблю. Когда мы только познакомились, оба были подростками. Я пропал с первой секунды. Он танцевал как Бог. Он пах как преступление. Он просто был. И этого хватало, чтобы с каждым днём мучительно умирать. От одного только взгляда, от одного только «рядом». Впервые вскользь коснувшись его руки, я не спал всю ночь, сражаясь с осознанием треклятого факта, что больше никогда ни на кого не взгляну. Нас поселили рядом. И день за днём, движение за движением, он отравленным туманом проникал мне под кожу. Я помню первый поцелуй. Мы на полу в общаге, вокруг разбросаны полароидные мутноватые фотки — его увлечение фотографией только зарождалось, а я всецело погружался во всё, что его вдохновляло. «Ты — моя муза», — так он сказал. И я решил, что это признание в любви. Дурак. Помню разрывную пулю счастья, прошившую сердце навылет. Помню, как тянусь к его губам и несмело их касаюсь. Он удивлённо вскидывает брови, но отвечает, с интересом пуская в ход влажный розовый язык. Я хотел лишь каплю нежности, но душа импульсивного художника мгновенно открыла путь к исследованию. Ей было интересно. И не больше.  Отдавать и отдаваться. Вот твоё кредо, Хёнджин. Пить жизнь жадными глотками. До дна.  И меня ты выпил до дна. А затем разменял на другого, чьего имени я до сих пор не знаю. Как его звали? Ну его, того художника из отеля. Не пизди, всё ты помнишь. Это низко, не спрашивать имени того, кто тебя трахает. Я не начинаю. Я. Не. Начинаю. Отдай. Текилу. Всё, спокойно. Дыши и глотай. Это обжигающее пойло всегда помогает. Сердце долбит за грудиной; вообще, последнее время я как старик: то одно, то другое. Врач зря предупредил, что с уколами алкоголь не смешивают. Ха.   Пожалуйста, вернись на колени. Вставай послушной молящейся дрянью и пускай в ход свои руки и горло. Давай.  Джинни… Я вовсе не виню тебя. Не виню ни в чём. М-м… Виню одного себя. Я никогда не смог бы соответствовать твоей утончённой душе. Ещё. Всё, что нам остается — рваные раны на сердце и короткие закулисные перепихоны. Мы не будем вместе. Я не подхожу тебе. И за это ненавижу. Не останавливайся, идеальная дрянь.  Кашляет под натиском моих ладоней. Упирается своими в разведенные на полу колени. Его руки изящные, словно несущие в себе признаки родовой знати. Рядом с ним я — словно едва подросшая деревенская школьница.  Маленький и агрессивный. Как карликовая собачка, пытающаяся залезть на добермана. А-ха-ха. Сегодня я просто в ударе. Что? Я не над тобой. Над своими мыслями. Блядь, стой. Джинни, постой. То ли опять играет, то ли действительно собрался уходить. Стоит и хмурится, утирая тыльной стороной ладони размазанную по губам слюну. Я перед ним, ловлю головокружение от резкого подъема — совершенно голый и до тошноты возбуждённый. Не смей мучить меня. Ремень на его брюках тугой, а руки трясутся. Я так хочу тебя. Давай, блядская застёжка.  Да твою мать… Ещё рывок. Были бы силы — просто разорвал бы. Ну наконец-то.  Потянуться к красивому насупившемуся лицу, привстав на цыпочки. Когда Хёнджин выделывается, то всегда выпрямляет спину и задирает нос. Куснуть за подбородок — максимум, что я могу. Лизнуть размашисто и резко чувствительную солёную шею, с вожделением погружая ладони под резинку розоватых трусов: одну спереди, хватая горячую твёрдую плоть, другую сзади, без колебаний проскальзывая пальцами между крепкими ягодицами. Ага, ты весь течёшь. Стонет и подается навстречу. Прикрывает раскосые хитрые глаза и почти всем весом опирается мне на плечи. Спина. Иди сюда, рослая дрянь. Больше не сопротивляется. Не дуется. И молчит. Лишь тяжело дышит, ёрзая грудью по холодному стеклу стола. Тебе неудобно? Потерпишь. Блядь, эти ноги. Я не могу от их длины. Они бесконечные и ровные. Они обалденно смотрятся на моих плечах. Но сегодня им придётся постоять на полу, широко расставленными. Я заставлю их дрожать. И начну прямо сейчас. Хёнджину не нужны прелюдии. Достаточно пары пальцев для разогрева. Он хочет пострадать. Быть наказанным, рыдать и биться — сначала от болезненного натяжения, а затем от оргазма. Кончает он бурно: весь вздрагивает и выгибается, с протяжным стоном закусывая губы. Мечется. Корябает ногтями поверхность под собой. Неважно что: кафель туалета в забытой Богом кафешке, когда мы останавливаемся на перекур по дороге между городами тура, шёлковые простыни пятизвёздочного отеля или мою спину. Он всегда пытается оставить свои следы. Шипит и жмурится. Блядь, да… За тугими мышцами пальцы двигаются свободно — жадная до ласк сучка ждёт и старательно расслабляется, пытаясь приблизить желанную порку. Скажи, ты за этим сюда пришёл? Не отвечает. Цепляется за край стола рельефными руками и выжидательно выгибает поясницу — позвоночник тонет за ровными выступами мышц-стабилизаторов. Его спина… это нечто. Это вид с первого ряда. Вип-ложа. Развлечение, доступное лишь избранным. Сколько их? Уф, это поступательное движение вглубь, упираясь большим пальцем под копчиком. Внутри уже три — и они ходят, повторяя призывный жест, раз за разом возвращаясь под тихое блаженное поскуливание. Я спросил сколько их, Джинни? Да не пальцев, пабо. Твоих ёбарей. Уже два месяца прошло, как мы с тобой не виделись так близко. Кто был здесь до меня? Тот художник? Спина шикарная. Язык вычерчивает по ней дорожку до основания шеи — дальше мне не достать, ебучее бесконечное дерево. Но зато, вытянув руку, я могу легко намотать на кулак твои длинные тёмные волосы. Я знаю, что тебе мало. Мои пальцы слишком короткие, чтобы заставить тебя стонать как следует. Но ты молчишь. А пока молчишь, я не дам тебе желаемого. Говори. Он трахал тебя? Головка скользит по влажному входу. Чуть надавить и отпрянуть, оставляя за собой разочарование и тихий умоляющий стон. Он. Трахал. Тебя? Нет? Да ты что… Снова надавить и чуть выждать. Ровно столько, чтобы уловить ответное движение. Перехватить скользящую по стеклу руку и заломить за спину, осторожно опускаясь на корточки. Зовёт по имени.  Ликси, Ликси… Как нежно, не так ли, избалованная ласками шлюховатая дрянь? Я знаю, что ты был с ним. Я уверен. М-м… Ты как сладкая вата, мгновенно таешь, стоит только как следует тебя лизнуть. Язык погружается легко после растянувших тебя пальцев. Ты весь гладкий. И снаружи, и внутри. Особенно внутри. Боже, потрясающе. Рот наполняется слюной от каждого движения. Ты вкусный. Ты восхитительный. Я бесконечно, безоговорочно твой. Убей меня, съешь меня живьём. Без остатка. Или я сожру тебя. Ай? Что ай? Это просто зубы, сжимающие твоё бедро. Уступающие твою упругую задницу вернувшимся с прогулки по спине пальцам. М-м-м… вот он и стонет во весь голос. Ещё немного и начнет настойчиво требовать члена. Чего? Ещё? Уже? Ха-ха. Сука.  Ты так и не ответил.  Нагнуться и прижать его всем телом. Медленно погрузиться на пару сантиметров и остановиться. Ощутить, как умоляющая дрянь подо мной замирает, а затем занимается мелкой дрожью. Хван. Ты дал тому художнику? Хван? Ну и ладно. Наплевать. Хочешь молчать — молчи. Между нами все равно ничего, кроме секса. И мне это нужно не меньше, чем тебе. Кричит. Кричит и пытается отстраниться. Похуй. Ты пришёл сюда за этим — получай. Ещё разок. И снова. Размашистые, глухие шлепки. Впиться ногтями в белокожие ягодицы, следя как каменный от злости и возбуждения член погружается во влажное, на глазах краснеющее колечко мышц. Блядь. Восхитительно. Я люблю тебя. Ты охуенный, Джинни.  Мне всё равно, что ты вырвал из груди моё сердце. Я отращу новое, чтобы ты снова пришёл за ним. М… м… Что? Остановиться? Ну уж нет. Даже если тебе не нравится, заткнись и терпи.  Заткнись. Пальцы утопают за пухлой мякотью губ. Проникают глубже в глотку. Хочу достать его связки, чтобы бархатный голосок больше не мешал ему отсасывать у второсортных художников. Ненавижу.  Всё-таки ненавижу. О… Чёрт. Чёрт… Нам пора, Джинни. Заученным движением скользнуть вокруг талии, грубо сжимая в кулак твою измученную ожиданием плоть. Резко войти на всю длину и замереть, рукой повторяя пульсацию изливающегося внутри тебя удовольствия. О… Да… Ты кончаешь, как всегда. Крупно дрожишь и мечешься, словно оглушённая взрывом рыба на океанском песке. Я внутри. Моя густая влага внутри. Я так скучал, что она вытекает по твоим бедрам, не дожидаясь, пока я выйду. Я так скучал, что сердце вот-вот покинет дребезжащую от звона оргазма грудь. Я так скучал, что готов простить тебе всё. Я люблю тебя, Джинни. Люблю больше жизни. Люблю с первого взгляда. И буду любить до последнего вздоха.  Скажи мне правду. Ты был с ним? А… Ок… Спасибо за честность. Нет. Уходи. Майку оставь. Я ею вытрусь. Мне ещё в бар.