Генезис. Том 2.

14 октября 1986 года. Чикаго. Театр «Палас», главный вход. Вечер. Артур думал, что театр будет выглядеть как-то иначе. Он не знал, чего именно ожидал — может, готического замка с гаргульями и трещинами по фасаду, может, зловещего свечения из окон. Но театр «Палас» выглядел именно так, как должен выглядеть старый, богатый, хорошо отреставрированный театр. Мраморные колонны у входа сияли в свете уличных фонарей, и мокрый асфальт блестел под ними, отражая жёлтый свет. Над дверями горела неоновая вывеска — «PALACE», — и все буквы, кроме «А», работали исправно. «А» мигала, как будто подмигивала: раз, другой, третий — снова гасла, снова загоралась. — Выглядит... обычно, — сказал Макс. — Особняк «Генезис» тоже выглядел обычно, — сказала Лиза. — Пока мы не вошли внутрь. Артур поправил рюкзак. Кинжал лежал во внутреннем кармане куртки, и он чувствовал его каждой клеткой. После того как Рейчел коснулась лезвия, металл не остывал — он был тёплым, почти горячим, и иногда, когда Артур замирал, ему казалось, что кинжал пульсирует. Как сердце. Как второе сердце, которое бьётся не в такт с его собственным. Они стояли через дорогу от театра, в тени старого клёна. Ветки были почти голыми, и жёлтые листья шуршали под ногами, прилипали к мокрому асфальту. Ветер дул с озера Мичиган — холодный, сырой, пробирающий до костей. Пахло водой, бензином и чем-то ещё — сладковатым, как гниющие цветы. Этот запах шёл от театра. Он выползал из-под дверей, как невидимый дым. — Я думала, нас встретят, — сказала Дженни. И в этот момент двери театра открылись. На мраморное крыльцо вышел Кристиан. За его спиной маячили двое — здоровые мужчины в чёрных костюмах, с квадратными челюстями и пустыми глазами. Охранники. Или, может, тоже экспонаты — Артур не мог сказать точно. Они стояли неподвижно, как статуи, и это было хуже, чем если бы они двигались. Кристиан был одет в длинное чёрное пальто, которое развевалось на ветру, и выглядел так, будто вышел на сцену. Его улыбка — та самая, которую Артур запомнил с ужина, — была на месте. Широкая, зубастая, абсолютно лишённая тепла. — Дженнифер! — воскликнул он, раскинув руки, как хозяин, приветствующий дорогих гостей. — И её бравые друзья. Вы всё-таки пришли. Мать говорила, что вы не посмеете, а я сказал — посмеют. Они же герои. — Мы не герои, — сказал Артур. — Конечно, не герои. Герои не существуют. Есть только люди, которые слишком глупы, чтобы бояться. Он спустился по ступеням, и охранники двинулись за ним — синхронно, как заводные игрушки. Артур почувствовал, как Макс напрягся рядом. Рука Макса скользнула к карману, где лежал нож. — Не надо, — тихо сказал Артур. — Я и не собирался. — Ты дёрнулся. — Я не дёрнулся. — Ты дёрнулся. Кристиан остановился в трёх шагах от них. Он был высоким, выше Артура на полголовы, и смотрел на них сверху вниз с выражением лёгкого, снисходительного любопытства. — Я здесь, чтобы проводить вас, — сказал он. — Мать велела. Она хочет, чтобы вы увидели театр изнутри. Чтобы поняли, с чем имеете дело. — Или чтобы Маэстро поиграл с нами, — сказала Дженни. — Может, и так. — Кристиан пожал плечами. — Я не спрашиваю у матери её планов. Я просто выполняю. — Ты просто выполняешь, — повторила Дженни. — Как лакей. Улыбка Кристиана дрогнула — на долю секунды. Артур увидел, как желваки заходили под его скулами. Но он быстро взял себя в руки. — Ты всегда была дерзкой, Дженнифер. Даже в детстве. Помнишь, как ты разбила мою игрушечную лошадь? — Ты толкнул меня с качелей. — Ты первая начала. — Мне было пять лет. — А мне семь. Дети жестоки. — Он снова улыбнулся, на этот раз холоднее. — Но мы теперь взрослые. И я предлагаю вам войти. Не как врагам. Как зрителям. — Мы не зрители, — сказала Лиза. — Все зрители. Просто некоторые ещё не знают об этом. Он развернулся и зашагал к дверям театра. Охранники расступились, пропуская группу. Артур переглянулся с Дженни. Она едва заметно кивнула. Они вошли. Вестибюль театра был огромным. Пол — чёрный мрамор с золотыми прожилками, стены обиты тёмно-красным бархатом, потолок расписан сценами из опер и балетов — боги, герои, танцующие нимфы. Хрустальная люстра свисала с центрального купола, и её свет преломлялся в тысяче подвесок, разбрасывая по стенам радужные блики. Пахло позолотой, старым деревом и тем же сладковатым запахом, который Артур чувствовал снаружи. Здесь он был гуще — оседал на языке, как сироп. — Впечатляет? — спросил Кристиан, остановившись у лестницы. — Как декорация, — сказала Лиза. — Вся жизнь — декорация, девочка с блокнотом. Просто некоторые сцены короче других. Он повёл их по коридору. Стены здесь были увешаны афишами — старыми, в рамах, с выцветшими буквами. «Травиата», 1923. «Кармен», 1931. «Фауст», 1947. И дальше, без названий, только даты. «1952». «1961». «1973». Как будто театр перестал играть оперы и начал играть что-то другое. — Что это за представления? — спросила Дженни. — Закрытые показы, — ответил Кристиан, не оборачиваясь. — Для избранной публики. — И что на них показывают? — Не что. Кого. Артур почувствовал, как холод пробежал по позвоночнику. Не от слов — от того, как Кристиан их произнёс. С гордостью. Как будто он был соавтором. Из бокового коридора выскользнула тень. Артур вздрогнул, но тут же понял: это Изабель. Она была в тёмном платье, с бледным лицом и красными от недосыпа глазами. Она встала за спиной Кристиана, и тот не заметил её — точнее, не обратил внимания. — Брат, — сказала она тихо. Кристиан обернулся. Его улыбка стала чуть менее широкой. — Изабель. Мать тебя искала. — Я была в библиотеке. — Она посмотрела на Дженни, и в её взгляде мелькнуло что-то — предупреждение. — Я провожу их дальше. Мать велела. — Мать велела мне. — Она передумала. Кристиан прищурился. Артур видел, как его пальцы сжались в кулак, но он не стал спорить — не здесь, не сейчас. — Как хочешь. — Он отступил в сторону, пропуская Изабель вперёд. — Только не жалуйся потом, что я тебя не предупреждал. — О чём? — спросила Изабель. — О том, что гости могут оказаться не такими милыми, какими кажутся. Он развернулся и ушёл обратно к вестибюлю. Охранники последовали за ним — синхронно, бесшумно, как призраки. Изабель выдохнула. Артур только сейчас заметил, что она не дышала всё это время. — Идёмте, — прошептала она. — Быстро. Мать не знает, что вы здесь так рано. Кристиан позвонит ей через пять минут. У нас есть время, чтобы кое-что вам показать. — Что именно? — спросила Дженни. — Галерею. Изабель повела их вверх по боковой лестнице, узкой и тёмной — не для публики, для персонала. Ступени скрипели под ногами. Пахло пылью и старым деревом. На втором этаже она толкнула неприметную дверь, и они вошли в длинный коридор. Стены здесь были увешаны портретами. Это не было похоже на картинную галерею. Это было похоже на музей восковых фигур, только вместо фигур — холсты. Десятки портретов, в тяжёлых золотых рамах, с табличками под каждым. Имена. Даты. И странные, неестественные выражения лиц. — Это они, — прошептала Дженни. — Жертвы Маэстро. Артур шёл вдоль стены, вглядываясь в лица. Мужчина с застывшим криком. Женщина, чьи глаза были наполнены слезами, а рот растянут в улыбке. Ребёнок, который смеялся, но смех был беззвучным, как на немом кино. Каждый портрет был окном в последний момент — момент, когда Маэстро забрал у них что-то и запер здесь. От холстов тянуло холодом, как от открытой могилы. — Они живые, — прошептала Лиза. Она стояла перед портретом молодого человека в военной форме, и её пальцы дрожали, не касаясь холста. — Не в смысле — живые, а... они дышат. Смотрите. Артур подошёл ближе. На холсте, под слоем краски, что-то двигалось. Мышца на щеке солдата дёрнулась — едва заметно, но отчётливо. Ресницы женщины на соседнем портрете дрогнули. Губы ребёнка приоткрылись, будто он пытался что-то сказать, но не мог. — Это не портреты, — сказала Изабель. — Это тюрьмы. Маэстро забирает момент — самый сильный, самый яркий, — и запирает его в холсте. А сам... питается этим. — Чем именно? — спросил Макс. — Эмоцией. Болью. Стыдом. Чем угодно, что человек чувствует в этот момент. Чем сильнее чувство, тем дольше оно... хранится. Дженни остановилась перед большим портретом в центре стены. Артур подошёл к ней и замер. Это был Джулиан Фэрфакс. Он был изображён сидящим в том же кресле, в котором они видели его вчера. Но на портрете его лицо не было пустым. По его щеке текла слеза — одна-единственная, застывшая на полпути. И глаза... Они были живыми. Они смотрели с холста с такой тоской, что у Артура перехватило дыхание. — Здесь то, что он потерял, — сказала Изабель. — Всё, что он чувствовал. Любовь, страх, надежду. Маэстро выпил его, а остальное запер здесь. Отец... он ещё там. Где-то внутри. Дженни протянула руку и коснулась холста. Пальцы легли на нарисованную слезу, и на секунду Артуру показалось, что портрет ожил — краски стали ярче, мышцы лица дёрнулись, и слеза, кажется, поползла вниз ещё на миллиметр. От холста пошло тепло — слабое, как дыхание. — Я верну тебя, — прошептала Дженни. — Я верну всех. Изабель тронула её за плечо. — Нам нужно идти. Кристиан уже наверняка позвонил матери. Они двинулись дальше по коридору. Артур заметил в конце стены пустую раму — без холста, только табличка. Он подошёл ближе. Надпись гласила: «Кристиан Фэрфакс. Место зарезервировано». — Это для него, — сказала Изабель. — Маэстро готовит место. Кристиан хочет занять его добровольно. — Зачем? — Потому что он думает, что это сделает его бессмертным. Что он станет частью чего-то великого. Мать ему это внушила. — Изабель сжала губы. — Он не понимает, что станет просто едой. Артур посмотрел на пустую раму. Она была точно такого же размера, как остальные. Золотая, с витыми узорами по краям. Ждала. — Не станет, — сказал он. — Ты не сможешь его переубедить. — Я знаю. Но я могу остановить Маэстро до того, как рама заполнится. Изабель посмотрела на него. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Просто кивнула. — Я вам помогу. Всем, что у меня есть. Она повела их обратно к лестнице, и они спустились в вестибюль. Кристиан ждал их там, прислонившись к колонне. Его улыбка была на месте, но в глазах горело что-то новое. Подозрение. — Долго же вы, — сказал он. — Надеюсь, сестра не утомила вас рассказами о семейных тайнах? — Мы просто смотрели архитектуру, — сказала Дженни. — Конечно. — Он отлепился от колонны. — А теперь вам пора. Мать ждёт вас на представлении. Через три дня. Не опаздывайте. — Не опоздаем, — сказал Артур. Они вышли на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, и Артур вдохнул полной грудью — воздух здесь был чистым, без сладковатого привкуса. Двери театра закрылись за ними с глухим стуком. — Три дня, — сказал Макс, когда они отошли на безопасное расстояние. — У нас три дня. — У нас есть план, — сказала Дженни. — Подземный ход. Кулон. Кинжал. Круги Лизы. Мы справимся. — А если нет? Дженни посмотрела на театр. Неоновая вывеска всё ещё мигала — «P»-«L»-«A»-«C»-«E». Дворец. Место. — Тогда мы хотя бы попытаемся, — сказала она. — Это больше, чем делал кто-либо до нас. Они пошли по пустой улице, и их шаги эхом отражались от мокрого асфальта. Где-то вдалеке завыла сирена. Чикаго жил своей ночной жизнью — шумный, равнодушный, не подозревающий о том, что прячется за мраморными колоннами театра «Палас». Но Артур знал. И через три дня он вернётся. С кинжалом. С друзьями. С решимостью, которая горела в груди, как холодное пламя.