Свет в палате

Минхо не мог в это поверить. Хёнджин покинул их? Почему? Хотя, этот вопрос не должен возникать в стенах больницы. Может быть так лучше для него самого... Нельзя говорить Феликсу, что Хёнджин умер, иначе тот сойдёт с ума и зальёт главную комнату солёными морями печалей. Он может слишком сильно перенервничать и повторит ситуацию Чан Бина... Нет, Хо нужно молчать, но он не может им соврать. Хан, Чан, Чонин и Феликс — последнее, что осталось у Ли. Он быстро выкатил инвалидную коляску, отвозя её в кладовую комнату. Там хранятся бутылки спирта, сломанные коляски, старые и ржавые полки с просроченными медикаментами. Оставив её там, он постарался придумать, что он скажет Ликсу. Хан, Чонин и Чан смогут это пережить, да, возможно будет тяжело, но не Феликс. Он не выдержит этого… Дойдя до главной комнаты, тихо кашляя и проверяя пульс он открыл дверь, глядя как Феликс протирает глаза, словно маленький мальчик. Джисон продолжал спать, сжав в руках подушку и тихо мыча от ярких лучей солнца, что били по нежным векам. — Минхо-Хён, где Хёнджин-хён? — хрипло спросил он, оглядываясь и замечая пропажу коляски вместе с её уже улетевшим на небеса владельцем. — Его перевели в другую больницу, его доктор говорил что каждые несколько лет он будет менять место лечения… Хан зевнул, слушая их тихий разговор. Он аккуратно и медленно встал, чтобы не потемнело в глазах и подошёл к Минхо, целуя того в щёки. — Почему он с нами не попрощался? Даже не разбудил... — шептал Джисон, шмыгая носом от аллергии на пыль в комнате. — Я не знаю, но... — Хо замолкнул на пару секунд. — Возможно он уехал поздно ночью, его доктор работает допоздна. — после сказанного в голове юноши пронеслась картина: лужа крови, тело, уже лежащее в морге и металл, сияющий на сухом асфальте, что пробил череп бедного мальчика. Всё, что осталось от Джинни — кофта и ржавая вилка, которую выкинул дворник, что безразличным взглядом смотрел на высыхающую кровь. — Хёнджин... Он оставил лишь свою кофту, больше я ничего от него не нашёл. — заморгал Хо. Он не хотел даже думать о том, что он чувствовал. — Идём на завтрак, у меня в животе чёрные дыры. — тихо сказал Феликс, вставая и потягиваясь так, чтобы хрустнула поясница с позвоночником. Он надел на ноги шлёпанцы, что были ему велики и нацепил на руку браслет, который сплёл ему Бин, когда-то поцеловавший его в губы и оставивший этот вкус на чужих губах. Спускаясь на завтрак они пришли намного позже, чем ели остальные дети из других палат. Взяв потрескавшиеся подносы они пошли накладывать еду: рис с курицей, приторный чай, который ненавидел Чан и ежевичное желе в стаканчике. Они сели за один стол и стали нехотя есть. Минхо ничего не лезло в рот кроме чая, его гложила совесть за его ложь. Но ведь так лучше для Феликса, правда? После завтрака Джисон отправился курить в свою былую палату, и Хо как всегда пошёл за ним, пока Феликс разбирал и сортировал кассеты с дисками, Чан читал книгу, а Чонин тихо сидел, сжавшись с игрушкой щенка. Сев на подоконник, Хан не заметил следов крови, высохшей на утреннем солнце, а второй съежился, заворожённо наблюдая как огонёк зажигалки разделяет своё тепло с кончиком сигареты. — Ханни. — Да? — шёпотом спросил Хан, перекатывая взгляд на Минхо. — Я солгал вам всем... Хёнджин.., он... — он молча указал на всё ещё яркую лужу крови на асфальте внизу. Из рук младшего выпала сигарета, падая вниз, как в эту ночь упал самый красивый и добрый. — Ты ведь пошутил? — тихо сказал он, сдерживая слёзы, чтобы уши Феликса не услышали ни одного всхлипа. — Я не шучу, Джисон-ни. — брюнет прильнул к нему в объятия, тихо вдыхая и выдыхая, чтобы успокоиться. — Не говори Феликсу, он этого не переживёт.. Чан и Чонин думаю тоже… — Я не буду. Феликс со скукой обводил пальцем узоры на стене и обернулся как только вернулись Минхо и Хан.