Театр одинокой тени

Кофейня действительно оказалась так себе: пластиковые стулья, липкие столы, жужжащий автомат для эспрессо и продавщица, которая даже не подняла глаз от телефона, когда они вошли. Но Вэй Ину это место нравилось. В нём была честность — оно не притворялось лучше, чем есть. Лань Ванцзи, в своём безупречном пальто, с идеально прямой спиной, смотрелся здесь инородно. Как рояль в подсобке. Как журавль среди воробьёв. Но он не выказал ни тени неодобрения — сел на пластиковый стул, аккуратно поставил локти на стол (Вэй Ин заметил, что он даже не поморщился, коснувшись липкой поверхности), и принялся ждать чай. Чай был зелёный, пакетированный — Лань Ванцзи пил его с таким видом, будто дегустировал редкий сорт. — Ну как? — спросил Вэй Ин, с наслаждением отхлёбывая свой «отвратительный эспрессо». — Сойдёт. — «Сойдёт» — это высшая похвала от тебя? — Возможно. Вэй Ин рассмеялся. Смех получился лёгким, почти беззаботным — он сам удивился этому звуку, давно забытому. Лань Ванцзи смотрел на него поверх чашки, и в его глазах, кажется, что-то теплилось — не улыбка, нет, до улыбки было ещё далеко, но какое-то смягчение, как будто лёд внутри него чуть-чуть подтаял. Они просидели в кофейне почти час, разговаривая ни о чём. Вернее, разговаривал Вэй Ин — о театре, о новой роли, о группе, которую он собирал. Лань Ванцзи слушал, изредка вставляя короткие реплики: «Интересно», «Понимаю», «Не согласен». Когда Вэй Ин упомянул, что мадам Юй до сих пор на него кричит, Лань Ванцзи заметил: — Она всегда кричит. Это не показатель. — Ого, ты её помнишь? — Я помню всех, кто имел отношение к тебе. Вэй Ин поперхнулся кофе. Прокашлявшись, он уставился на Лань Ванцзи, ожидая увидеть на его лице хоть тень иронии. Но нет — тот сидел всё с тем же невозмутимым выражением, будто только что не сказал ничего особенного. — Ты иногда такое выдаёшь, Лань Чжань, — пробормотал Вэй Ин, — что у меня мозг закипает. Ты в курсе? — В курсе. Вэй Ин только покачал головой и допил кофе. — Ты говорил, что играешь на флейте, — вдруг произнёс Лань Ванцзи, помешивая чай. — В школе ты только начинал. Сейчас... ты продолжаешь? Вэй Ин усмехнулся и отхлебнул кофе. — Продолжаю. Знаешь, после школы я всерьёз взялся за неё. Сначала просто баловался, а потом как-то втянулся. Сейчас играю довольно прилично. Даже в группе своей на репетициях иногда использую флейту — добавляет атмосферы. Хочешь послушать? Лань Ванцзи поднял на него глаза. Его лицо оставалось спокойным, но в светлых глазах мелькнуло что-то — ожидание? Надежда? — Да. Я хочу услышать, как ты играешь. Вэй Ин моргнул. Потом откинулся на спинку стула и расхохотался — искренне, заливисто, на всю кофейню. Продавщица за стойкой подняла голову от телефона и неодобрительно посмотрела на них. Лань Ванцзи замер с чашкой в руке. Его брови чуть сдвинулись, и на лице промелькнуло выражение, которое Вэй Ин так редко видел, — растерянность. Почти детская. — Я сказал что-то не то? — спросил он. — Нет-нет, — Вэй Ин вытер выступившие от смеха слёзы, — ты сказал всё то. Просто... — он всё ещё посмеивался, — Лань Чжань, ты посмотрел на меня так серьёзно! «Я хочу услышать, как ты играешь» — будто это вопрос жизни и смерти! Ты вообще понимаешь, как это звучало? Лань Ванцзи чуть склонил голову. Его растерянность не проходила, но теперь к ней примешивалось что-то ещё — может быть, лёгкое смущение. — Я говорил серьёзно, — сказал он. — Я знаю! — Вэй Ин снова засмеялся, но уже мягче. — В этом всё и дело. Ты всегда говоришь серьёзно. Даже когда просишь сыграть на флейте. Это... мило. — Мило, — повторил Лань Ванцзи без выражения, будто пробовал слово на вкус. — Ага. Очень мило. — Вэй Ин подпёр подбородок рукой и посмотрел на него с нежностью, которой сам от себя не ожидал. — Я обязательно тебе сыграю, Лань Чжань. Обещаю. Только не здесь — тут акустика отвратительная. В другой раз. Когда будет тихо и никто не будет на нас шикать. Лань Ванцзи кивнул — коротко, едва заметно. Но Вэй Ин готов был поклясться, что кончики его ушей чуть порозовели. Когда они вышли из кофейни, ночь стала ещё глубже. Луна сместилась к западу, тени удлинились. Вэй Ин поёжился — его джинсовая куртка совсем не грела. Лань Ванцзи, заметив это движение, снял шарф и протянул ему. Шарф был белый, кашемировый, пахнущий сандалом. — Не надо, я... — Надо. Ты простудишься. Вэй Ин хотел было возразить, но передумал. Он обмотал шарф вокруг шеи, чувствуя, как чужое тепло окутывает его, и от этого простого жеста внутри разлилось что-то тёплое, тягучее, как мёд. — Спасибо, — сказал он. — Пожалуйста. Они пошли к Пристани Лотоса. Лань Ванцзи вызвался проводить, и Вэй Ин не стал отказываться. Идти было недалеко — минут двадцать пешком, — но он растягивал каждый шаг, не желая, чтобы вечер заканчивался. Они шли через старые кварталы: узкие улочки, облупившиеся фасады, бельё на верёвках между домами. В одном из окон горел оранжевый свет, и оттуда доносилась приглушённая музыка — кто-то играл на эрху, протяжно и печально. Вэй Ин замедлил шаг, вслушиваясь, пока Лань Ванцзи был чуть сзади и наблюдал за ним. Они дошли до ворот Пристани Лотоса. Вэй Ин остановился, не торопясь снимать шарф. В доме напротив горел свет — наверное, Цзян Яньли ещё не спала, читала или готовила на завтра. В пруду что-то плеснуло — может, рыба, а может, просто ветер. — Вот мы и пришли, — сказал Вэй Ин. — Да. Повисла пауза — та самая, неловкая, в конце свидания, когда никто не знает, как попрощаться. Вэй Ин смотрел на Лань Ванцзи, на его лицо в рассеянном свете уличного фонаря, на ленту, пересекающую лоб, на тени от ресниц. И вдруг, повинуясь порыву, шагнул вперёд и коротко, легко коснулся его щеки.  — Спасибо за вечер, — сказал он и быстро отступил, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Спокойной ночи. И, не дожидаясь ответа, скрылся за калиткой. Уже в своей квартире, привалившись спиной к закрытой двери, он прижал ладонь к губам и зажмурился. Зачем ты это сделал? Ответа не было, но сердце колотилось часто-часто, а на губах всё ещё чувствовался холодок чужой кожи и запах сандала. *** На следующий день Цзян Чэн был мрачнее обычного. Цзян Чэн стоял у доски объявлений, держа в руке планшет, и смотрел на расписание репетиций с таким видом, будто оно нанесло ему личное оскорбление. Его лицо было мрачнее обычного — и это о многом говорило. Обычно Цзян Чэн был просто злым, раздражённым, вечно недовольным. Но сегодня к этому добавлялось что-то ещё — угрюмость, глубокая, почти болезненная. Будто он не спал всю ночь и провёл её в спорах с самим собой. — Доброе утро, братец, — Вэй Ин подошёл и встал рядом, засунув руки в карманы. — Ты выглядишь так, будто хочешь убить это расписание. И меня заодно. — Отвали, — огрызнулся Цзян Чэн, не оборачиваясь. — Ого. — Вэй Ин присвистнул. — Обычно ты говоришь «отвали» с чувством, с огоньком. А сейчас — как будто у тебя сил нет даже на то, чтобы меня послать. Что случилось? — Ничего. — Чэн. — Вэй Ин развернулся к нему и скрестил руки на груди. — Я тебя знаю с десяти лет. Ты злишься — это нормально, ты всегда злишься. Но сейчас ты не просто злой. Ты... потерянный. Хмурый. Задумчивый. Ты смотришь в одну точку и молчишь, а это для тебя — ненормально. Обычно ты орёшь. Цзян Чэн резко повернулся к нему, и его глаза вспыхнули. — Может, я просто устал от того, что ты вечно лезешь не в своё дело?! Тебе какое дело до моего настроения?! Занимайся своей жизнью, своими... своими Ланями, а меня оставь в покое! — Мои Лани тут ни при чём, — спокойно ответил Вэй Ин. — И я лезу, потому что ты мой брат. Сводный, троюродный — неважно. Ты мой брат, и я вижу, что тебя что-то грызёт. Так что случилось? Цзян Чэн сжал челюсти. Его пальцы, державшие планшет, побелели от напряжения. Он хотел что-то сказать — Вэй Ин видел это по тому, как дёрнулся его кадык, как раздулись ноздри, — но вместо этого он резко выдохнул и отвернулся. — Ничего, что касалось бы тебя. Всё. Разговор окончен. И ушёл. Быстро, почти бегом, оставив Вэй Ина стоять посреди коридора с открытым ртом. Вэй Ин потёр переносицу. Ладно. С Цзян Чэном всегда было сложно, но сегодня — особенно. Он решил зайти с другой стороны и отправился на поиски Яньли. Он нашёл её в реквизиторской, где она перебирала старые костюмы. При виде Вэй Ина она улыбнулась — мягко, тепло, по-сестрински. — А-Сянь! Ты сегодня рано. Голодный? Я испекла пирожки с лотосовой пастой. — Ты моя удача, шицзе. — Вэй Ин взял пирожок, но есть не стал. Вместо этого он сел на стул напротив неё и спросил: — Слушай, что с Чэном? Он сам не свой. Я пытался с ним поговорить, но он только огрызается. Причём сильнее обычного. Яньли вздохнула. Её руки, перебиравшие костюмы, замерли. — Я не знаю точно, — сказала она, и в её голосе слышалась тревога. — Но вчера вечером я проходила мимо его комнаты и слышала, как он с кем-то разговаривал по телефону. — По телефону? С кем? — Не знаю. Я слышала только обрывки. Он говорил что-то вроде: «Ты не можешь просто так приезжать», «Это неуместно», «Ты ставишь меня в неловкое положение». — Яньли замолчала, подбирая слова. — А потом... кажется, он сказал что-то резкое. И связь оборвалась. Я хотела зайти, спросить, всё ли в порядке, но он выключил свет и сделал вид, что спит. Вэй Ин задумчиво жевал пирожок. — «Ты не можешь просто так приезжать», — повторил он. — «Это неуместно». Интересный выбор слов. С кем он мог так разговаривать? С деловым партнёром? С кредитором? — Не знаю, — повторила Яньли. — Но он был расстроен. По-настоящему расстроен. Не просто зол — мне показалось, что ему не по себе. Вэй Ин хмыкнул и откусил ещё кусок пирожка. Больно. Цзян Чэну. От телефонного разговора. С кем-то, кто «не может просто так приезжать». Что-то здесь не вязалось. Но он пока не мог понять, что именно. Вэй Ин задумчиво жевал пирожок. Что-то в этом описании царапало — смутно, на грани узнавания. Кто мог звонить Цзян Чэну? Кому он мог говорить «это неуместно»? И главное — с каких пор Цзян Чэн после разговора с кем-то смущается и бесится до такого ещё нелепого состояния? Злится — да, орёт — сколько угодно, но смущается? За те годы, что Вэй Ин его знал, он видел брата в разных состояниях, но «смущённый» в этот список не входило. — Ладно, — сказал он наконец,растягивая недоверчиво буквы, — если захочет — расскажет. Не хочешь — не надо. Яньли кивнула и вернулась к веерам, пока мадам Бй её не увидела спустя минут пять и не погнала отдыхать. Вэй Ин доел пирожок и пошёл в гримёрную — через час начиналась репетиция, и нужно было размяться. В коридоре ему встретился Не Хуайсан. Тот, как всегда, выглядел так, будто только что сошёл со страниц модного журнала: небрежно взлохмаченные волосы, идеально подведённые глаза, шёлковый шарф, небрежно наброшенный на плечи. Его кейс с кистями и палетками был при нём, а в свободной руке он держал свой неизменный веер. — О, Вэй-Сюн! — Он просиял, заметив Вэй Ина. — А я тебя ищу. У меня к тебе разговор. — Если ты хочешь обсудить костюмы для новой постановки, то давай позже. У меня сейчас голова другим занята. — Нет-нет, не костюмы! — Не Хуайсан поманил его в сторону, подальше от посторонних ушей, и понизил голос: — Ты в курсе, что твой Лань Ванцзи вчера заходил в административный корпус Гусу? Вэй Ин моргнул. — Мой Лань Ванцзи? — Ну, не мой же. В общем, мой брат вчера был на встрече в «Гусу» — у них какие-то общие проекты с Лань Сичэнем, благотворительность, спорт, всё такое. И он видел там Лань Ванцзи. Тот выходил из кабинета дяди — то есть из кабинета Лань Цижэня. И знаешь, что он сказал? — Понятия не имею, А-Сан. Скажи уже!  Не Хуайсан выдержал театральную паузу, прикрывая лицо веером, и прошелестел: — Он сказал: «Передайте Цзян Чэну, что документы будут готовы завтра». Цзян Чэну, Вэй Ин! Твоему брату! О чём они могут говорить? Вэй Ин нахмурился. Сначала странное поведение Цзян Чэна. Потом его телефонный разговор — «ты не можешь просто так приезжать», «это неуместно». А теперь Лань Ванцзи передаёт какие-то документы для Цзян Чэна через своего брата. — Может, по театральным делам? — предположил он. — Чэн сейчас занимается контрактами, а Лань Ванцзи — наследник Гусу... Может, у них совместный проект? — Ой, да брось! — Не Хуайсан отмахнулся веером так резко, что Вэй Ин почувствовал ветерок на лице. — Ты сам-то в это веришь? Цзян Чэн — и вдруг деловые переговоры с младшим Ланем? С тем самым, из-за которого он в школе бесился? — Он не бесился. — Бесился. Ещё как. Ты просто не замечал, потому что был занят — пытался подружиться с Лань Ванцзи и не видел ничего вокруг. А я видел. Цзян Чэн каждый раз, когда ты убегал за Лань Ванцзи, стоял и смотрел так, будто у него лимон во рту. Даже кислее, чем сегодня. — Не Хуайсан наклонился ближе и понизил голос до шёпота: — И, между прочим, мой брат говорит, что Лань Сичэнь в последнее время очень часто бывает в вашем театре. Очень часто. Будто у него там... дела. Вэй Ин замер. В голове начали складываться кусочки паззла. Телефонный разговор Цзян Чэна. «Ты не можешь просто так приезжать». Лань Сичэнь, который часто бывает в театре. Документы, которые Лань Ванцзи передаёт через брата для Цзян Чэна. — Хуайсан, — медленно произнёс он, — ты на что намекаешь? — Я ни на что не намекаю! — Не Хуайсан прикрыл лицо веером, но глаза его над краем веера хитро блестели. — Я просто... наблюдаю. Собираю информацию. Как художник. — Как сплетник, — поправил Вэй Ин. — Это одно и то же. — Не Хуайсан захлопнул веер и улыбнулся. — Но ты подумай над этим, ладно? Может, твой брат не просто так ходит хмурый. Может, у него роман с тем, с кем романа быть не должно. Скажем... с человеком, чья семья не очень-то ладит с вашей. Или с человеком, который слишком мягок для него. Или же.. — Хуайсан. — Да? — Заткнись. — Молчу-молчу. — Не Хуайсан снова раскрыл веер и замахал им, пятясь к двери. — Но ты подумай. Просто подумай. И он исчез за поворотом, оставив Вэй Ина в коридоре одного. Вэй Ин стоял и смотрел ему вслед, чувствуя, как в голове крутятся мысли. Цзян Чэн и Лань Сичэнь? Нет. Не может быть. Это было бы слишком... странно. Слишком неожиданно. Но с другой стороны — Цзян Чэн в последнее время и правда был сам не свой. А Лань Сичэнь — Вэй Ин вспомнил их первую встречу в школьном коридоре, — действительно смотрел на его брата как-то... иначе. С интересом. С теплотой. — Чёрт, — пробормотал Вэй Ин и пошёл искать Цзян Чэна. Ему нужно было задать ещё несколько вопросов. Даже если брат снова пошлёт его куда подальше. * Репетиция в тот день шла тяжело. Мадам Юй рвала и метала — кому-то не так положили свет, кто-то опоздал на выход, а костюмы для массовки оказались не готовы. Вэй Ин играл свою сцену трижды, и каждый раз режиссёрша находила, к чему придраться: «Не так стоишь», «Слишком громко», «Слишком тихо», «Ты играешь злодея, а не комика — убери эту ухмылку». Он стискивал зубы, кивал и продолжал. К концу репетиции он вымотался до предела. Даже привычная ухмылка сползла с лица, оставив после себя только усталость — серую, как осеннее небо за окнами театра. Цзян Чэн, сидевший в зале с планшетом, выглядел не лучше. Его лицо посерело, под глазами залегли тени, а движения стали резкими, дёргаными, будто он каждую секунду ждал удара. Когда репетиция закончилась и актёры потянулись к выходу, Вэй Ин подошёл к нему. — Эй, — сказал он тихо. — Что происходит? — А ты как думаешь? — огрызнулся Цзян Чэн, не поднимая глаз от планшета. — Всё просто замечательно. Идеально. Лучше не бывает. Вэй Ин вздохнул. — Чэн. Я же вижу. Ты сам не свой со вчерашнего вечера. Цзян Чэн резко вскинул голову. Его глаза, тёмные и колючие, полыхнули раздражением. — А тебе-то что? — процедил он. — У тебя своя жизнь, у меня — своя. Иди, обнимайся со своим Лань Ванцзи. Оставь меня в покое. При упоминании фамилии «Лань» его голос дрогнул, а пальцы, сжимавшие планшет, побелели ещё сильнее. Он вздрогнул — едва заметно, но Вэй Ин заметил. — Это как-то связано с Ла... — Не смей! — Цзян Чэн вскочил на ноги, с грохотом отодвинув стул. Его лицо исказилось, губы задрожали. — Не смей произносить эту фамилию! Все вы! Достали! Ты лезешь в мою жизнь, мать лезет, сестра лезет! Хватит! Я сам разберусь! Вэй Ин отступил на шаг, поднимая руки. — Тише, Чэн, я просто... — Что «просто»?! — Голос Цзян Чэна сорвался почти на крик. — Ты вечно суёшь нос не в своё дело! Строишь из себя заботливого брата! Да кто ты мне? Никто! Оставь меня в покое! Он схватил планшет, развернулся и быстрым шагом направился к выходу, но у двери на мгновение задержался. — Меня все достали, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Голос звучал глухо, устало. — Особенно ты. И вышел, хлопнув дверью. Вэй Ин остался стоять в пустом зале, глядя на захлопнувшуюся дверь. Он не обижался — он слишком хорошо знал брата. За этими колкими словами, за этой яростью, за этим «меня все достали» пряталось что-то другое. Страх. Растерянность. И, возможно, разбитое сердце. — Лань Сичэнь, — прошептал он в тишину. — Что же ты натворил? Лань Сичэнь. Старший брат Лань Ванцзи. Тот самый, что сидел в ложе на премьере. Красивый, мягкий, улыбчивый — полная противоположность младшему. И, судя по рассказам, очень близкий друг Не Минцзюэ. Что ему могло понадобиться от Цзян Чэна? Ответа у Вэй Ина не было, но чутьё подсказывало: что-то здесь нечисто. Что-то творится за кулисами — тихо, незаметно, — и рано или поздно оно выйдет на свет. А пока — у него была репетиция, спектакль и недошитый костюм для новой роли. И ещё — сообщение от Лань Ванцзи, пришедшее через минуту после ухода Цзян Чэна: «Ты свободен в субботу? Я хочу показать тебе одно место.» Вэй Ин улыбнулся — на этот раз не ухмылкой, а легко, тепло, — и написал в ответ: «Свободен. Заезжай в 10.» *** Лань Сичэнь приехал в театр без предупреждения. Это было не в его правилах — он предпочитал предупреждать заранее, писать сообщения, уточнять, удобно ли человеку то или иное время. Он был до щепетильности вежлив, до зубовного скрежета деликатен, и именно это бесило Цзян Чэна больше всего. Потому что за этой вежливостью он никогда не мог понять, что Лань Сичэнь чувствует на самом деле. Улыбается — но что за этой улыбкой? Соглашается — но что он думает на самом деле? Молчит — но что скрывается за этим молчанием? Сегодня Цзян Чэн узнал о его приезде, когда администратор постучалась в кабинет и сообщила, что «господин Лань ожидает в фойе». Он как раз разбирал смету на следующую постановку — бесконечные колонки цифр, которые не сходились уже третий час, — и новость о незваном госте стала последней каплей в переполненной чаше его терпения. — Пусть ждёт, — бросил он паздражённо, не поднимая головы. Администратор замешкалась в дверях. — Но господин Цзян... — Я сказал — пусть ждёт. Я занят. Прошло пятнадцать минут. Цзян Чэн продолжал сверлить взглядом смету, но цифры плыли перед глазами. Мысли разбегались. Он понимал, что ведёт себя по-детски, что Лань Сичэнь не заслужил такого обращения, но ничего не мог с собой поделать. Его душило раздражение — накопившееся, многодневное, замешанное на усталости, на недосыпе, на вчерашней ссоре с Вэй Ином, на бесконечных проблемах с реквизитом, на матери, которая в очередной раз позвонила и сказала: «Ты недостаточно стараешься». И теперь этот — явился без звонка, будто Цзян Чэн обязан бросать всё и бежать к нему по первому требованию. Ещё через десять минут он всё-таки встал. Резко, отодвинув стул так, что тот проехался по полу с противным скрежетом. Вышел из кабинета, чеканя шаг, и направился в фойе. Лань Сичэнь стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на заснеженный внутренний двор театра. Он был в светлом пальто, с идеально уложенными волосами, и даже со спины выглядел безупречно — как картинка из журнала, как иллюстрация к понятию «аристократическая сдержанность». Услышав шаги, он обернулся, и его лицо осветилось мягкой улыбкой. — Ваньинь. Я надеялся, что ты найдёшь для меня минутку. — Я занят, — отрезал Цзян Чэн, останавливаясь в нескольких шагах от него. — У меня смета не сходится, через час совещание с костюмерами, а вечером — прогон второго акта. Ты не мог предупредить? Улыбка Лань Сичэня чуть померкла. — Я хотел, но ты не отвечал на сообщения. — Потому что я был занят! — Ты всегда занят, Ваньинь. — Голос Лань Сичэня был ровным, но в нём проскользнула едва заметная нотка — не укоризны, скорее усталости. — Я не видел тебя почти две недели. Ты отменял две наши встречи. Я просто... хотел убедиться, что с тобой всё в порядке. — Со мной всё в порядке! — Цзян Чэн скрестил руки на груди, и его пальцы впились в рукава пиджака. — Я работаю. Я веду театр. У меня испытательный срок, и моя мать следит за каждым моим шагом. У меня нет времени на... Он осёкся, но слово уже повисло в воздухе, невысказанное, но очевидное. На тебя. Лань Сичэнь моргнул. Медленно, как всегда — будто переводил дух перед тем, как ответить. Его ресницы, длинные и тёмные, на мгновение закрыли глаза, а когда поднялись, во взгляде что-то изменилось. Улыбка всё еще держалась на губах, но стала другой — не мягкой, а скорее застывшей. — На меня, — закончил он за Цзян Чэна. — Ты хотел сказать «на тебя». — Я не это имел в виду. — Нет, имел. — Лань Сичэнь чуть склонил голову. — Ты имел в виду именно это. И, возможно, ты прав. Я отнимаю у тебя время. Время, которого у тебя нет. Цзян Чэн стиснул зубы. Он чувствовал, как внутри закипает злость — та самая, знакомая, которая всегда поднималась из глубин, когда он не знал, что сказать. Когда правда была слишком острой, чтобы её проглотить, и слишком горькой, чтобы выплюнуть. — Да, отнимаешь! — выпалил он. — Ты приезжаешь без предупреждения, ты ждёшь меня у театра, ты звонишь по ночам, хотя знаешь, что я работаю! Ты думаешь, у меня есть время на... на всё это?! — На «всё это»? — повторил Лань Сичэнь. Теперь улыбка окончательно исчезла с его лица, оставив после себя лишь спокойную, почти пугающую невозмутимость. — Ты говоришь о наших отношениях, Ваньинь? Ты называешь их «всем этим»? — Я не... — Ты только что это сказал. Цзян Чэн замолчал. В фойе было тихо — только где-то вдалеке слышался приглушённый стук молотка: рабочие чинили декорацию для следующего спектакля. Снег за окном всё падал, крупными хлопьями, укрывая двор белым одеялом. В другое время Цзян Чэн, может быть, остановился бы и посмотрел на этот снег — он любил зиму, любил тишину, которую она приносила. Но сейчас тишина была не уютной — она была звенящей, напряжённой, как натянутая до предела струна. — Я не знаю, как это назвать, — сказал он наконец, и его голос прозвучал глухо, сдавленно. — Я не знаю, что между нами. Ты — наследник Гусу, я — сын директора театра. Ты мягкий, вежливый, все тебя любят. А я... я ору на людей, я не умею быть нежным, и моя мать считает, что я недостаточно хорош для собственной должности. Что ты вообще во мне нашёл? Лань Сичэнь выслушал его, не перебивая. А потом вздохнул. Это был тихий, едва слышный вздох — просто короткий выдох сквозь губы, даже не окрашенный никакой эмоцией. Но Цзян Чэн услышал его. Услышал и взорвался. — Ты вздыхаешь?! — он шагнул вперёд, и его глаза опасно сверкнули. — Ты стоишь тут и вздыхаешь, будто я — капризный ребёнок, который устроил истерику?! Будто всё, что я говорю, — это просто глупости, на которые не стоит обращать внимания?! Ты даже не пытаешься спорить! Ты просто стоишь со своим чёртовым спокойствием и смотришь на меня сверху вниз, как на несмышлёныша! — Ваньинь, я не... — Нет, ты именно так и делаешь! — Цзян Чэн ткнул пальцем в его сторону, и жест вышел резким, почти грубым. — Ты всегда так делаешь! Ты улыбаешься, ты киваешь, ты соглашаешься, а потом вздыхаешь — так, будто я тебя разочаровал! Будто я недостаточно хорош для тебя, и ты просто ждёшь, когда я это пойму! — Ты не можешь знать, что я чувствую. — Я не могу знать, потому что ты никогда не говоришь! Ты прячешься за своей вежливостью, за своими правилами, за этой чёртовой лентой! Ты весь — одна сплошная стена, Лань Сичэнь! И ты обвиняешь меня в том, что я называю наши отношения «всем этим»? А что я должен называть, если я даже не знаю, кто я для тебя?! Последние слова прозвучали громче, чем Цзян Чэн рассчитывал. Эхо разнеслось по пустому фойе, отразилось от высоких потолков и затерялось где-то среди лепнины. Он замер, тяжело дыша, и почувствовал, как кровь стучит в висках. Щёки горели — то ли от злости, то ли от стыда за эту вспышку. Он только что выплеснул всё, что копилось неделями, и теперь стоял, ожидая ответа. Лань Сичэнь молчал. Он смотрел на Цзян Чэна — прямо, не отводя глаз, — и в его взгляде было что-то новое. Не улыбка, не вежливое участие, не сдержанное терпение. Что-то другое. Что-то, от чего у Цзян Чэна вдруг перехватило горло. — Ты прав, — сказал наконец Лань Сичэнь. Цзян Чэн моргнул. — Что? — Ты прав, — повторил Лань Сичэнь. Его голос оставался ровным, но в нём появилась какая-то новая глубина — как будто он наконец позволил себе говорить без фильтров. — Я прячусь. Я всегда прячусь. За правилами, за улыбкой, за вежливостью. Это то, чему меня учили с детства: никогда не показывать, что ты чувствуешь. Никогда не повышать голос. Никогда не терять лицо. Я делаю это так давно, что уже сам не знаю, где заканчивается маска и начинаюсь я. Цзян Чэн открыл рот, но слов не нашлось. Он ожидал чего угодно — оправданий, встречных обвинений, нового терпеливого «Ваньинь, успокойся». Но не этого. — Но ты ошибаешься в одном, — продолжил Лань Сичэнь. Он сделал шаг вперёд — всего один, небольшой, — но этого хватило, чтобы расстояние между ними сократилось. — Ты не «всё это» для меня. Ты — единственный человек, с которым я могу быть собой. Не наследником Гусу. Не старшим братом. Не идеальным сыном. Просто собой. Он помолчал. — Когда ты кричишь, — сказал он тише, — ты настоящий. Ты не прячешься. Ты злишься — и ты злишься по-настоящему. Ты боишься — и ты боишься по-настоящему. Ты заботишься о брате — и ты заботишься по-настоящему, даже если орёшь на него. Ты настоящий, Ваньинь. И это то, что я в тебе люблю. Цзян Чэн застыл. Слово ударило его, как молния. Он смотрел на Лань Сичэня и не мог поверить, что услышал его. Что этот человек — спокойный, невозмутимый, идеальный — только что сказал ему это. Прямо. Без подготовки. Без масок. — Ты... — голос сорвался. — Ты не можешь просто так... — Могу. — Лань Сичэнь чуть улыбнулся — на этот раз по-настоящему, уголками губ, и в этой улыбке была лёгкая грусть. — Я устал прятаться. Особенно от тебя. Цзян Чэн стоял посреди фойе, глядя на него, и чувствовал, как внутри что-то ломается. Та самая стена, которую он возводил вокруг себя годами — из колючек, из резких слов, из напускной злости. Она дала трещину. И сквозь эту трещину просачивалось что-то тёплое, пугающее, давно забытое. — Я не умею, — прошептал он. — Я не умею быть... таким. Нежным. Внимательным. Я ору, я злюсь, я порчу всё, к чему прикасаюсь. Ты заслуживаешь кого-то лучше. — А я не хочу кого-то лучше. — Лань Сичэнь сделал ещё шаг, и теперь они стояли совсем близко. — Я хочу тебя. — Даже когда я ору на тебя? — Особенно когда ты орёшь на меня, — в глазах Лань Сичэня мелькнул огонёк, тёплый и немного печальный. — Потому что это значит, что тебе не всё равно. Цзян Чэн открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Слова не шли. Они застряли где-то в горле — все те вещи, которые он должен был сказать в ответ, все те признания, которые он никогда не умел произносить вслух. «Я тоже тебя люблю»? Нет, это было невозможно. Это было выше его сил. Гордость, старая, проверенная, вцепилась в него мёртвой хваткой, не давая разжать зубы. Он почувствовал, как к щекам приливает жар — предательский, неконтролируемый, — и поспешно отвернулся, уставившись на стойку администратора (как хорошо, что она пустовала, иначе Цзян Чэн пошёл бы на убийство, чтобы не было свидетелей этой картины) с таким видом, будто та внезапно стала самым интересным предметом во вселенной. — Ты... — пробормотал он, и голос прозвучал глухо, сдавленно, — ты вообще понимаешь, что несёшь? Нельзя просто так взять и... И вообще, у меня совещание через полчаса. И смета не сведена. И костюмеры ждут. Так что если ты всё сказал, то... — Ваньинь. — Не называй меня так! Сейчас я занят. Уходи. Он говорил это, не оборачиваясь. Его спина была прямой, напряжённой, а пальцы вцепились в край стойки так, что костяшки побелели. Он чувствовал, как горят кончики ушей — наверняка они были уже пунцовыми, — и проклинал себя за эту неспособность контролировать собственное лицо. Почему он не мог просто сказать? Почему не мог повернуться, посмотреть на него и ответить? Почему всё, что он умел, — это огрызаться, ворчать и прогонять? Лань Сичэнь ничего не ответил. В фойе повисла тишина — на секунду, на две, на три. Цзян Чэн уже решил, что тот принял его слова и уходит. И от этой мысли внутри что-то больно сжалось. «Ну и пусть, — сказал он себе. — Пусть уходит. Так лучше. Так проще». А потом он услышал шаги. Тихие, мягкие — Лань Сичэнь всегда ходил бесшумно, будто не касаясь пола. Шаги приближались со спины, и Цзян Чэн замер, чувствуя, как воздух между ними сгущается. Он хотел обернуться, хотел сказать что-то ещё — резкое, колючее, защитное, — но не успел. Рука легла на его плечо. Лань толкнул его за дверь кабинета Чэна, захлопнул за собой дверь, когда вошёл сам и резко развернула его. Цзян Чэн ахнул — от неожиданности, от возмущения, от чего-то ещё, чему он не знал названия, — и в следующую секунду губы Лань Сичэня накрыли его рот. Это был не тот поцелуй, к которому он был готов. Не осторожный, не вежливый, не деликатный. Этот поцелуй был жадным. Собственническим. Лань Сичэнь целовал его так, будто имел на это полное право — будто они не стояли в пустом кабинете, а остались одни во всём мире. Одна его рука всё ещё лежала на плече Цзян Чэна, другая скользнула на талию, притягивая ближе. — Что ты... — попытался выдохнуть Цзян Чэн, но слова утонули в поцелуе. Он упёрся ладонями в грудь Лань Сичэня, толкнул — раз, другой, — но тот не сдвинулся ни на сантиметр. Только поцеловал глубже, настойчивее. И тогда что-то в Цзян Чэне сломалось. Его пальцы, только что пытавшиеся оттолкнуть, вдруг сжались на ткани чужой рубашки — аккуратной, идеально выглаженной, той самой, которая всегда его раздражала своей безупречностью. Он скомкал её в кулаках, притягивая Лань Сичэня ещё ближе, и ответил на поцелуй. Ответил яростно, с отчаянием, с той самой страстью, которую так долго прятал за колкостями и резкими словами. Его зубы прикусили нижнюю губу Лань Сичэня — не сильно, но достаточно, чтобы тот вздрогнул и издал короткий, низкий звук, от которого у Цзян Чэна по спине побежали мурашки. — Ненавижу тебя, — прошептал он, отрываясь на секунду, чтобы глотнуть воздуха. — Знаю, — ответил Лань Сичэнь, и в его глазах плясали искры. — Поэтому я и не ухожу. И снова поцеловал его.