Генезис. Том 2.

5 октября 1986 года. Детройт. Дом Маркуса. Вечер. До дома Маркуса добрались через час после фабрики. Улица была узкая, зажатая между глухими брандмауэрами, и дом стоял в самом её конце — облупившаяся краска, покосившееся крыльцо с треснувшей ступенькой, заколоченное фанерой подвальное окно. Но за мутными, потрескавшимися стёклами горел свет. Тусклый, жёлтый, живой. Он пробивался сквозь занавески и ложился на чахлый куст у порога бледным квадратом. Маркус толкнул дверь — она подалась с тяжёлым скрипом, — пропустил всех внутрь. В прихожей пахло старыми вещами. Пылью, нафталином, капустным супом, который томился где-то в глубине дома, и табаком — дешёвым, крепким, от которого першит в горле. На деревянной вешалке висело мужское пальто — серое, пыльное, с залоснившимися рукавами, давно не ношенное. Рядом — женская куртка, протёртая на локтях почти до дыр. Из кухни тянуло теплом и запахом варёных овощей. — Мам, это они, — сказал Маркус. Из кухни вышла женщина. Лет сорока, но выглядела на все пятьдесят — седые волосы стянуты в тугой узел на затылке, глубокие морщины вдоль губ и на лбу, руки в трещинах, с тёмными ободками под ногтями. От неё пахло мылом и усталостью. Лицо было измученным, но глаза смотрели ясно, внимательно — и цепко, так цепко, что хотелось отвести взгляд. — Вы те, кто помог моему сыну. — Она не спрашивала, даже голоса не повысила, просто произнесла это как факт. — Мы просто… были рядом, — начал Артур. — Не врите. — Она подошла к нему вплотную, задрала голову, заглянула прямо в лицо. От неё пахло табаком и луком, и дыхание было горячим. — Я не знаю, что вы сделали, но я вижу разницу. Он раньше не спал. Кричал по ночам так, что соседи стучали в стену. А сегодня пришёл — тихий. Не весёлый, но спокойный. Я смотрела ему в глаза и видела, что там кто-то есть. — Мам, хватит. — Маркус шагнул к ней, взял за плечо. — Не хватит. — Она стряхнула его руку — мягко, но решительно. — Ты мой сын. Я имею право знать, кто тебя спас. Дженни вышла вперёд. Всё ещё бледная, с забинтованной ладонью, но голос держала ровно. — Мы не спасали. Мы просто помогли ему договориться. — С кем? — С тем, что жило на фабрике. Женщина перевела взгляд на Дженни. Смотрела долго — секунд десять, не меньше, и в эти секунды в комнате было так тихо, что слышно стало, как тикают старые ходики на стене и как где-то в подвале капает вода. Потом она перекрестилась — истово, по-старообрядчески, двумя перстами, от лба к животу, от плеча к плечу. — Господь с вами, девочка. — Может быть. — Дженни не отводила глаз. Маркус мягко обнял мать за плечи, развернул к двери. — Мам, иди отдохни. Я провожу их и вернусь. — Хорошо, сынок. — Она взяла его лицо в свои сухие, горячие ладони и поцеловала в лоб. Губы у неё были тёплые и шершавые. — Возвращайся. Она ушла вглубь дома. Скрипнула половица в коридоре, хлопнула дверь спальни, и всё стихло. Маркус вывел их на крыльцо. Вечерний воздух был холодным и влажным, пах мокрой землёй и прелой листвой. Где-то далеко лаяла собака, и звук этот разносился по пустой улице гулким эхом. — Вот. — Маркус вытащил из рюкзака старые часы, протянул Артуру. — Забрать не хотите? — Ты говорил, спрячешь у себя. — Передумал. — Он покачал головой и потёр бритый затылок ладонью. — Мать не должна знать, что это в доме. Если она узнает, что та тварь здесь, в нашем подвале, она не сможет спать. Никогда. А я хочу, чтобы она наконец выспалась. — Ты уверен? — Лиза взяла его за рукав, легонько потянула. — Это твоё решение. — Нет. — Маркус почти улыбнулся. — Но вы лучше знаете, куда их деть. Он сунул часы в руки Артуру. Тот принял их, взвесил на ладони. Стекло было тёплым — не горячим, но ощутимо тёплым, как кожа человека, который только что проснулся. Внутри что-то тихо тикало: тик-так, тик-так, ровно, монотонно, как сердце. — Мы спрячем их в надёжном месте. — В Брукфилде? — Макс прищурился. — Может быть. Или в Нью-Йорке. Посоветуемся с Сашей и Элиасом. Маркус кивнул. Он смотрел на часы в руках Артура, и в этом взгляде было что-то странное — не страх, не облегчение, а скорее тихая, усталая благодарность, как смотрят на старого врага, с которым наконец заключили мир. — Вы вернули мне мать. — Он произнёс это глухо, глядя в пол, на щербатые доски крыльца. — Не знаю, как благодарить. — Живи. — Эмма вытащила из пачки сигарету, повертела в пальцах, но прикуривать не стала. — Это лучшая благодарность. Помолчали. Ветер налетел порывом, сорвал с дерева у забора несколько жухлых листьев, бросил на ступеньки. — Детройт — город, где люди теряют лица, — сказала Эмма, глядя на тёмную улицу. — Мы вернули одно. Может, остальные сами найдутся. Маркус поднял глаза. В его пустых, выцветших глазах что-то мелькнуло — короткая вспышка, как искра над костром. — Я запомню вас. Даже если всё остальное забуду. — Мы тоже запомним тебя. — Лиза шагнула вперёд и быстро, неловко пожала ему руку. И тогда он улыбнулся. Впервые за всё время — по-настоящему. Улыбка получилась кривая, неумелая, как у человека, который давно не пользовался этими мышцами. Но она была. Они спустились с крыльца. Маркус остался стоять в дверях — тот же бритый череп, та же армейская куртка на плечах, та же красная нитка на шее, но что-то в нём изменилось. Пустоты стало меньше. — Пока, — сказал Артур. — Пока, — сказал Маркус. Они пошли по улице, и шаги их гулко отдавались в тишине. Уже темнело, небо на востоке стало густо-синим, а на западе ещё догорала узкая оранжевая полоса. Загорались первые звёзды — мелкие, колючие. — Думаешь, он справится? — Макс пихнул камешек носком ботинка, и тот запрыгал по асфальту. — Справится. — Дженни поправила бинт на ладони. — У него есть мать. — И нитка, — добавила Лиза. — И память, которую никто не заберёт. Артур сжал часы в кармане. Они лежали там, тёплые и тяжёлые, и тикали — тихо, размеренно, почти успокаивающе. — Нью-Йорк завтра, — сказал он. — Надо выспаться. — Не выспимся, — Эмма всё-таки прикурила, и огонёк её сигареты заплясал в темноте. — Попробуем. Они завернули за угол. Дом Маркуса скрылся из виду — только край крыши ещё виднелся над забором. Но в окне всё ещё горел свет. Тёплый, жёлтый, живой.