Облака уйдут и луна осветит путь

Подслеповатое окно Не пропускает света. Тоскливо, тихо и темно… Играет флейта где-то.

Инь Фу «Одинокое окно» (перевод Г.Ярославцева)

Для Лань Хуаня день был просто чудесным! На голубом-преголубом небе солнышко светило высоко над головой, согревая в столь прохладные дни, и не было видно ни облачка, даже за тем горизонтом, куда улетел дядя. И даже туман, что всегда стелился под ногами, на время ушёл, открывая глазу зелёную траву. Хуань счастливо зажмурился, подставляя неприкрытую чёрную голову под нежные лучи. Птички пели вокруг, и Хуаню хотелось к ним присоединиться — ведь как же! Любимая мама гуляла с ним и братом и даже звонко смеялась, когда маленький а-Чжань пытался сплести венок из синих цветков горечавки, которые так ей нравились. И никто не наблюдал за ними. В этот момент они были совершенно одни. Большая голубая бабочка пролетела прямо перед Хуанем и, покружив вокруг него, села на цветок. Хуань заворожённо задержал дыхание. Крылышки на ярком солнце переливались всеми оттенками голубого и синего: от самого светлого на краях до почти чернильно-синего в центре. Хуань чуть не захлопал в ладоши от радости. Рядом мягко опустилась мать, придерживая на голове криво сплетённый венок. Её тень накрыла цветок с бабочкой, и Хуань потянул маму за рукав — хотел показать ей это маленькое чудо. Но на мгновение отвлёкся на её нежную, тёплую улыбку, а когда снова взглянул на цветок, бабочка уже исчезла. Только цветок слегка покачивался из стороны в сторону. — А-Хуань, что ты делаешь? — голос матери лился сладко, словно мёд, что однажды дал попробовать отец в тайне от дяди. — Здесь была бабочка, мама, — разочарованно указал он на горечавку. — Но она улетела. — Бабочка? — мама склонилась ещё ниже, так низко, что венок на её голове качнулся и съехал набок. — Какая? Расскажешь маме? — она заглянула ему в глаза, и в её взгляде было столько неприкрытой любви, что Хуань на миг забыл, что хотел сказать. Однако мама продолжала смотреть, и он замялся, сглотнул, а потом, наконец вспомнив, уже открыл рот, чтобы рассказать. Рассказать, что бабочка была красивая и яркая, прямо как мама, и чьи крылышки вобрали в себя все цвета неба, какие он только знал. Но далёкий смех становился всё ближе, всё звонче, и Хуань не успел сказать ни слова. — Мама! Брат! Лань Чжань выбежал на поляну — и Хуань хотел наругать за бег, но осёкся, увидев широкую улыбку брата — запыхавшийся, с венком, который сполз ему на затылок. Он так размахивал рукой, зажав что-то в кулаке, что не обращал внимания на мир вокруг. Трава была всё ещё влажной после ночного дождя и скользкой. Нога подкосилась, и он шлёпнулся прямо в цветы, раздавив несколько. Но маленький а-Чжань даже не поморщился — только пуще рассмеялся, поднялся и, не разжимая пальцев, протянул кулак к матери и брату. Хуань с интересом придвинулся вперед, чтобы видеть лучше. Мама лишь поправила сползший венок. — Что такое, любимый? — Смотрите, что я поймал! Счастливый маленький а-Чжань медленно раскрыл кулак. Улыбка засияла сильнее. Хуань резко отшатнулся, что едва не упал. Во рту стало горько. Сердце будто сжали ледяной рукой. Прямо на Хуаня уставилась своими погасшими глазками крошечная головка бабочки. Той самой. Голубой. Бабочки, что не так давно летала вокруг него. Теперь её тельце было размазано по всей потной детской ладошке, и — Хуаня замутило — где-то виднелись липкие пятна от внутренностей. Крылышки, что блестели в лучах солнца, оказались оторваны от тельца вместе с лапками. Хуань перевёл ошарашенный взгляд на счастливого брата. Внутри что-то будто перевернулось. — Ты убийца. Маленький а-Чжань моргнул. Улыбка дрогнула, поползла вниз. И Хуань, глядя в его детское растерянное лицо, вдруг понял, что сказал это зря. Почти. Хлесткая пощёчина обожгла щёку. Хуань замер, не веря, и медленно коснулся пальцами горящей кожи. Его мама. Любимая. Нежная. Та, что кружилась с ним в безвучном танце и целовала его в макушку. Та, что сейчас смотрела так, будто перед ней был не сын, а палач. Глаза горели синим пламенем. — Я убью тебя! Убью! Хуань вскочил, едва не запутавшись в одеяле — оно сжимало его, как чужие руки, перекрывая дыхание. Комната давила, вязкий воздух возвращал его обратно в сон. Только у двери, когда пальцы впились в дерево, а лицо обдало холодом, он выдохнул. Конец. Сердце всё ещё билось в горле, заглушая тишину. Истошный крик матери — он до сих пор звенел где-то внутри, под рёбрами. А перед глазами всё ещё плясали синие огни. Дикие. Безумные. Они смотрели на него отовсюду, даже сквозь закрытые веки. Лань Хуань судорожно вдохнул свежий воздух. По лицу скатилась слеза, и он дрожащими руками попытался её стереть, но промахнулся. Из горла вырвался тонкий всхлип. Такой детский. Такой… жалкий. Хуань замолчал. Закрыл ладонью рот, чтобы наверняка. На глазах выступили предательские слёзы. Пальцы впились в косяк сильнее, до самых заноз. Он будет сильным. Это его обязанность как старшего брата. Что будет, если маленький а-Чжань увидит своего старшего брата таким? Сейчас он спал на соседней циновке, впервые не просыпаясь посреди ночи от кошмаров, и Хуань не хотел случайно разбудить его этими глупыми всхлипами. Этот сон — просто дурной сон. А-Чжань никогда не сделал бы этого. Он всегда был добр к животным и насекомым, и Хуань сам видел это каждый день. Ведь это его маленький а-Чжань, который впервые улыбнулся ему беззубым ртом и подарил безграничную любовь, что просил Хуаня поиграть на Лебин каждый раз, когда видел его грустным, и постоянно пропадал у дома мамы, только бы ей не было скучно. Ничего не изменилось. Хуань сжал челюсти и повторил это про себя, пока не поверил. Ничего не изменилось. Дрожащие губы изгибаются в улыбке. Вот только почему ему так больно?

***

Хуань лежал, глядя в потолок, и прислушивался к глубокому дыханию а-Чжаня, но так и не смог сомкнуть глаз. Кошмар ушёл, но оставил после себя липкую усталость, которая разлилась по телу тяжёлым свинцом. Больше так продолжаться не могло, поэтому он поднялся, накинул плащ и вышел на улицу, стараясь не шуметь. Дядя в соседней комнате не оценил бы. Был час Тигра. Небо над горами было чистым, и полная луна сияла так ярко, что туман казался скорее молочной рекой, текущей в своём медленном темпе. Воздух стоял морозный, хрустальный, и каждый выдох превращался в облачко пара, тающее в темноте. Хуань глубоко вдохнул и побежал. В самые трудные дни, когда ничего больше не помогало, бег был единственным, что приводило в чувства. Он бежал по скрытой от глаз заросшей тропинке, оставляя позади спящую семью и кошмар. Бежал, пока лёгкие не начали гореть, а в боку не закололо. Бежал, пока перед глазами не заплясали белые мушки. Только тогда он остановился, пытаясь отдышаться, и оглянулся. Ноги привели его к тёмному домику, что стоял на холме вдали от остальных. Выгляел он одиноко и так пусто, что Хуань опустил взгляд. Сердце в груди заныло. Вокруг домика начала цвести горечавка — её синие цветы даже сквозь белёсый туман светились в лунном свете бледным, почти призрачным сиянием, словно маленькие фонарики, разбросанные по холму. Для человека нездешнего это было бы прекрасной картиной для запечатления, но Хуань знал этот домик. Знал и чувствовал, как от него несло едкой горечью и глубокой скорбью, что поспешил уйти подальше, стараясь не оглядываться. Желание разрыдаться стало ещё сильнее. Воспоминания прошедших дней душили его. И не было ему покоя — ни днём под ласковым солнцем, ни ночью под этой холодной луной. И ладно бы эти воспоминания были лёгкие, счастливые — Хуань был бы только рад — всякий раз, закрывая глаза, он видел совершенно другое, словно того тепла никогда и не было. Первое, что приходило в голову, — пустые синие глаза и кровь, что багряными цветами расцветала на белой одежде. Казалось бы, как он мог забыть мать, которая сорванным голосом напевала ему старые колыбельные после ссор с отцом? Мать, что, каждый раз повязывая ему лобную ленту, нежно улыбалась в зеркало, а потом поправляла воротник? И всё же мягкие касания терялись под слоем боли. А ласковые улыбки сменялись на сжатые в злобе зубы. Возможно, думал в самые гнетущие моменты Хуань, он заслужил это. Чего только ему не получалось понять — как всё закончилось так, как закончилось? — Лань Хуань? Хуань встрепенулся и поднял глаза на такой родной, но такой слабый голос. Рядом с ним в одной ночной рубахе босиком стоял маленький а-Чжань. Его лицо мягко сияло под лунным светом, благодаря чему Хуань заметил покрасневшие глаза. Вот оно, подумал он. Вот то, что не давало ему покоя в последние дни. Его маленький а-Чжань. Его младший брат. — А-Чжань? Что ты делаешь здесь? Тот, чьи руки теперь всегда будут в крови собственной матери. — Было слишком громко. Я проснулся. Тебя не было. Хуань чуть снова не заплакал, но заставил себя улыбнуться ради другого. — Мне стало жарко, а-Чжань. Пойдём домой? Скоро час Кролика — пора вставать, — а-Чжань только доверчиво протянул ему руку. Хуань вздрогнул. Его маленький братик всё ещё его маленький братик. Всё такой же застенчивый и милый, всё также не может спать один — словно правила проговаривал про себя Хуань. Только не смотри в глаза, шептал дрожащий голос. Не смотри. И Хуань не смотрел. Потому что глаза его маленького а-Чжаня были совершенно точно чужими.