Моя Фаворитка

У Лисоль несчётное количество грехов. Действительно неприкасаемый успех. Скотобойня, задрапированная в дорогой шёлк. Вкус разбавленного вина, за копейки проданного под видом винтажного шато. Триумф глянцевого нигилизма. Всё, чего касался её капризный взгляд, Кан получала по щелчку пальцев рук с золотыми часами и обручальными кольцами, по звону чёрной карты с отсутствием баланса, где цифры бесконечны. Пентхаус на верхнем этаже, где стены утопали в сплошном стекле без каких-либо штор, где всё видно. Абсолютная прозрачность как высшая форма эксгибиционизма. Скрывать было нечего, ведь под кожей не осталось ничего интимного. В гостиной с блестящим хромом на высоких потолках никогда не заканчивалось розовое вино и по вечерам окрашивало её безразличие в нежно-ягодные тона. Простыни смятые, белые, пахнущие чужим телом и тяжёлым люксом с ценником в пять миллионов вон, к рассвету неизбежно остывали, превращаясь в саван для очередной одноразовой связи. Она могла заснуть с одним, проснуться с другим и даже не заметить смены лиц. Как будто все эти люди были лишь вариациями одного и того же эскиза: идентичные запонки на манжетах, хруст купюр, скучный флирт и омерзительные шутки. Красота – самая дорогая и убедительная ложь. Её лицо, высеченное из мрамора, обязывало быть иконой. Настолько, чтобы рядом все казались невзрачными и уязвимыми. Она знала, как себя подать, как вести. И цена эта внушительна. Мечта, которая вывернута наизнанку и выброшена в грязь шоу-бизнеса. Лисоль привлекает внимание куда сильнее, чем стайки нимфеток с размазанным по губам тинтом, стиками Heets Ruby Fuse и Лондонским сухим джином в пёстрых сумочках Dior. Жизнь, ставшая декорацией, вытравливала из души безграничную тишину и обращала её в градуированный шарм. Настолько забвенный, что она иногда ловила себя на мысли, будто в ней нет ни капли настоящего. Она жила в условном раю, ставшем её персональной клеткой. Закрытые клубы, вспышки камер, фальшивые стоны. И всё приелось. Даже трава, которой она баловалась от скуки и невзначай в темноте апартаментов, под светом, исходящим от диодной ленты, она казалась призраком. Девушка встаёт с сатинового покрывала, небрежно смахивает пепел с узкой лакированной юбки. Она двигается грациозно и бесшумно, раскрывает картхолдер из крокодиловой кожи и звонко смеётся. Её шаги быстрые и резкие, словно хруст тонкого стекла под каблуком чёрно-красной подошвы, лишённые плавности и изящества. Гостиная залита малиновым светом, льющимся по стенам, проникающим сквозь жалюзи и рассыпающимся на стекле. В воздухе витает аромат сакуры от диффузора и рассыпчатой пудры – сладкая пыль, осевшая на чужих портмоне и рюмках с остатками блю кюрасао. Никакой луны. Это похоже на затишье перед бурей, только давит так, что внутренности зудят от напряжения. И вот теперь она стоит перед панорамным окном, натягивая на лицо безупречную маску разукрашенной куклы. Чужая девушка смотрит на неё в отражении: острые скулы, графичные стрелки; аккуратно уложенные волосы, алые губы. Идеально ровно настолько, чтобы никто не увидел, как внутри всё переворачивается. Она медленно застёгивает серьгу, чтобы в очередной раз убедиться в отсутствии луны, бросает взгляд на подоконник, где ровным столбиком лежит росчерк пепла и откушенный смоляной фильтр. Сон Джэ оставил след своего присутствия специально, избавившись от лишней сладости, – такой же дерзкий, как тот смайлик улыбки с крестами вместо глаз. Она впустила его грязь в свой дорогой вакуум, где за клининг платили тысячи. Вдребезги выбил баррикады её аквариума. «Научись запирать дверь, когда спишь.» Пока на пороге гниют карточки с надписями «Сияй, моя звезда» или «Для самой прекрасной Кан», Гым вычленил суть, отбросив оболочку наречённого благородства – запах табака, который не выветривается даже с помощью системы фильтрации. «Самоуверенный ублюдок» – мысленно прошипела она в пустоту гостиной, откуда серебряный диск в небе не мог осветить нахмуренные брови, и пошла в ванную, чтобы смыть это ощущение, но интрига уже впиталась под кожу. Как он вошёл? Почему не взял ничего из её безделушек? Почему оставил именно это? Скользя пальцами по горлу, Кан задерживается на ключице и вбивает синтетической кистью хайлайтер. Внутри стелется холод от осознания, что всё это иллюзия. Это не она. Это кто-то другой. Поправляет браслеты, ловит прядь за ухом, слегка наклоняет голову, оценивая отражение, потом она бросает короткий взгляд в зеркало и исчезает в темноте. Купить его сигареты – это как добровольно принять малую дозу яда, чтобы выработать иммунитет, но в итоге безвозвратно подсесть на него. Её «яд» был упакован в красивый блок, пах фруктовым десертом и оставлял после себя лишь сладковато-табачный шлейф, который можно было легко перебить мистом. ​Лисоль не признается в этом даже под дулом пистолета. Скорее, отправит водителя в самый занюханный конбини на окраине, чтобы он купил ей эту гадость по акции, или, что более в её принципах, сама, закутавшись в безразмерный худи и скрыв лицо под кепкой, купит их в автомате, чувствуя себя преступницей. В её пальцах зажата пачка, купленная полчаса назад в круглосуточном ларьке. Дешёвый картон, грубые углы, кричащие предупреждения о смерти. Она казалась ей обрубком лома по сравнению с привычными «дамскими» палочками. Никакой ванили. Никакой сахарной ваты. Только ментол и вишнёвая косточка, спрессованные под древесной бумагой. «Дыши мной. Это единственный способ не сдохнуть.» ​Воздух в гортани мгновенно превратился в пожар. Ли закашлялась, прижав ладонь к губам, алые следы помады остались на золотистом ободке капсулы. Вместо разветвляющегося дыма это был концентрированный Сеул: запах выжженной прерии, дорожная гарь, и та самая клюква, которой Сон Джэ закусывал свой эспрессо. ​Она почувствовала его присутствие так остро, будто Гым сидел прямо напротив, вытянув ноги, и насмешливо наблюдал за её жалкими попытками приручить его хаос. ​Лисоль медленно выпустила струю через нос, чувствуя, что её хрустальный стережь уже в копоти. ​— Дрянь, — прошептала она, глотая его горечь. ​К середине сигареты голова начала кружиться. Окурок, брошенный в воду с бензиновой плёнкой, впился в подушечки пальцев судорогой боли и впечатал в кожу короткое «прощай» раскалённым угольком. ​В этот момент ей показалось, что она наконец-то поняла его натуру, когда медленно растёрла серый налёт, чувствуя графитовую текстуру. Сделав глубокий вдох, она впитывала запах, который теперь стал её собственным, полностью вытеснивший безопасность прошлого.

***

Кан ходит босиком по гримёрке и звонко смеётся, кидает мелочь на стойку бармену, подмигивает, облизывает губы цвета дикой сливы. Шелест бархата, яркая помада на чужом воротнике, банкнота в лифчике. Она та, чьё имя забывают, но тело помнят наизусть. У Лисоль – перламутровые тени на веках, одноразовая татуировка лепестков азалии, обвивающая ключицу, и привычка уходить так, будто её никогда и не было, оставляя после себя только смех и недосказанность. У Лисс – заблокированные банковские счета, папка с долговыми расписками отца, рецепт на антидепрессанты в заднем кармане и список ошибок, о которых она не говорит вслух. Её погребенный порок – неспособность к уязвимости и патологическая гордость. Лисоль боится, что если с платья отвалится хотя бы один камень, вся стена её защиты тотчас рухнет. Вокруг мишура и стразы, ослепительный свет, сладкие девочки в масках. Кан сидит в гримёрке, закинув одну ногу на другую, словно на фотосессии для журнала, который никто не прочтёт и поставит на полку над кроватью, уповая на эротические сны. На ней нет маскировки, тело усыпано крупным миксом конфетти, только лицо под слоем грима, а волосы собраны на затылке пластмассовым крабиком. На ковре брелок с Эйфелевой башней, пайетки и потерянные накладные ресницы. Мир уместился в этой крошечной комнате: халат цвета пыльной розы, персиковые румяна, валяющиеся вперемешку с пустыми ингаляторами и блистерами успокоительных. Когда дверь захлопывается, девочки роем бабочек разлетаются одна за другой, кто-то смеётся, кто-то поправляет прозрачное бельё с цепочками, кто-то хихикает над клиентами. Она медленно потянулась к затылку, вытаскивая заколку, и волосы волной окатились по плечам, смахивая вплетённый светодиодный «дождик» на грязный ворс. Лисоль ненавидела чужие следы в своей жизни. Ей претило, когда кто-то сдвигал флакон духов на туалетном столике или оставлял лишний залом на одежде. Но Сон Джэ, помимо явной демонстрации своего присутствия, вскрывал её реальность ломом и срывал маски. Её личный дневник – единственное место, где мраморная дева позволяла себе быть просто текстом, лежал на кофейном столике. Он не должен был там лежать. ​Она открыла последнюю страницу. Между строгих записей о встречах и суммах, прямо поперёк глянцевых брошюр, красовалась наглая надпись, выбитая её же собственной подводкой. Этот чёрт даже не удосужился вернуть на место гранёный колпачок, бросив его валяться рядом. Пушистый кончик, которым она каждый вечер подводила глаза, теперь безвозвратно высыхал на воздухе, покрываясь коркой. Сон Джэ просто взял дорогую сердцу вещь, бесцеремонно выжал из неё всё, что нужно для дурацкого послания, и оставил портиться. «Мы с тобой одной крови, Лисс. Ты можешь сколько угодно поливать себя духами, но внутри тебя такая же гарь, которую ты не смоешь даже самым дорогим вином.» ​Ей стало душно. Настоящий, животный страх перед тем, кто не знает слова «нет», парализовал руки. Он был здесь. Он листал эти страницы своими сбитыми в кровь пальцами. Он вдыхал запах её бумаги, пока она улыбалась спонсорам на очередной фотосессии. ​«Сумасшедший псих. Сталкером заделался?» – билась в голове единственная догадка, и её охватило истерическое возбуждение. Сон Джэ был диким, необузданным зверем, который мнил себя хозяином её ночей. Но звери, какими бы опасными они ни были, всегда подчиняются тем, кто умеет держать хлыст с улыбкой искреннего счастья. Ей не нужен был защитник. Ей не нужен был любовник. Ей нужен был этот дикий пёс, но только на поводке из её собственных мечтаний. ​Лисоль оторвала блокнот от вздымающейся груди, взяла жидкие бронзовые тени и прямо под его инициалами начертила пару коротких линий. ​«Мимо♡» И на этот раз собиралась сама расставлять фигуры на шахматной доске.

***

На поверхностях барной стойки выстраивались бутылки Moët & Chandon. Но здесь это было золотым бинтом на гниющих ранах. Официанты в масках разливали искрящееся вино с такой поспешностью, словно пытались затопить розовым водопадом поднимающуюся тревогу. Лёд сыпался в ведёрки с оглушительным звоном. Прозрачные осколки рикошетили от краёв, разлетаясь по столам, как крошечные шрапнельные снаряды. Они таяли в лужах разлитого алкоголя, смешиваясь с пролитым гренадином. Сцена вспыхнула багровым светом и дым затянул фойе. Лисоль вышла из-за кулис, позволяя похотливым взглядам поймать её раньше, чем она начнёт двигаться. Костюм был отточен до последней детали: многослойная юбка, взрывающаяся складками индиго, словно смертоносный букет из фиалок и аконита, пойманный в ткань; корсет, плотно облегающий талию, сдавливал каждый вдох; кружевные чулки перехватывались алыми лентами, а туфли на каблуке отбивали ритм ещё до того, как началась основная партия. Резкие вспышки подчёркивали движение ног, лиловые огни подсвечивали стеклянные столы, а блестящая маска прятала скопившиеся слёзы. Нога взметнулась вверх, разрезая воздух, пурпурная юбка вспыхнула, и зал отозвался смесью восхищения и жадности. Канкан в её исполнении был демонстрацией мнимого контроля: она задавала ритм и ускорялась. Потом замедлялась, будто дразня, давая зрителям милисекунду, чтобы осознать, что они уже вовлечены, и уже не смогут оторваться. Сверчок, который знает свой шест. Гым Сон Джэ наблюдал за этим хаосом через призму стакана. И даже его препарирующий взгляд не мог остановить фосфорное пламя, бесшумно пожирающее остатки его хваленого самоконтроля. Выходит, врал, когда предупредил, что не поднимет глаза к сцене. «Удивительно, как один взгляд на твоё лицо в этом блядском ультрафиолете заставил меня забыть, зачем я вообще ношу ебучую маску» – он усмехнулся, глядя на то, как свет стробоскопа на мгновение выхватывает её острые ключицы, перемазанные глиттером. Сон Джэ на миг представил, как бы заскрипела на языке блестящая крошка, реши он прямо сейчас содрать с неё зубами эту чешую. Сначала оценивал, фиксируя детали, позволяя взгляду скользить по искрящемуся шёлку. Но очень быстро понял, что гораздо внимательнее смотрит на то, как она управляет пространством, как подчиняет зал, как превращает десятки зрителей в единый пульс, который бьётся в такт каблукам, смахнувшим оставленный кем-то бокал. И, как в Голливуде, зрители видят любой её жест. Хрусталь под шпильками взорвался. Осколки цветного стекла брызнули в стороны, сверкая алмазной россыпью. Она смеялась и наклонялась вперёд, игриво прислоняя палец к губам, будто делясь секретом, затем резко откидывалась назад, поглаживая перья, и снова поднимала колено в полупрыжке. И Сон Джэ залип. По-настоящему, сука, залип. Попал в капкан. Его личный визит лишил её главного оружия – анонимности. И стал для неё воплощением неминуемости. Год назад он бы сплюнул при виде её идеальной укладки. Но последние три месяца он только и делает, что ждёт, когда тёмно-шоколадные пряди натянутся в его кулаках. Они дышали одним и тем же искусственным дымом в VIP-залах целый год, но для него она была лишь фоном, пока он не увидел, как она вытирает кровь с разбитой губы, кровожадно улыбаясь своему отражению. А теперь их двоих отлично кормит её шест. Кто не работает – тот ест. Последний аккорд, и аплодисменты оглушили мгновенно. Кто-то из VIP-ложи швырнул денежную пачку, и она веером рассыпалась в воздухе, перекрывая лица из первых рядов. Девушке казалось, что её забрасывают мусором. Каждый упавший к туфлям вон был ценником её унижения. Она сделала финальный пируэт, и поток воздуха от юбки разметал грязные валюты назад отправителям. Не наклонилась, чтобы поднять ни одну, а просто стояла, тяжело дыша, пока на покрасневших щеках смешивалось многомерное сияние со слезами, которые никто не мог разглядеть под перьями в эпицентре бескрайней пустоты. Ну или мог, смакуя каждую секунду этой безмолвной агонии загнанной канарейки. Лучше лети на зов, Мулен Руж. Но для неё это уже отступило на второй план и давало волю надломленности.