«Код души»

«В эти мгновения стирается всё: и гордость, и все земные законы. Остаётся лишь тихая, исступленная мольба, обращённая в пустоту — к звёздам, к ветру, к самому сердцу вселенной. Готов отдать всё, что имею, и даже то, чего нет. Готов принять любую боль, пройти любое пламя, лечь в холодную землю вместо него. Лишь бы только его грудь дышала ровно, а глаза оставались живыми и счастливыми. Лишь бы он жил.»

*** Мир для Олега не просто изменился — он схлопнулся, превратился в оглушительный, безвоздушный вакуум, где единственной реальностью была неровная тряска машины, подпрыгивающей на кочках, и неподвижная, чужая рука Саши в его ладонях. Холодная. Неживая. Парень не слышал ни воя сирены машины, вывозившей их из ада на сверкающие, безразличные проспекты, ни сухих, отточенных фраз медиков, перебрасывавшихся цифрами и терминами, будто кодами с другой планеты. В ушах стоял оглушительный, всесокрушающий грохот собственного сердца, выбивавшего отчаянный, животный ритм на барабанах его висков. Глухой, первобытный, молитвенный набат: «Живи. Живи. Живи». Ему было так страшно, что это переставало быть просто чувством, эмоцией. Это стало физическим состоянием, новой тюрьмой для тела. Леденящий холод, начавшийся где-то глубоко в животе и теперь пульсировавший волнами, расходился по всему телу, сковывая мышцы, замораживая кровь в жилах. Появилась какая-то свинцовая тяжесть в конечностях, будто к ним приковали невидимые гири, делая каждый вздох, каждое движение мучительным усилием. В лёгких стоял вакуум — он задыхался, но не от нехватки воздуха, а от невыносимой тяжести ужаса, давившего на грудь, выкачивавшего из него жизнь, чтобы заполнить всё этой всепоглощающей субстанцией страха. Его любимый человек. Его брат. Его солнышко, которое еще недавно сияло беззаботным смехом, которое он не так давно держал в объятиях, смеясь над какой-то глупостью, — сейчас угасал на глазах. Олег физически чувствовал, как сама жизнь, материальная и хрупкая, тёплая и упрямая, медленно, неумолимо сочится сквозь пальцы, утекает в никуда. И он, сжав эти самые пальцы до хруста, ничего не мог сделать, чтобы удержать её, перекрыть эту роковую течь. Саша лежал без движения, его лицо под прозрачным куполом кислородной маски было мертвенно-бледным, почти восковым, неестественно гладким. Глаза сомкнуты, как у спящего, но это был не сон. Это была бездна. Это было небытие, заглянувшее в него пустотой. Врачи торопливо, почти грубо, с мерзким шелестом разрезали тёмную ткань куртки, обнажая искалеченное, изуродованное плечо. Круглая, зияющая, кощунственная дыра, из которой медленно, лениво сочилась алая жижа, казалась самым ужасным, самым чуждым пятном во вселенной. Пятном на знакомом до миллиметра, до каждой родинки теле. Медсестра быстрыми, бездушными движениями обрабатывала рану, накладывала давящую повязку, и белый бинт тут же предательски темнел, впитывая в себя жизнь. В воздухе висел едкий, химический запах антисептика, который пытался, но не мог перебить густой, медный, сладковатый запах крови — запах смерти, которую чувствуешь на языке. Олег даже не ощущал, как по его собственным щекам, вымазанным в крови Саши, катятся горячие, солёные слёзы. Они текли сами по себе, как дождь по стеклу. Он был пустой, разбитой оболочкой, сосудом, наполненным до краёв лишь одной субстанцией — вселенским, животным ужасом. Из этой оболочки с трудом, клочьями, вытягивали ответы: «Кем вы приходитесь пострадавшему?.. Группа крови?.. Возраст?..» Его голос звучал чужим, механическим, слова выдирались из самых потаённых, автоматических глубин памяти, не задевая сознания. И вот резкая тряска прекратилась. Наступила оглушительная тишина, страшнее любого грохота. Распахнулись двери, и Сашу, как груз, выкатили из машины. Персонал, обхватив бортики каталки, ринулся вглубь этого нового, стерильного ада, и Олег, повинуясь инстинкту, бросился за ними. Мир сузился до спины врача, до колёс каталки, до пятен крови. Холодный, бездушный свет неоновых ламп резал глаза. Звук топота по кафелю отдавался эхом в пустом черепе. Движения персонала были отточенными, быстрыми, идеальными и абсолютно лишёнными души — слаженный механизм, в котором не было места для его боли. — Реанимация, готовьте операционную! Огнестрел! — пронеслось как приговор. Олег, не отдавая себе отчёта, инстинктивно ринулся за катящейся каталкой. Персонал подбежал к огромным, безликим дверям, за которыми решалась вся его вселенная. И тут он, захлебнувшись отчаянием, схватил холодную, безвольную руку брата. — Нет… Пожалуйста, можно я с ним? — собственный голос был хриплым, разбитым, полным детской, беспомощной мольбы. Это был голос того маленького мальчика, который боялся темноты и звал брата. — Пожалуйста, прошу вас… я не буду мешать… Медсестра, бегущая впереди, попыталась мягко, но с железной решимостью разомкнуть его пальцы. — Отпустите его, пожалуйста. Вы ему не помогаете, мы не можем вас пропустить, ему срочно нужна помощь. Но Олег не слышал слов. Он видел только, как увозят часть его самого – его душу, его прошлое и будущее. Он вцепился мёртвой хваткой, будто пальцы приросли к этой холодной коже. — Я прошу вас… — это был уже не крик, а стон, предсмертный хрип. И тут чья-то сильная, грубая, безразличная рука железной хваткой схватила его за запястье с такой нечеловеческой силой, что кости затрещали от пронзительной боли, и отшвырнула его руку прочь, как назойливую муху. Это был санитар, суровое, каменное лицо которого не выражало ничего, кроме холодной необходимости выполнить приказ. Ни злобы, ни сострадания — просто функция. — Не мешай работать! Медсестра, исчезая за дверью, на ходу крикнула молодому парню в белом халате: — Брат пострадавшего на тебе! Персонал с каталкой рванул дальше и скрылся за огромными дверями, стук которых прозвучал как удар грома. Олег замер, уставившись на бездушный, полированный металл, отражавший его собственное, искажённое болью лицо. И вдруг его ноги, эти предательские столбы из ваты, подкосились. Не было больше сил ни на что. Абсолютно. Он начал медленно, почти плавно, как в тягучем кошмаре, оседать на холодный, кафельный, безупречно чистый пол. Колени подогнулись, он сидел в пятнах крови Саши, которая уже начинала темнеть и засыхать на его коже уродливыми, ржавыми разводами — клеймом, штампами горя. Руки тряслись с такой неконтролируемой силой, что он не мог их сжать; они жили своей собственной, панической жизнью. Шепс-младший даже не почувствовал прикосновения тех ладоней, которые осторожно обхватили его плечи. Однако сквозь сплошной, оглушительный вой сирены в собственной голове до него донёсся голос, словно доходящий сквозь толщу воды, глухой и бесконечно далёкий: — Пойдёмте, присядем. Пойдёмте… Ему так будет лучше. Поверьте мне. Олег медленно, преодолевая невыносимую, вселенскую тяжесть, перевёл взгляд, словно поворачивая ржавые шестеренки в собственной голове. Перед ним стоял тот самый юноша с усталыми, покрасневшими глазами, но в них теперь читалось нечто большее — бездонное, тихое сочувствие. Глаза Олега, красные, опухшие и мокрые от непрекращающихся, неосознанных слёз, встретились с его взглядом. И в этой точке он понял. Окончательно и бесповоротно. Понял, что больше ничего не может сделать. Ничего. Саше и вправду так будет лучше. Без него. Он — лишь помеха. Олег глухо, безнадёжно всхлипнул, и его пальцы, холодные и липкие от запёкшейся крови, слабо, почти безжизненно сомкнулись вокруг протянутой руки парня, как тонущий хватается за последнюю, хрупкую соломинку. Медиум позволил поднять себя, позволил себе опереться на чужое, но неожиданно крепкое и устойчивое плечо. И, пошатываясь, плетясь, как глубокий старик, пошёл к ряду холодных пластиковых кресел в зоне ожидания. Каждый шаг отдавался гулким, пустотным эхом в бездне его существа. В душе всё разрывалось на части, сплетаясь в один сплошной, невыносимый, колючий клубок. Страх — острый и леденящий, как лезвие во внутренностях, сковывающий каждую клеточку, парализующий волю и разум. Он сковал позвоночник стальным прутом и шептал на ухо самое ужасное. Боль — не физическая, а та, что разрывает душу. Боль от потери, от абсолютной, унизительной беспомощности, от вида засохшей крови на своих руках — крови самого дорогого человека. Это была боль, от которой хотелось выть, кричать, разорвать себя на части. Безысходность — давящее, тяжёлое, как свинцовый туман, знание, что он ничего не может изменить. Олег был песчинкой, затерянной в жерновах бездушной системы, игрушкой в руках безжалостной судьбы. Паника — слепая, всепоглощающая, дикая. Она билась в висках, стучала в грудь, требовала действия, но все выходы были заперты, и она превращалась в тихий, безумный шепоток, рисующий самые страшные картины исхода. Олег не понимал ничего. Мир потерял все краски, все формы, все смыслы, рассыпался на атомы и смешался в серую, безразличную муть. Осталась только та самая дверь — огромная, бездушная, немое воплощение рока. За ней решалась собственная жизнь. Парень в белом халате куда-то отошёл, но Олег этого даже не заметил. Сознание было заперто в тесной клетке из четырёх стен: дверь в реанимацию, тикающие часы, пятна на руках и бесконечная кинолента ужаса, прокручивающаяся перед глазами. Он не видел, не слышал ничего вокруг, пока в поле его суженного, мутного зрения не возникла рука с пластиковым стаканчиком воды. — Попейте, — тихо сказал парень, возвращаясь и мягко вкладывая холодный стакан в дрожащие пальцы. Прикосновение к чему-то реальному, вещественному, слегка выдернуло Олега из оцепенения. Он машинально сжал стакан, но мыслями был там, на мрачном кладбище, за несколько часов до кошмара. В голове, словно на повреждённой записи, заевшей на самом страшном моменте, звучал сдавленный, хриплый голос Саши. — «Сначала... шёпот. Много голосов. Шепелявые, сбивчивые... Потом... слово: "Беги!" Ясно. Как ножом по стеклу. Потом... дыхание. Холодное. Прямо у щеки. Запах... сырости. Старых книг. Крови. Горло сдавило... Дышать не мог...» Олег пытался обдумать это, собрать разрозненные куски в логичную картину, но мысли, будто спотыкаясь друг о друга, рассыпались в прах. Они плясали, метались и сбивались в кучу, не в силах выстроиться в порядок. — «Потом... слово "Ключ". И... видение. Мужчина. Глаза близко. Тёмные и длинные волосы. Улыбка... дьявольская. И... пистолет. Труп на земле. Кровь. Тот сон, Олеж... Выстрел. Я... я думал, это про тебя. Боялся... не успеть.» Саша видел выстрел. Видел какого-то мужчину. Он предупреждал его. Как же всё запутано… Что за "ключ"? Что за голоса? — Попейте воды, — фраза, произнесённая уже, кажется, в третий раз, наконец донеслась до его сознания. Олег кивнул, невидящим взглядом уставившись на стакан. Его руки тряслись с такой дикой, неконтролируемой силой, что вода хлестала через край, обжигающе холодными каплями падая на колени. Он сделал неловкое движение, пытаясь поднести стакан ко рту, но даже не смог точно попасть им в губы. Вода расплескалась по подбородку, смешалась со слезами и кровью. Парень, видя это, мягко и ненавязчиво предложил: — Может, вам дать лёгкое успокоительное? Вас сильно трясёт. Это от шока. Олег с силой потёр лицо ладонью, ещё больше размазывая по коже ужасные, бурые разводы. Круги под глазами, следы слёз, кровь — он был похож на измождённого, загнанного зверя. — Черт… Нет, нет. Не нужно, — пробормотал автоматически, заставляя себя думать. Но мысли не слушались. — Хотя, да… давайте. Только сейчас его взгляд сфокусировался на маленькой белой бумажной чашечке в другой руке парня, где лежала одна-единственная, невзрачная таблетка. — Это лёгкое успокоительное, не беспокойтесь, — тихо, почти шёпотом, произнёс медбрат. — Хотя бы тремор снимет немного. Вам будет чуть легче. Олег с трудом принял чашечку. Пальцы дрожали так, что он едва не уронил её. Собрав всю волю в кулак, опрокинул таблетку в рот и, с жадностью, снова расплескав воду, сделал несколько глотков. Лекарство прошло по горлу горьковатой пылью. — Вам нужно помыть руки и умыться, — осторожно посоветовал медбрат.  Олег посмотрел на свои руки. Они продолжали мелко и часто дрожать, а в глазах от слёз и напряжения всё плыло, но он всё же различал те самые тёмные, ржавые разводы — засохшую жизнь Саши. Однако он молча кивнул и, преодолевая свинцовую тяжесть в ногах, поднялся. Парень жестом указал направление, и Шепс, пошатываясь, двинулся туда, как автомат. Он нашёл умывальник в безлюдной уборной и с силой, до хруста в костяшках, открутил кран. Вода хлынула мощной струёй, тёплой и живой. Олег резко повернул ручку в сторону синего цвета, и вода стала ледяной, почти обжигающей холодом. Парень набрал полные ладони и с силой, с отчаянием, хлестнул себе в лицо. Ещё раз. И ещё. Ледяные, шокирующие потоки обрушились на него, заставляя тело вздрагивать, но проясняя сознание на доли секунды. Он с силой тер кожу, пытаясь стереть, содрать эти ужасные красные карты своей вины. Мокрые пряди волос прилипли ко лбу и вискам, вода ручьями стекала за воротник, противными, холодными змейками ползая по спине и груди. Но это отрезвляло. Это было хоть какое-то чувство, кроме всепоглощающего ужаса. — «Саша… он сейчас там. Один». Снова горсть ледяной воды в лицо. — «Лежит на холодном столе с пулей внутри, и его разрезает чей-то бездушный нож». Олег тёр дрожащими, покрасневшими пальцами кожу на ладонях, пытаясь вывести въевшуюся кровь, сдирая её чуть ли не до царапин. — «И всё из-за меня. Он видел это во сне, в видении. Это было для меня. На его месте должен быть я!» Мысли проносились в голове оглушительными, ясными ударами. — «Я должен быть там. Я!» — Лишь бы он был жив, — прошептал Олег в мокрое, искажённое гримасой страданий отражение в зеркале. — Пожалуйста, Господи. Пожалуйста! Я никогда ни о чём не просил, но, пожалуйста, пусть он будет жив. Забери всё, что угодно. Только пусть он будет жив. Ноги снова подкашивались, предательски слабея. Олег вышел из уборной в коридор практически весь мокрый: рукава, воротник, волосы. После таблетки и правда будто становилось чуть лучше — адская дрожь в руках поутихла, сменившись глубокой, пронизывающей внутренней дрожью. Но буря в груди не стихала, она лишь ушла глубже, стала тише и оттого, возможно, страшнее. Дико хотелось прорваться сквозь эти двери, обнять Сашу, почувствовать его тепло, чтобы он открыл глаза и сказал своим обычным, беззаботным тоном, как в детстве: «Все хорошо, Олежик. Успокойся. Это просто царапина». Мимо него проплывали какие-то размытые лица, мелькали люди в белых халатах. Кажется, кто-то из посетителей даже на мгновение задержал на нём взгляд, возможно, с желанием сделать селфи, но увидев его мокрое, искажённое болью лицо, тут же поспешил отвернуться. Олег видел всё, словно сквозь толстое, мутное стекло. Он вернулся к своему креслу и снова рухнул на него. Зажал ладонью рот, чтобы не закричать, не застонать, не разрыдаться навзрыд. И внутри, как мантру, как единственную нить, связывающую его с миром, повторял одну-единственную, отчаянную мысль, обращённую ко всем силам вселенной: — «Пожалуйста. Пожалуйста, будь жив». *** Тишина в квартире стала звенящей, густой и невыносимой. Она давила на барабанные перепонки, и с каждой минутой это молчание становилось всё более кричащим. Максим не находил себе места. Что-то было не так. Слишком долго. Нестерпимо долго. Он метался по кабинету, как раненый зверь в клетке. Его тень, вытянутая и беспокойная, прыгала по стенам в свете одинокой лампы. В голове стучала одна и та же навязчивая, парализующая мысль: «Александр и Олег... Они должны были вернуться ещё час назад. Или уже два?».  Время потеряло свою линейность, растянулось в липкую, тягучую паутину тревоги. Максим снова схватил телефон. Палец, привыкший к движению, сам нашёл иконку вызова Саши. Прижимая холодный корпус трубки к уху так сильно, что хрустела кость, он зажмурился, слушая монотонные, леденящие душу гудки. Ту-уу... Ту-уу... Каждый гудок отдавался эхом в пустоте его страха. Парень представлял, как телефон вибрирует где-то в кармане Сашиной куртки, освещая бледным светом темноту, в которой они с братом, возможно, находятся. — Ну, возьми трубку... Ну, пожалуйста, — шептал он в такт гудкам, почти с молитвой. Но в ответ — лишь щелчок и мёртвая, безжизненная тишина, разрываемая голосом автоответчика. Максим с силой швырнул телефон на диван. Прошёлся по комнате, сжал кулаки, потом снова схватил аппарат и принялся названивать снова и снова, с маниакальным упорством обречённого. — Что случилось? — голос прозвучал хрипло, обращаясь к безмолвным стенам. — Александр... что с вами? Где вы? Он нервно, почти болезненно провёл рукой по волосам, взъерошивая их, чувствуя, как по спине бегут мурашки леденящего страха. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Картины, одна ужаснее другой, проносились в воображении. ДТП. Нападение. Они лежат где-то в темном переулке...  «Вдруг их уже убили?» — мысль ударила, как обухом по голове, заставив сглотнуть ком в горле и с силой укусить большой палец, пытаясь физической болью заглушить панику, разрывающую изнутри. Максим кусал его до боли, до красноты, чувствуя вкус собственной кожи, но это не помогало. Тревога была сильнее. Она заполняла всё его существо, вытесняя воздух из лёгких, заставляя сердце биться неровно и часто. Парень подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло, вглядываясь в ночь, в сверкающие огни города, который вдруг стал казаться чужим и враждебным. Где-то там были они. Или их уже не было? Он смотрел на проезжающие внизу машины, выискивая взглядом знакомый силуэт, но видел лишь чужие, безразличные огни. — Что делать? — прошептал Максим, голос сорвался. — Где вас искать? Беспомощность сковала по рукам и ногам. Он чувствовал, что с братьями случилось что-то страшное, что-то непоправимое. Парень чувствовал это нутром, каждой клеткой своего тела, которое било тревогу. Но что делать? Куда бежать? Кому звонить? В голове был полный, оглушительный хаос. Он снова принялся ходить из угла в угол, из комнаты в комнату; шаги были громкими, нервными, бесцельными. Каждая секунда тикала в такт учащённому сердцебиению, отмеряя вечность в аду неизвестности. Максим застыл посреди комнаты, сжимая виски пальцами, пытаясь выдавить из себя решение, идею, любую зацепку. Но было только тиканье часов на стене, давящая тишина квартиры и всепоглощающий, животный страх за тех, от кого теперь зависела и его жизнь. *** Олег не знал, сколько он просидел на этом холодном пластиковом кресле. Время перестало существовать, расплылось, как мир за окном в дождливую погоду. Парень провалился куда-то глубоко, в самую гущу воспоминаний, и все они были о Саше: о смехе, который звенел, как колокольчик; о глупых шутках в три часа ночи; о тепле его плеча, всегда такого надёжного и близкого. Он купался в этих воспоминаниях, как в тёплой воде, пытаясь сбежать от ледяной реальности, и так и не заметил, как к нему подошёл человек в зелёном хирургическом халате. Мужчина остановился рядом, уверенный, солидный. Его лицо, испещрённое морщинами усталости и концентрации, казалось высеченным из камня, но в глазах, серьёзных и всевидящих, читалась бездна опыта. Он молча постоял секунду-другую, позволяя Олегу вернуться из прошлого в настоящее. — Олег Шепс? — голос у врача был низким, спокойным, без суеты. Олег медленно, будто преодолевая невыносимую тяжесть, поднял на него взгляд. Глаза были пустыми, выжженными. — Да? — прозвучало как скрип ржавой двери. — Здравствуйте. Я Игорь Васильевич. Хирург, который оперировал вашего брата, — представился врач, слегка вздохнув, как бы сбрасывая с плеч груз только что законченной битвы. Олег замер, не дыша, весь превратившись в слух. Он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть хрупкий момент, от которого зависело всё. — Операция прошла успешно, — произнёс Игорь Васильевич, и эти слова прозвучали для Олега как божественный гимн. — Состояние пациента в настоящее время стабильное, тяжести не представляет. Из груди медиума вырвался глухой, сдавленный звук – не то стон, не то рыдание облегчения. Парень снова провёл ладонями по лицу, чувствуя, как дрожь, которую он уже перестал замечать, понемногу начинает отпускать. — Давайте расскажу подробнее, главное, не переживайте, — продолжил врач, и в его голосе появились мягкие, почти отеческие нотки. — Пуля была успешно извлечена. Мы остановили кровотечение, тщательно обработали рану. Костные структуры — ключица, лопатка — не затронуты. Крупные сосуды и нервы не повреждены, что является очень хорошим признаком и значительно ускорит восстановление. Олег слушал, ловя каждое слово, впитывая его, как иссохшая земля — воду. Он кивал, не в силах вымолвить и слова; глаза, еще недавно пустые, теперь были полны немого вопроса. — Сейчас пациента перевели в отделение реанимации, — пояснил хирург, предвосхищая следующий вопрос. — Это стандартная практика после таких операций для обеспечения максимального контроля за его состоянием в первые, самые важные сутки. Давление и работа сердца стабильны. Мы проводим обезболивающую и антибактериальную терапию. Угрозы для жизни в настоящее время нет. Прогноз благоприятный. — Когда… когда я смогу его увидеть? — наконец выдавил из себя Олег, и его голос был хриплым от пересохшего горла и сдерживаемых эмоций. — Если в течение ближайших суток всё будет оставаться в таком же стабильном состоянии, как сейчас, мы планируем перевести его в обычную палату. Но вам нужно быть готовым к тому, что курс лечения и восстановление займут несколько недель, — врач говорил чётко и по делу, но без холодности. — Сейчас… да, на пять минуток можно. Он под наркозом, не ждите ответной реакции. Но можете посидеть с ним. Олег снова кивнул, но это был не кивок согласия. Это было движение человека, который из последних сил пытается удержать хрупкое равновесие. Понимание правил больницы вытеснялось более непреложным законом — законом невероятно прочной связи, которая связала их души в единый узел. Он чувствовал её сейчас как натянутую струну, вибрирующую в самой глубине его существа. Тонкую, как паутина, но прочную, как стальной трос. Она тянулась из его груди туда, за двери, к Саше. И она была натянута до предела, готовая лопнуть от малейшего неверного движения. Это было необъяснимо, иррационально, но для Олега это было единственной реальностью, более осязаемой, чем пол под ногами. Если он уйдёт далеко, эта струна порвётся. И медиум знал — не думал, а именно знал — что это убьет их обоих. Вернее, он, может, и выживет, но Саша… Саша и так висит на волоске. Его жизнь, такая хрупкая после операции, держится на этой нити, на этой связи. Олег чувствовал её слабое, едва заметное мерцание — как эхо дыхания брата в своей собственной груди. Он и так уже был слишком далеко от него. Эти стены, эти коридоры — уже непозволительная дистанция. Выйти за пределы больницы — всё. Конец. Парень физически ощущал, как собственное сердце сжимается от паники, едва он мысленно представляет себя на улице. Что же будет с Сашей, который слабее в десятки раз? — Я могу как-то остаться? — выдохнул Олег, в голосе звучала не мольба, а отчаяние загнанного в угол зверя. — Вы понимаете… Я… я с ума сойду… Медиум посмотрел на хирурга не как на начальство, а как на равного, пытаясь донести правду, которую видел только он. Глаза выдавали неподдельный, животный ужас. Игорь Васильевич внимательно, почти пристально посмотрел на парня. Он видел не истерику, не каприз, а глубочайшую, неподдельную уверенность, граничащую с исступлением. Врач вздохнул. Он видел многое, но такое… Мужчина списал это на шок, на братскую любовь, принявшую такие крайние формы. — Правила есть правила, — сказал твёрдо, но без прежней жесткости. — Остаться здесь на ночь я не могу вам позволить. Но… пять минут сейчас, это то, что я могу вам дать. Иногда и этого достаточно. Потом добавил торопливо:  — Не волнуйтесь так, — в голосе прозвучала попытка успокоить. — С ним всё в порядке. Ваш брат — крепкий взрослый мужчина. Он перенёс операцию хорошо. Всё нормализуется. Но Олег лишь молча смотрел на него, и его взгляд говорил красноречивее любых слов: «Вы говорите о теле, а я говорю о душе. Вы не чувствуете того, что чувствую я». Шепс понял, что это максимум. Пять минут, чтобы укрепить связь, чтобы убедиться, что любимый держится, чтобы собственное сердце перестало бешено колотиться от паники предстоящей разлуки. Это был глоток воздуха перед нырянием в бездну ночи. — Тогда проводите меня, — тихо, почти беззвучно попросил Олег. — Пожалуйста. Сейчас. Врач выдержал паузу, потом слегка вздохнул и повернулся, сделав легкий знак рукой тому самому медбрату, который неотступно находился рядом. — Андрей, — позвал он. — Выдай молодому человеку халат, бахилы и проводи к брату. И прежде чем врач успел повторить своё условие, Олег, уже отходя, бросил через плечо: — Пять минут. Я помню. Он пошёл быстро, почти бесшумно, словно боясь своим шагом порвать ту самую невидимую нить. Шепс не обгонял медбрата, а шёл рядом, в надежде, что за дверью его ждет не тишина, а тихое, ровное дыхание второй половины его души. *** Халат шуршал при каждом движении, а бахилы скользили по глянцевому полу, когда Олег заходил в палату реанимации. Воздух был наполнен стерильной прохладой и тихим, мерным писком аппаратуры. Но всё это было фоном. Главное, что он чувствовал, – это связь. Она не просто существовала; она пульсировала в нём, как вторая, более тревожная кровеносная система. Это было физическое ощущение — тугая, невидимая нить, натянутая между его грудью и Сашей, лежащим на кровати. Он чувствовал душой другую душу, но она была похожа на трепетную, испуганную птичку в клетке, бьющуюся о прутья наркоза и боли. Парень прикрыл дверь с таким благоговением, будто боялся потревожить не сон, а саму жизнь, балансирующую на острие. И тогда он увидел. Голова закружилась. Саша выглядел хрупким, почти разобранным существом. Он лежал на спине, его верхняя часть тела была приподнята. Из-под лёгкой простыни торчали трубки. Рука, та самая, с перевязанным, забинтованным до локтя плечом, лежала на специальной подушке, зафиксированная в неподвижном положении. К пальцам был прикреплён датчик пульсоксиметра, мерцающий красным светом. К грудной клетке вели провода ЭКГ, а на лице всё ещё была кислородная маска, из-под которой с шипением выходил воздух. Он был бледен, как бумага, и казался невероятно худым и беззащитным под белыми простынями. В памяти Олега, как ножом, прорезалась фраза, сказанная всего несколько часов назад, но будто в другом мире: «Отдохну и буду как новенький».  Горькая, едкая волна подкатила к горлу. — «Не так», — пронеслось в голове. — «Всё не так, дурак. Сдержи это обещание, родной. Сдержи». Олег подошёл к кровати, замер, боясь дышать. Медленно, с бесконечной осторожностью, положил ладонь Саше на лоб, ощутив под кожей прохладу и тонкое биение жизни. — Сашенька… дурак ты, — голос сорвался на шёпот, густой от слёз. — Я должен быть на твоём месте. Стреляли в меня… зачем ты меня закрыл? Он кусал нижнюю губу, не прекращая, до боли, до хруста, и уже чувствовал на языке солоноватый привкус крови. Правой рукой погладил брата по спутанным волосам, склонился и, задержав дыхание, поцеловал его в лоб, в то место, где сходились тревожные морщинки. Слёзы, горячие и нестерпимые, снова скатились по щекам, оставляя на коже влажные дорожки. Парень выпрямился, смахнул их тыльной стороной ладони и осторожно, чтобы не задеть капельницу, обхватил прохладную, неподвижную руку брата. Рядом стояли, пищали и мигали холодные железные монстры, а Саша был таким маленьким и беззащитным. И Олег чувствовал себя еще беззащитнее — потерявшимся ребёнком, которого бросил самый главный в его жизни человек. Он будто остался один во всём огромном, враждебном мире. — Что мне делать, солнышко? — прошептал парень, сжимая пальцы Саши. — Я боюсь выйти даже за пределы больницы. Я боюсь оставить тебя. Приборы тихо пищали, вливая жизнь в его вену. — Я люблю тебя, Саш… — снова прошептал Олег, шмыгая носом и бессильно вытирая новые слёзы. В этот момент дверь тихо открылась, и в палату вошёл медбрат Андрей. — Зашёл сказать вам, что время истекло, — тихо произнёс он, подходя ближе. Олег, всё ещё не отпуская руку Саши, обернулся. Андрей посмотрел на мониторы, и его лицо внезапно выразило крайнее изумление. Он шагнул ближе, внимательно вглядываясь в цифры и графики, и нажал на кнопку вызова врача. Олег мгновенно повернулся к нему, тело напряглось. — Что с ним? Что с моим братом? Что-то не так? — медиум протараторил это практически скороговоркой, в глазах вспыхнула дикая паника. Но медбрат улыбался и отрицательно качал головой. — Нет… но это… это чудо… его показатели… они будто стали лучше! Стабильнее, увереннее! Олег приоткрыл рот в немом вопросе. И в этот момент рука Саши в его ладони слабо, едва заметно двинулась. Пальцы чуть сжались вокруг его пальцев. Лёгкое, почти призрачное давление. Как будто говорили: «Я тут, Олеж… всё хорошо, я с тобой». Оба, Олег и медбрат, мгновенно перевели взгляд на руку. Но… как? Саша и вправду не открывал глаз, дыхание оставалось ровным и глубоким под действием наркоза. Но пальцы, которые слабо сжали руку Олега, не разжимались. Парень почувствовал, как та самая связь, эта невидимая паутинка, будто наполнилась теплом и силой, а с ней, как эхо, крепчал и сам Саша. В палату стремительно вошел Игорь Васильевич. — Что случилось? Олег, вы почему ещё здесь? — голос был строгим. Андрей просто указал ему на мониторы. Лицо врача, обычно непроницаемое, внезапно побелело от изумления. — Что??? Но… как? Это невозможно! — он уставился на экраны, где кривые сердечного ритма выровнялись до почти идеальной синусоиды, насыщение крови кислородом поднялось почти до ста процентов, а частота дыхания и пульса пришла в абсолютную норму здорового, отдыхающего человека. — При таком ранении… после такой кровопотери… это… необъяснимо. Игорь перевел взгляд на Олега. Медиум примерно понимал, что происходит, и почему, но лишь быстро пожал плечами, строя максимально невинное и растерянное лицо. — Я… я не знаю. Я просто подошёл. Взял его за руку. Шепс-младший попытался убрать руку, как бы демонстрируя свою непричастность, но пальцы Саши снова слабо, но вполне ощутимо сжались, не желая отпускать. Олег в растерянности посмотрел на врача и поймал на себе точно такой же, абсолютно сбитый с толку взгляд. — Так, — врач вздохнул, пытаясь взять себя в руки. — Всё, на выход. Время посещений закончилось. А родственники могут оставаться только в некоторых случаях. Либо пациент – ребёнок, либо недееспособный, и ему требуется уход родственника. Всё, на выход. Олег попытался возразить: — Пожалуйста, Игорь Васильевич… Но Игорь Васильевич был непреклонен. Он решительно взял медиума под локоть и мягко, но настойчиво повёл к выходу. — Давайте, давайте. Не заставляйте меня применять физическую силу. Они уже почти подошли к двери, как вдруг Олег почувствовал резкое, жгучее ощущение на коже, будто символы, начертанные на ней, выжигали каленым железом. Он инстинктивно отодвинул рукав халата и увидел, что метки, обычно светящиеся мягким голубым светом, теперь были просто тусклыми, матово-синими рисунками, будто обычные, потускневшие от времени тату. Врач мельком взглянул на его руку. — У вас… парные татуировки, что ли? — он перевёл взгляд на Сашу, ища аналогичный рисунок на его руке. — Угу-у… — протянул Олег, понимая, что уходить сейчас — смерти подобно. Но врач снова взял его под руку и уже открыл дверь. И в этот самый момент мониторы залились тревожным, пронзительным писком. — Давление падает! Сатурация падает! — почти крикнул Андрей, бросаясь к аппаратуре. — Игорь Васильевич! Врач медленно, очень медленно перевёл взгляд с пищащих мониторов на Олега. В глазах читалась полная когнитивная дисфункция. Мужчина молча, с силой развернул Шепса, покрепче перехватил его руку и практически притащил обратно к кровати. Олег, не дыша, снова обхватил ладонь Саши. Писк мониторов стал затихать, тревожные красные цифры поползли вверх, выравниваясь до тех самых, идеальных показателей. Тишина снова воцарилась в палате, нарушаемая лишь ровным шипением кислорода и мерным писком. Врач посмотрел на Сашу. Олег посмотрел на медбрата. Медбрат – на врача. Все переглянулись. Игорь Васильевич открыл рот, чтобы что-то сказать, но ничего не смог произнести, кроме бессильного: — Я… не знаю. Не могу это прокомментировать. Никаких научных обоснований… Олег тоже стоял с совершенно растерянным и невинным видом, как будто всё это происходило с кем-то другим. — Пускай у пациента возьмут все необходимые анализы, — наконец выдавил из себя врач, обращаясь к Андрею. — Снимут показания с мониторов и предоставят мне полный отчёт. За последний час. До посещения брата и после. Медбрат кивнул и пошёл выполнять распоряжение. Игорь Васильевич тяжело вздохнул, посмотрел на кресло у кровати и кивнул на него Олегу. — Присаживайтесь. Я, конечно, не верил в ваше шоу… но теперь, кажется, начинаю верить. Ох уж мне эти экстрасенсы… или у меня уже крыша от этой работы едет, — мужчина устало потёр переносицу. — Ладно. Пойду оформлю вам разрешение на нахождение здесь. Проще так, чем с вами тут разбираться ещё. Олег смотрел на него, всё так же не отпуская руку Саши. — Доктор… я сам не понимаю, как это… — Откуда вам понимать, — фыркнул врач беззлобно. — Если даже я, с моим опытом, не знаю, что происходит. Так, ладно. Придут результаты анализов — я ещё раз всё перепроверю. Александра не тревожьте сильно. У него ещё наркоз. И в этот момент пальцы Саши снова слабо, но явно сжали руку Олега. Оба, Олег и врач, резко проследили за этим движением. — Дурдом… — прошептал Игорь Васильевич, качая головой. — Попросите у кого-нибудь, чтобы вам принесли чистые вещи. А, и вот… — он достал из кармана халата телефон Саши и протянул Олегу. — Там звонили раз сто. Я позже зайду. Врач поспешно удалился, оставив парня наедине с тихим писком мониторов, ровным дыханием брата и неразгаданной тайной, которая теплилась в месте, где его пальцы сжимали Сашины. Пароль от телефона Олег знал так же хорошо, как и от своего — это было одно из тех негласных правил между ними: никаких секретов. Лёгкое движение пальцем по экрану — и перед ним открылся мир брата, такой знакомый и вдруг показавшийся чужим за эти последние часы. Одной рукой парень подвинул кресло поближе к кровати, чтобы сидеть максимально близко и, поудобнее устроившись, заглянул в экран. Замер. Много. Очень много пропущенных вызовов. Все от одного и того же номера, подписанного коротким, но уже успевшим стать знакомым именем — «Максим». «Когда они успели обменяться номерами?» — мелькнула в голове едкая, колкая мысль. И следом за ней, нежданно-негаданно, щемящий укол ревности. Не злой, не собственнической, а горькой и растерянной: их мир был общим, закрытым. А теперь в него кто-то стучится. Олег посмотрел на Сашу, на бледную, испещрённую трубками и датчиками руку, лежащую в его ладони, склонился и с бесконечной нежностью, с чувством вины за мимолётную ревность, поцеловал прохладные пальцы. — Дурак, — прошептал беззлобно. Потом набрал номер Максима. Трубку взяли практически в ту же секунду, словно на том конце провода только и ждали этого звонка, не выпуская телефон из рук. — Алло?! — сразу же раздался встревоженный, громкий голос. — Александр, вы где? С вами что-то случилось? Олег поморщился, отодвинув телефон от уха. — Ой, тише, Максим… не ори, — собственный голос прозвучал хрипло и устало. — Это я, Олег. На той стороне на мгновение воцарилась тишина, затем Максим заговорил снова, уже тише и гораздо спокойнее, но в его интонации читалось всё то же напряжение. — Олег? Привет… Вы где? Медиум глубоко вздохнул, собираясь с силами, чтобы выговорить самое страшное: — Мы… мы в больнице. В трубке послышался резкий, испуганный вздох, почти свист. — В Сашу… выстрелили, — выдавил Олег, сжимая в своей ладони неподвижные пальцы брата и ища в них опору. Из трубки донёсся приглушённый стон. Максим буквально упал на диван. — Ч-что? Он… о-он…? — Он жив, если ты об этом! — резко выпалил Шепс, перебивая, не позволяя додумать самый страшный исход. Максим громко, с облегчением выдохнул. — Слава богам! Но… как это… Как это произошло? Так… ладно. Разговор не телефонный. Как он? Олег перевёл взгляд на Сашу. Ему показалось, что щёки брата уже не такие бледные, а губы обрели лёгкий, едва заметный розоватый оттенок. — Он… вроде как в порядке. По крайней мере, врачи так сказали. Только… — Вот и замечательно! — снова перебил Максим, но в его голосе прозвучала какая-то странная, не просто облегчённая, а почти торжественная нота. — Ты главное, от него не на шаг. Держись рядом. Вместе вы сильнее. Это важно. Медиум насторожился. Фраза прозвучала слишком уж осознанно. — Что?.. Что ты имеешь в виду? — Тоже не телефонный разговор, — уклончиво, почти шёпотом, ответил Максим. — Откопал я тут кое-что. Пока ждал вашего звонка. Ладно, — снова перешёл он на обычный тон. — Ладно, всё, — раздраженно прервал Олег, чувствуя, как усталость накатывает новой волной. — Короче, дело есть. Привези, пожалуйста, мои вещи. Он торопливо, стараясь не сбиться, объяснил, что и где лежит: в каком шкафу, на какой полке, какие именно штаны, футболку и толстовку нужно взять. Максим внимательно выслушал, повторил и сказал, что будет через пару часов. Олег сообщил адрес больницы, и парни коротко попрощались. Медиум кинул телефон на тумбочку неподалеку и снова, с безысходностью, потёр лицо ладонью. Кожа была сухой и горячей. — Господи… когда же это кончится? — тихо прошептал в звенящую тишину палаты, нарушаемую лишь мерным пиканьем аппаратуры. Парень чувствовал, как силы окончательно покидают его. Словно все адреналиновые запасы, все ресурсы организма были без остатка исчерпаны за этот бесконечный день. Он уронил голову на край кровати, рядом с рукой Саши, чувствуя под щекой шероховатость больничной простыни. Дыхание смешалось с ровным, механическим шипением кислородного аппарата. — Очнись скорее, Саш… пожалуйста, — шёпот стал едва слышным. — И будь здоров. Умоляю тебя. Он полежал так несколько мгновений, вдыхая знакомый, хоть и перебитый запахом антисептика, запах любимой кожи. Веки стали невыносимо тяжёлыми, мысли расплылись и утонули в пушистой, тёмной вате. Парень так и не заметил, как его дыхание стало глубоким и ровным, а пальцы, всё ещё сжимающие руку брата, окончательно расслабились, находя в этом прикосновении последнее пристанище перед тем, как погрузиться в поверхностный сон. Олегу снилось безмятежное озеро. Неглубокое, с водой невероятного, молочно-голубого оттенка, будто в него влили жидкий жемчуг и небесную лазурь. Они стояли с Сашей посреди этой тихой глади, по колено в тёплой, шелковистой воде, в объятиях друг друга, и не произнося ни слова. Небо над ними было нежно-голубым, почти белым, и отражалось в воде, стирая грань между реальностью и сновидением, создавая ощущение бесконечного, совершенного пространства. В этом сне не было ни боли, ни страха, только тихая, всепоглощающая радость и абсолютная безмятежность. Но самое удивительное было то, что Саше снилось то же самое. В своём наркозном забытьи, куда не проникали голоса и звуки реального мира, он тоже стоял в том самом молочно-голубом озере и чувствовал, как от брата через объятия льётся нечто большее, чем просто тепло. Это была сама жизнь – чистая, концентрированная энергия. Олег, сам того не ведая, щедро делился ею, а Саша — принимал, и с каждым вздохом в этом общем сне его душа и тело крепчали, наполняясь силой. На самом же деле в тихой палате происходило нечто необъяснимое и прекрасное. Символы на коже обоих братьев, те самые загадочные знаки, что связали их судьбы, вдруг зажглись одновременно. Не мягким свечением, а ярким, ослепительным, голубым сиянием, будто внутри них вспыхнули крошечные звёзды. Из символа на запястье Олега, там, где его пальцы сжимали руку брата, словно побежали тонкие, извилистые ручейки чистого света. Они мерцали живым, переливчатым голубоватым сиянием, напоминая вены, по которым текла не кровь, а сама сила жизни. Эти светящиеся нити, трепеща и переливаясь, медленно переползли на запястье Саши, коснулись его собственного, теперь тоже сияющего символа. И тогда из него новые ручейки света устремились вверх по руке. Они ползли к тому месту, где под стерильными бинтами таилась страшная рана, напоминание о жестокости мира. Светящиеся нити переплетались в сложные, причудливые узоры, похожие на древние письмена или морозные узоры на стекле, создавая на коже временную татуировку из чистого света. Это было таинство, о котором не знал практически никто: ни врачи с их научными трактатами, ни мистики с их гримуарами. Это был акт чистейшего, абсолютного единения душ, воплощённый в физической форме. Жизненная сила Олега, его воля, его любовь и его собственная жизненная энергия вливались в Сашу, становясь целебным бальзамом для его израненного тела. Рана, конечно, не затянулась полностью за несколько мгновений — плоть не могла восстановиться так быстро. Но самое главное произошло внутри. Агрессивная, изматывающая боль, грозившая поглотить Сашу даже сквозь пелену наркоза, отступила, сменившись глубоким, всепроникающим теплом. Воспаление, готовое разгореться, затихло, словно его успокоили невидимой рукой. Края раны, под пристальным взглядом светящихся узоров, начали стягиваться чуть быстрее, клетки получили мощнейший импульс к заживлению, а организм в целом — невероятный заряд сил для борьбы. Олег во сне чувствовал лишь лёгкую, приятную усталость, как после долгой прогулки на свежем воздухе, и то самое всепоглощающее единение. Он отдавал, и в этой самоотдаче обретал покой. Саша, в своем глубоком сне, принимал, и в этом принятии черпал жизненную крепость. А по их рукам всё текли и переплетались ручейки холодного, голубого огня, тихо шипя и мерцая в такт их идеально синхронизированным сердцам, творя тихое, никому не ведомое чудо в стерильной тишине больничной палаты. Казалось, прошли часы, дни, целая вечность в этом молочно-голубом забытьи. Но на деле едва минуло около двадцати минут, когда Саша первым открыл глаза. Он чувствовал себя при этом более чем прекрасно. Не так, как должен чувствовать себя человек, только что перенёсший операцию по извлечению пули, а будто проснулся после долгого, крепкого и восстанавливающего сна. Лишь лёгкая, приятная слабость во всём теле и едва уловимая ломота в костях, как после хорошей тренировки, напоминали о перенесённом стрессе. Он медленно открыл веки, будто пробуждаясь ото сна, а не возвращаясь из пучины наркоза. Сознание было удивительно ясным. Свечения уже не было, символы на коже потухли, оставив после себя лишь лёгкое, едва видимое голубоватое свечение, быстро растворяющееся в воздухе. Он стянул с себя кислородную маску, морщась от сухости во рту, и осмотрелся, с недоумением пытаясь понять, где находится. Взгляд упал на кровать, а точнее, на голову самого любимого человека на свете, лежащую на простыне рядом с его рукой. Зрение ещё слабо фокусировалось, расплываясь и двоясь, но он бы узнал эти непослушные, вьющиеся тёмные волосы из миллиона. Сердце сжалось от внезапной, всепоглощающей нежности. Потом мужчина почувствовал, что Олег даже во сне крепко-крепко сжимает его ладонь, словно боясь отпустить. Спит он так мило, так беззащитно, свернувшись калачиком на неудобном больничном кресле, и выглядит как уставший котёнок, нашедший наконец тёплое место. Нежность, вспыхнувшая в груди Саши в один миг, потребовала выхода, требовала прикоснуться, убедиться, что это не сон. Он осторожно, медленно, чтобы не напугать, протянул свободную руку и коснулся пальцами его волос, нежно погладив их. Но от этого легчайшего прикосновения Олег резко дёрнулся, как от удара током, и проснулся. Парень будто бы и не отдыхал толком: веки были красными и опухшими, лицо осунувшимся от усталости, и это было неудивительно — впасть в глубокую, исцеляющую фазу сна он так и не смог, всё его существо было настороже. Олег поднял взгляд, и дыхание застряло в горле. Он обомлел. Саша смотрел на него ясными, абсолютно трезвыми глазами. Брат выглядел не просто лучше — он выглядел полностью здоровым. Цвет лица был ровным, губы розовыми, а в глазах светилась та самая, знакомая до боли энергия. Как будто и не было ничего: ни выстрела, ни крови, ни двухчасового кошмара в ожидании. И как только мужчина поймал его взгляд, сразу же улыбнулся. Тепло, ласково, по-особенному. Но самое главное — улыбнулся так… будто операция была неделю назад. Будто он просто позволил себе выспаться в выходной. — Саш… — дрожащим, надтреснутым голосом прошептал Олег. — Сашенька…. Я так испугался… Он не стал сдерживаться. Не думая ни о чём, принялся покрывать быстрыми, короткими, горячими поцелуями ту самую руку, которую всё это время не выпускал из своей ладони. — Родной мой… я так испугался, — Олег повторял это как заклинание, и слёзы снова потекли по его щекам, но теперь это были слёзы безумного, всепоглощающего облегчения. Саша тихо проговорил, голос был немного хриплым, но удивительно твёрдым: — Что произошло, душа моя? Ты в порядке? Тебя не задело? Я помню, что в тебя… ах, да… — он на мгновение задумался, перебирая обрывки памяти, а потом посмотрел на своё перевязанное плечо. — Главное, ты не ранен? Олег быстро, исступлённо замотал головой. — Нет, родной… нет. Тебя ранили в плечо, тебе сделали операцию. Сильно болит? — он смотрел на брата с опаской, готовый снова впасть в панику. Саша хмыкнул и осторожно, экспериментально пошевелил плечом. Затем его брови удивлённо поползли вверх. — Олежик… Олег нахмурился, сердце замерло. — Что? — Не чувствую практически никакой боли, — медленно, с изумлением, проговорил Саша. — Только когда шевелю… но совсем немного. Это так, будто я просто сильно ударился, а не перенёс операцию. Душа моя… что со мной? Что происходит? Олег выдохнул. Это обращение — «душа моя» — отдалось в его собственной груди странным, сладким и трепещущим эхом. Они еще оба не осознавали, насколько это обращение было верным. Насколько их души уже сплелись воедино, создав неразрывную, живую связь. Саша ещё не понимал, что он не просто совершил подвиг — он нарушил ход всей их судьбы, всей этой адской воронки, что затягивала их. По всем законам жанра, Олег должен был быть уже мёртв. Саше чудом удалось его спасти. И самому — чудом удалось выжить. А теперь происходило ещё одно чудо. Олег тихо проговорил, запинаясь: — Сашуль… ты… ты-ты… ты только не переживай, — парень и сам не знал, как объяснить происходящее. Но нужно было пытаться. Он выдохнул. — Нам бы это как-то врачам объяснить. Ты лежал после операции. Под наркозом. Без сознания. Прошло не так много времени с момента, как в тебя стреляли… это что-то необъяснимое. — У нас всё необъяснимое, Олег, — мягко перебил его Саша, и в глазах читалось не смятение, а какая-то новая, обретённая ясность. — Просто… всё… Так что, пора бы уже привыкать. — Да, но… — воскликнул парень. — Когда я пришёл в палату, случилось… Са-а-аш… — он снова поцеловал его пальцы, ища в них опору. — Случилось странное. Твои показатели здоровья… Ну, вот эти все пищалки, — Олег беспомощно махнул рукой в сторону мониторов. — Твои показатели улучшились. А когда меня хотели выгнать — наоборот, начали падать. В общем, врач в шоке, медбрат в шоке. Я не знаю, как это объяснять, но я чувствую нашу связь. Сильную связь. Как будто не только чувствую, но и вижу. Это…. Это потрясающе. Я люблю тебя больше жизни. Господи, если ты умрёшь, я… я пойду за тобой. В тот же миг, клянусь. Саша мягко, но решительно приложил пальцы к его губам, заставляя замолкнуть. — Слишком громкие клятвы, душа моя. Слишком! Не смей так говорить… ты должен жить, родной. Уметь и без меня. Олег возмутился, отстраняя его руку. — Саш! Как?? Как? Ты видишь, что происходит? Ты не понимаешь? Мужчина понял, что этот разговор нужно отложить. Возможно, даже как-то немного отстранить брата от себя, чтобы тому было легче, если… если то, что он задумал, всё же придется воплотить в жизнь. А после этого инцидента вера в необходимость этого шага лишь росла. Он решил перевести тему, сделать её легче. — Родной… а ты с каких пор употребляешь слово «господи»? — спросил Саша, и в уголках его губ заплясали весёлые искорки. Олег посмотрел на него с недоумением, на секунду сбитый с толку этим простым вопросом. — С тех пор, как обосрался за твою жизнь, дурак! — выпалил без обвинений, и сам тут же фыркнул, смахивая остатки слёз. Саша похихикал, словно мальчишка, и нежно погладил его по щеке, проводя пальцем по влажной коже. — Всё будет хорошо. Обещаю. Надо придумать, что врачам скажем. А потом… — он вздохнул, и взгляд стал серьёзнее. — Потом и самим с этим разобраться. Олег провёл рукой по волосам, взъерошивая и без того беспорядочные кудри. — Что скажем, что скажем… — пробормотал, больше самому себе, чем Саше. Метнул быстрый взгляд на дверь, как будто ожидая, что в любой момент войдёт строгий Игорь Васильевич. Затем взгляд вернулся к брату, и во взгляде мелькнула тень былого, знакомого упрямства и азарта. — Предлагаю всё отрицать. Будем придерживаться тактики «ничего не видели, ничего не знаем», — парень даже слегка подмигнул, пытаясь придать своим словам несерьёзности, но голос выдавал напряжение. Саша кивнул, соглашаясь. Мысль о том, чтобы делиться с кем-либо их странной тайной, казалась абсурдной и даже опасной. — Ну, да… — протянул он, глядя в потолок, словно ища там ответы. — Как мы объясним то, чего не знаем сами… — мужчина перевел взгляд на Олега, и в его глазах играла горьковатая ирония. — Да и если бы мы сказали… как бы это выглядело? «Мы с братом связаны душами через какой-то код? Мы не можем разлучаться, потому что нам становится плохо друг без друга? Не морально, а прям физически? Наши символы имеют какие-то мистические свойства? Нас пытаются убить?» — Саша фыркнул, качая головой. — Так скорее за нами отправят других врачей. Да и упекут в лечебницу. Ну его! — он посмотрел на Олега с внезапной решимостью. — Ты прав. Ничего не знаем и точка. Но тут его взгляд задержался на лице брата дольше, и ирония мгновенно испарилась, уступив место тревоге. Вид любимого был удручающим. Олег казался не просто уставшим — он выглядел опустошённым, выжатым до последней капли. Глаза были красными, опухшими от слёз, под ними лежали тёмные, почти фиолетовые синяки стресса. Лицо было неестественно бледным, заострённым, губы — сухими и потрескавшимися. Он постарел на несколько лет за эти несколько часов. Сашу кольнуло в сердце что-то острое и щемящее. Не физическая боль — та почти утихла, — а боль сострадания. Его любимый малыш, его сильный, несгибаемый Олег, так переживал за него, так плакал, что теперь напоминал истощённого, испуганного ребенка. В эту секунду Саше с невероятной силой захотелось только одного: поскорее остаться с ним дома, только вдвоём. Запереть дверь, отключить телефоны, завернуться в одно большое одеяло и просто молча сидеть в тишине и спокойствии, чувствуя друг друга рядом, восстанавливая эту хрупкую нить жизни, порванную выстрелом на парковке. Он мечтал о тишине, где нет писка мониторов, запаха антисептика и испуганных взглядов, а только их дыхание и тиканье настенных часов в общей спальне. Саша внимательно, с лёгкой тревогой, всмотрелся в лицо Олега. — Ты точно в порядке? — спросил мягко, пальцы легонько сжали ладонь брата. — Выглядишь очень… уставшим. Будто это тебя прооперировали, а не меня. Парень кивнул, стараясь выглядеть увереннее, чем был на самом деле. — Да, да… Всё в порядке. Просто… переволновался. Саша помолчал, обдумывая что-то. Взгляд скользнул по собственному перевязанному плечу, потом вернулся к Олегу. — Олежик… — начал осторожно. — Ты меня как-то… исцелил. Ну, с этим мы потом разберёмся, но… — он сделал небольшую паузу. — Может, ты попробуешь выйти ненадолго? И посмотрим, что будет? Олег округлил глаза, в них мгновенно вспыхнула паника. — Что? Нет! Я тебя не оставлю! Я должен быть рядом. Когда я спал… мне снилось, что мы с тобой стоим в озере… — В молочном озере, со светлым небом, — тихо перебил мужчина. — В объятиях друг друга. Олег опустил глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Я ничего не понимаю… Нам снилось… одно и то же. Как это возможно? Саша глубоко вздохнул, словно пытаясь вдохнуть в себя понимание этой странной ситуации. — Может, это был какой-то ритуал или… я не знаю… Нам надо будет с этим разобраться, как будем дома. — Но вот тут вопрос, — продолжил, и в глазах появилась практичная, решительная нотка. — Надо домой. Чем раньше, тем лучше. Шепс-младший начал выходить из себя, пальцы снова судорожно сжали руку Саши. — Нет, нет, родной! Тебя тут будут держать ещё пару дней, а то и неделю! Ты только что с операционного стола! Саша фыркнул, во взгляде мелькнуло что-то твёрдое, почти упрямое. «Мне тебя спасать надо, любимый. Тебя», — пронеслось в голове. — Какая неделя? Я здоров, благодаря тебе… — мужчина посмотрел на Олега с вызовом. — Давай, попробуй выйти. Просто в коридор. И посмотрим, что со мной будет. Научный эксперимент. Олег с отчаянием потёр глаза руками, и без того красные и воспалённые. — Нет! Я тебя не оставлю! Я боюсь, что тебе станет плохо… — парень замолчал, выискивая в памяти что-то, что могло бы убедить Сашу. — Помнишь тот момент… когда ты первый раз меня поцеловал? Саша кивнул, и на его губах появилась лёгкая, ностальгическая улыбка. — Помню. Олег оглянулся по сторонам, убедился, что они одни, и наклонился к Саше, понизив голос до шёпота. — Кстати, об этом… Прости, я больше не могу терпеть. Он встал, наклонился над кроватью, обхватил ладонями лицо Саши, ощущая под пальцами тёплую, живую кожу, и поцеловал его. Нежно, но долго, вкладывая в этот поцелуй весь свой страх, всю свою радость, всю немыслимую любовь, что переполняла до краёв. Потом отстранился, запыхавшись, и прошептал: — Прости… я просто… — слов не нашёл, лишь развёл руками. Ему просто хотелось восстановить связь. Выразить свою радость в поцелуе. Радость о том, что любимый человек в порядке. Саша улыбнулся, глаза сияли. — Я понимаю. Я тоже тебя люблю. Олег опустился обратно на стул, словно силы внезапно покинули его. Снова взял Сашу за руку. — Так вот… ты помнишь, что было, когда ты меня поцеловал в первый раз? Мужчина похихикал, и в голосе прозвучал лёгкий подкол. — Конечно, помню. Ты тогда позорно сбежал, бросив меня одного. Испугался, маленький… Олег фыркнул и отвернулся, подавляя навязчивую улыбку. — Не в этом суть! Каждый раз, когда мы разделялись, нам было плохо. Помнишь? То испытание… нам обоим стало плохо. А как ты упал тогда? — Помню, — тихо шепнул Саша, взгляд стал серьёзнее. — Но давай проверим, вернусь ли я в предыдущее состояние. Понятно, что если ты будешь отдаляться, нам обоим будет хуже. Но я говорю про действие этого… исцеления. Что я почувствую? Что ты почувствуешь? Станет ли мне хуже? Давай, просто выйди в коридор, прогуляйся… туда-обратно. Попробуй отойти дальше, выйди на улицу. Олег снова исступлённо замотал головой. — Нет… мне страшно. Я… чуть не потерял тебя, понимаешь? Чуть не потерял! Меня теперь от одной мысли о том, что мы можем разлучиться, трясёт. Поэтому не выйду. — Ну, Олег, это нужно проверить, — мягко, но настойчиво сказал Саша. — Тем более, не можешь же ты сидеть рядом со мной вечно. — А вот и могу! — выпалил парень с внезапным вызовом. — Ладно… ладно, — сдался Саша, понимая, что сейчас его не переубедить. — Кстати! — начал Олег, лицо омрачилось, когда он вспомнил о Максиме. Снова, как осколок стекла, кольнула ревность. — Тебе твой новый… поклонник названивал. Раз сто, не меньше. Саша удивлённо похлопал глазами. — П-поклонник? Что? О чём ты? Олег фыркнул, стараясь выглядеть безразличным, но это плохо получалось. — Рыжуля наша. Тот, что у нас дома ночует. Саша выдохнул, на лице появилось понимание. — А… Максим? Парень протянул, и в его голосе зазвучали явные нотки ревности: — Ага-а-а… Макси-и-м… И когда вы успели обменяться номерами? Александр сначала с недоумением посмотрел на брата, а потом его лицо медленно расплылось в широкой, понимающей улыбке. Глаза заиграли озорными искорками. — Душа моя, ты что… ревнуешь? Олег закатил глаза с преувеличенным безразличием. — Пф… нет… Меня просто удивляет… когда это вы успели обменяться номерами… если я всё время с тобой! Саша примирительно поднял руки, словно сдаваясь. — Подожди, подожди. Он пришёл утром, помнишь? Ну, и я решил взять его номер и дал свой… на случай чего. Чего угодно. Не знаю… апокалипсиса! Или если нам понадобится помощь. Олег нахмурился, вглядываясь в любимое лицо, ища признаки обмана. — Да? Мужчина кивнул с полной искренностью. — Ну, конечно… Зачем же ещё? В конце концов, он у нас дома остался. Вдруг что случится. Олег выдохнул, и напряжение немного спало с его плеч. — Ладно. Ладно, хорошо. Он тебе раз сто звонил. Сильно переживал. Саша покачал головой, и его улыбка стала ещё шире и нежнее. — Ревнуешь… Не ожидал от тебя такого. Олег снова с преувеличенным безразличием закатил глаза. — Ещё чего… Тем более… — наклонился ближе и сказал тихо, с внезапной, непоколебимой уверенностью. — Куда ты от меня уйдешь, если мы настолько связаны? Никуда не денешься. В голосе прозвучала не ревность, а глубокая, непоколебимая уверенность в том, что их связь — это навсегда. Саша молча смотрел на него, и в глубине глаз мелькнула тень. «Денусь», — пронеслось в голове с холодной, жутковатой ясностью. — «Ещё как денусь». А следом, с пугающей, кристальной отчётливостью, пришла другая мысль — острая, как лезвие. «Может, нужно нас как-то рассорить? Нарочно. Сделать Олегу больно, оттолкнуть его, разорвать эту связь, чтобы потом пойти и совершить тот самый ритуал в одиночку, взять всю боль, весь груз на себя», — он уже мысленно примерял на себя маску холодности, подбирал слова, которые ранят глубже ножа. Но потом взгляд упал на любимое лицо — на красные глаза, на застывшее в немом испуге выражение, на пальцы, всё ещё бессознательно, с какой-то животной силой, вцепившиеся в его руку, будто боясь, что его унесёт течением. И эти чёрные, расчётливые мысли мгновенно испарились, сожжённые дотла простой и непреложной истиной, ярче которой ничего в мире не было. Как он может ему навредить? Даже если это во благо. Это было выше его сил. Просто выше. В этот самый момент в дверь постучали. Легко, почти нерешительно, стук костяшек по дереву, нарушающий хрупкое затишье. И, не дожидаясь ответа, на пороге возникла высокая, знакомая фигура — Игорь Васильевич. Врач замер, как вкопанный. Его профессиональное, всегда собранное и слегка отрешённое лицо медленно превращалось в маску полного, абсолютного изумления. Взгляд скользнул по Саше, который полусидел на кровати, откинувшись на груду подушек, без ненавистной кислородной маски, с ясным, осознанным взглядом и живым румянцем, проступающим на щеках. Затем — на Олега, который всё так же, не разжимая пальцев, держал брата за руку. Картина была настолько мирной, обыденной и в то же время настолько чудовищно невозможной с медицинской точки зрения, что у Игоря возникло искреннее, почти детское желание — выйти за дверь, с силой протереть глаза и войти снова. Вдруг он просто переработал, и ему мерещится. Но братья смотрели на него, и в их взглядах читалось не сонное забытье, а живое, вопрошающее ожидание. Игорь Васильевич тяжело, с присвистом, вздохнул. В руках была папка с анализами, листы в которой теперь казались злой, бессмысленной насмешкой. — Что… что здесь происходит? — голос, обычно такой уверенный и бархатистый, прозвучал хрипло, сорванно. Он сделал несколько неуверенных шагов вперёд, беспомощно жестикулируя рукой то в сторону Саши, то в сторону Олега. — Вы… Как вы это сделали? Александр слегка приподнял голову, во взгляде мелькнул лёгкий, почти дерзкий вызов. — Сделали что, простите? — спросил нарочито спокойно. — Да вы в себя ещё не должны были прийти! — врач практически выкрикнул эти слова. Профессиональное спокойствие дало глубокую трещину, обнажив голый нерв. — Я вас оставил буквально на полчаса, проверить анализы! Возвращаюсь… а пациент что? Здоров как бык? Да это… это уму непостижимо! Мужчина растерянно оглянулся по сторонам, взгляд метнулся по углам, словно искал спрятанные камеры, скрытые микрофоны, любое логическое объяснение этому абсурду. — Нет, ну я ничего не понимаю! Вы как это провернули? Это… это какой-то розыгрыш? Съёмка? Или… или что это вообще?! Олег сидел, опустив глаза, чувствуя, как по спине бегут противные, ледяные мурашки. Он сжал пальцы Саши чуть сильнее. Саша тихо вздохнул, делая вид, что усиленно собирается с мыслями.  — Да послушайте же, пожалуйста… мы и сами не понимаем, как это произошло. Олег просто вырубился от усталости, а я… проснулся и разбудил его. Я просто внезапно проснулся! И всё. Вот и вся магия. Больше мы ничего не знаем… Врач переводил взгляд с Олега на Сашу, с Саши на Олега. Казалось, его мозг отчаянно пытался сложить дважды два и получал пятёрку. Спустя пару тяжёлых мгновений он устало провёл ладонью по лицу, смазывая черты в маску утомлённого недоумения.  — Вы точно оба какие-то бесноватые… — Можно нам домой? — быстро, почти настойчиво, ловя момент, встрял Саша. — Выписывайте меня, или как там это происходит… — Стоп! — Игорь Васильевич резко поднял руку, как регулировщик, останавливающий поток машин. — Какой домой? Вы волшебным образом, на моих глазах, исцелились от тяжёлого состояния… а сейчас просто домой? Да мне как минимум нужно взять у вас кучу анализов! Наблюдать! Изучить! — Пишу отказ, — резко, без колебаний, парировал Саша, и в его голосе впервые зазвенела стальная твёрдость, не допускающая возражений. — Но… — начал было врач, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Я. Напишу. Отказ, — отрезал Шепс, глядя ему прямо в глаза, без тени сомнения. — Я просто хочу домой. Сию секунду. Игорь Васильевич казался полностью сбитым с толку и побеждённым. Он постоял молча, потом почти машинально, сдавленно попросил: — Позвольте я хотя бы… я должен осмотреть плечо. Олег молча отодвинул кресло и отошёл подальше, предоставляя пространство. Он щипал себя за ладонь и запястье, пытаясь заглушить нарастающую, тошнотворную панику, чувствуя, как предательски дрожат кончики пальцев. Саша молча кивнул. — Конечно. Врач подошёл, и его руки, движимые многолетней привычкой, сами совершили знакомый, стерильный танец: стали аккуратно разматывать слои белых бинтов. — Не осторожничайте, мне не больно, — бросил Саша, уставившись в потолок, где мерцала белая лампа. — У вас же там… рана, — пробормотал врач, всё ещё находясь в плену удивления. Но когда последний слой бинта был развёрнут, и марлевая салфетка сама упала ему в руки, он замер. Бинт выскользнул из внезапно ослабевших пальцев и бесшумно соскользнул на пол, свернувшись грязным кольцом. Мужчина снова, с немым, невысказанным вопросом, посмотрел на Олега. Тот, не выдержав, подошёл и встал рядом, заглянув через плечо врача. И тоже застыл с приоткрытым от изумления ртом. Там, где должна была зиять свежая, зашитая, красная и воспалённая рана, страшная и уродливая, был… лишь шрам. Аккуратный, уже полностью заживший, розоватый, чуть блестящий рубец. Ни следов воспаления, ни нагноения, ни даже ниток швов. Кожа вокруг была чистой и здоровой. Выглядело это так, будто со дня операции прошло как минимум несколько недель. — Не болит, говорите? — с нервным, срывающимся, почти истерическим смешком произнёс врач, не в силах оторвать глаз от этого немого укора всей современной науке. — Нет… — изумлённо выдохнул Саша, повернув голову, чтобы увидеть, и собственное выражение лица стало точной копией ошеломлённой маски Олега. — Ну… оно и не удивительно, — проговорил Олег. Голос прозвучал чужим, дребезжащим, как плохо настроенный радиоприёмник. Послышался снова тот же нервный, короткий смешок Игоря, больше похожий на попытку заглушить начинающуюся истерику.  — Мне пора в дурдом? — спросил он самого себя, не ожидая ответа. — Сколько лет практики… я видел всякое. Но такого… ни разу. Саша взмолился, глядя на него с настоящей, неподдельной мольбой, в которой читалась усталость и желание остаться в тени.  — Пожалуйста… пожалуйста, отпустите нас. Выписывайте меня. Мне же незачем тут лежать. И вы же понимаете… шумиху поднимать не хочу. Мы медийные личности. Нам нельзя в такие… скандалы. Врач стоял в прострации, переваривая всё. Казалось, в его голове с треском рушились все представления о медицине, логике и мироустройстве. Он видел доказательство, осязал его кончиками пальцев, но принять не мог. — Подождите… подождите, — наконец выдохнул обречённо. — Мне кажется, я схожу с ума, — мужчина сделал паузу, собираясь с мыслями, ища хоть какую-то опору в этом рушащемся мире. — Давайте… договоримся. Я вас отпускаю. Чтобы не было вопросов, даже через чёрный выход выпущу. Но… — Игорь поднял палец. — Во-первых, мы с вами встречаемся позже. В другой клинике, которая принадлежит мне. Анонимно. Я вас полностью обследую. И… — он запнулся, но, сделав над собой усилие, продолжил. — И туда придут моя жена и дочь. И вы с ними познакомитесь, пофотографируетесь, да что угодно, что они захотят. Фанатеют они от вас. Два этих условия. Я не могу вас так просто отпустить, не получив хоть какого-то объяснения… или компенсации за испорченную картину мира. Олег уже открыл рот, чтобы резко возразить и послать его ко всем чертям, глаза вспыхнули возмущением, готовым выплеснуться наружу. Но Саша среагировал быстрее. Он сжал руку любимого, заставляя молчать, и посмотрел на врача с обречённой, усталой решимостью. — Хорошо. Хорошо. Мы согласны, — Шепс коротко кивнул, и в этом кивке была вся его усталость. — Запишите мой номер. Позвоните. Договоримся. *** Тихий, но настойчивый гудок нарушил затишье. Это звонил телефон Саши. На экране светилось имя «Максим». Олег быстро схватил его и поднёс трубку к уху. Лицо озарилось смесью облегчения и нового витка тревоги. — Он на улице, — парень выдохнул, глядя на Сашу. — Как вовремя. Макс принёс мне шмотки, но теперь они понадобятся тебе. Саша коротко кивнул. Взгляд был ясным и твёрдым. — Выйди, принеси, пожалуйста. Олег непроизвольно покачал головой, инстинктивное желание не отпускать брата ни на шаг перевешивало логику.  — Я не хочу тебя оставлять… Но тут вмешался Игорь Васильевич, всё ещё наблюдавший за ними с видом человека, пережившего землетрясение.  — Выходите, — голос прозвучал устало, но настойчиво. — Чем быстрее вы это сделаете, тем быстрее всё закончится. И тем меньше шансов, что нас кто-то увидит. Олегу было очень страшно. Каждая клетка тела кричала, что нельзя отпускать любимого из поля зрения, что чудо может оказаться хрупким и обратимым. Сердце бешено колотилось, по спине снова пробежали ледяные мурашки. Но выбора не было. Он глотнул воздух, кивнул и вышел за дверь, которая с тихим щелчком закрылась за его спиной, оставив Сашу наедине с врачом. Его провожал всё тот же медбрат Андрей — молчаливый и невозмутимый, будто выводил из сверхсекретного отделения, а не из обычной палаты. Шаги эхом отдавались в пустом, пропитанном запахом антисептика коридоре. Каждый шаг отдалял от Саши, и с каждым шагом тревога сжимала горло всё туже. Когда Олег ушёл, в палате воцарилась тягостная пауза. Игорь Васильевич не сводил с Саши пристального, изучающего взгляда, словно пытался разгадать его секрет силой мысли. Саша сначала держался прекрасно, но через несколько мгновений почувствовал, как у него слегка закружилась голова. Лёгкая, едва заметная дурнота, слабость. Точно такое же, едва уловимое ощущение испытывал в тот момент и Олег, спускавшийся по лестнице. Их связь, не разорвавшаяся даже на расстоянии, делила теперь не только силу, но и затраты на неё. Но терпеть можно было. Саша сделал незаметный глубокий вдох, выпрямился и встретил взгляд врача — спокойный, почти отрешённый. Игорь, поглощённый своими мыслями, этого мимолётного спазма не заметил. Его взгляд снова упёрся в аккуратный розовый рубец на плече Саши. Шрам. Всё ещё лишь шрам. Ничего не возвращалось на круги своя. Рана не раскрывалась, кожа не воспалялась. Чудо упрямо отказывалось исчезать. Олег, тем временем, уже вынырнул в прохладную ночную мглу. Максим, замерзший и встревоженный, тут же сунул ему в руки объёмный пакет. — Как он? Что случилось? — засыпал он вопросами, глаза были полны паники. — Позже, Макс, — коротко бросил Олег, хватая пакет. — Иди жди у чёрного выхода, — парень указал в нужную сторону. — Не броди тут, не привлекай внимания. Не дожидаясь ответа, он рванулся обратно, сердце бешено стучало в такт шагам. Дверь снова открыл Андрей, и вот Олег уже возвращался в палату, неся с собой пакет и глоток свежего воздуха из внешнего мира. Выйдя из палаты, чтобы дать Саше переодеться, они вскоре снова воссоединились в длинном, безлюдном коридоре. Александр вышел, утопая в огромном чёрном худи Олега. Бесформенный шмат ткани, который парень так любил, висел на нём, как на вешалке. Казалось, в эту вещь Сашу можно было завернуть дважды, а глубокий капюшон мог нависнуть почти до переносицы. «Ох уж эта любовь Олега к бесформенным шмоткам», — с лёгкой усмешкой подумал мужчина, с трудом управляясь с рукавами-крыльями. Перед тем как они двинулись к выходу, врач положил руку Саше на плечо. Лицо выражало целую гамму чувств — от недоумения до искренней озабоченности. — Александр… У меня из-за вас будут серьёзные проблемы. Вы мне обещали… — в голосе звучала почти отеческая тревога. Саша посмотрел на него серьезно: в глазах читалась абсолютная, неподдельная искренность. Он понимал весь груз ответственности, который врач взваливал на себя, и цену этого молчаливого договора.  — Конечно. Я понимаю. Спасибо вам, — Шепс сделал небольшую паузу, подбирая самые весомые слова. — Обещаю. Олег, стоявший чуть поодаль и всё ещё не отпускавший руку брата, кивнул. Его собственное, обычно такое дерзкое лицо, сейчас выражало суровую признательность. — Да, — голос прозвучал низко и хрипло. — Спасибо. За… за всё. До свидания. Игорь Васильевич лишь молча покачал головой, но в его взгляде, помимо остаточного шока, читалось что-то похожее на отеческую заботу. Он провёл рукой по лицу, словно стирая с себя маску врача и оставаясь просто человеком, столкнувшимся с чудом.  — Дурдом, — снова, уже почти с привычкой, пробормотал про себя, провожая их взглядом. — Пациент с пулевым ранением сбежал в день поступления. И как мне это утрясти? Сказку про спонтанную ремиссию рассказывать? Игорь махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. Этот жест был полон такого комичного отчаяния, что в уголках губ Саши дрогнула слабая улыбка. Братья двинулись по длинному, пустынному коридору, пахнущему хлоркой и чем-то лекарственно-сладким. Их шаги отдавались гулким эхом. Наконец тяжелая дверь распахнулась, впуская влажный, прохладный воздух ночи. Они оказались на улице, и первый глоток свободы показался самым сладким на свете. Тут же из темноты к ним бросился Максим. — Александр! Олег! — голос дрожал от волнения. — Вы как? Почему вас отпустили? Почему чёрный вход? Что происходит? Саша, всё ещё кутаясь в необъятную худи, мягко улыбнулся. Голос был тихим, но твёрдым.  — Всё нормально, Максим. Спасибо, что приехал. Дома. Всё расскажем дома. Олег молча обхватил брата за плечи и крепко, почти защищая, прижал к себе, чувствуя под толстым слоем ткани его силуэт. — Не холодно? — тихо, почти шёпотом спросил, наклоняясь к его уху. — Всё в порядке, — так же тихо ответил Саша. Для Олега брат в этой огромной одежде выглядел как маленький, замёрзший котёнок, которого хотелось закутать в одеяло, затискать и никогда больше не выпускать из виду. Таким беззащитным и бесконечно милым. Вызванное такси подкатило почти мгновенно. Максим, всё ещё не оправившийся от шока, молча уселся на переднее сиденье и трясущимися руками застегнул ремень, уставившись в лобовое стекло. Он боялся, переживал, и его молчание было красноречивее слов. Олег и Саша устроились сзади. Дорога, которая обычно пролетала быстро, в эту ночь тянулась мучительно долго. Каждая минута казалась вечностью. Олег по-прежнему не отпускал Сашину руку, отыскивая пальцы в бездонном, мягком рукаве его же собственного худи. Саша тихо ворчал, пытаясь откатить непослушные, длинные рукава, которые скрывали его кисти целиком.  — Олег, эта твоя любовь к огромным чёрным вещам… я в них тону, как в палатке. Олег фыркнул, закатил глаза и тихо, беззлобно хихикнул. В этом звуке было облегчение. — Ну а кто виноват, что я такой кабан? Сам же меня кормишь, как на убой. Прямо съесть меня хочешь, что ли? Худи было на размер, а то и полтора больше самого Олега. Он смотрел на Сашу и чувствовал какую-то странную, почти восхищенную прелесть. Парень пообещал себе, что будет чаще одевать брата в свои вещи и не выпускать из объятий. Саша тихо рассмеялся.  — Ты не кабан. Ты просто большой… — он с трудом достал телефон, который пришлось долго искать в недрах кармана, утонувшего в складках ткани, и быстро написал что-то в заметках. Потом показал экран Олегу, вызывая у того смущённую, счастливую улыбку. Заблокировал аппарат, ещё больше закутался в худи и положил голову на плечо брата, закрывая глаза.  — Хочу спать. Очень, — прошептал, зевая. — Зато у тебя плечо удобное… Олег улыбнулся, глядя на самого любимого человека, и нахлынувшая волна нежности и тепла почти затопила его. Парень прижался щекой к волосам брата. Максим на переднем сиденье тоже клевал носом, сражённый нервным истощением. Они медленно приближались к дому. Безумно хотелось спать, но у Олега внутри всё сжималось от сильной тревоги и паранойи. Его взгляд беспокойно скользил по маршруту.  — «Вдруг этот таксист свернёт не туда? Вдруг это не таксист? Вдруг он обернётся и выстрелит?» Пережитый стресс давал о себе знать чёрными, навязчивыми мыслями. Каждый мускул был напряжён, каждая нервная клетка кричала об опасности. Пальцы инстинктивно сжали Сашину руку чуть сильнее. Он не мог расслабиться. Не сейчас. Не тогда, когда его вселенная, такая хрупкая и чудесная, дремала у него на плече, утонув в ткани его худи. Он будет настороже. До самого дома. До самого конца. *** В салоне царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь шумом мотора и редкими вздохами Максима на переднем сиденье. Никто не хотел говорить. Не хотел ничего. Абсолютно. Единственным осмысленным желанием, маячившим где-то на горизонте сознания, был сон. Глубокий, беспробудный, стирающий все ужасы этого дня. Но перед этим предстояло совершить почти подвиг: добраться до квартиры, сходить в душ, смыть с себя липкий налёт больничного страха, пота, и запихнуть в себя что-то из еды, хотя бы для видимости. Однако сил не было ни у кого. Максим был измотан до предела нервными переживаниями, а днём ещё и вымотался, лихорадочно ища новую информацию о связи братьев, пытаясь найти хоть какую-то зацепку в море мистификаций и слухов. Они поднялись в квартиру, как три зомби, движимые лишь мышечной памятью. Ноги были ватными, взгляды пустыми. Олег всё это время, с момента выхода из такси и до самой двери, не отпускал Сашу, крепко держа его за локоть, опасаясь, что тому в любой момент может стать плохо. Он так перенервничал из-за пулевого, что, казалось, чуть не поседел за эти несколько часов. Руки всё ещё мелко и предательски дрожали, а в грудной клетке трепетала натянутая, как струна, тревога. Но он держался. Держался из последних сил, сжимая зубы и вбирая в себя весь испуг, лишь бы не показывать вида. Когда они, наконец, зашли в прихожую, сбросили обувь и уткнулись в знакомые, пахнущие домом стены, первым пришёл в себя Максим. — Я… я могу помочь, — прохрипел он, снимая куртку. — Быстро что-нибудь приготовлю, накрою. Пока вы… переоденетесь, душ примете. Саша, прислонившись к косяку, кивнул. Его лицо было серым от усталости. — Спасибо, Макс. Потом повернулся к Олегу, который всё ещё не отпускал его руку, словно боясь, что он рассыплется в пыль.  — Иди первый, — мягко, но настойчиво сказал Саша. Олег тут же нахмурился, готовый возражать.  — Нет, ты… — Давай, давай, малыш, — Саша перебил его, подталкивая в сторону коридора, ведущего к ванной. В голосе сквозила усталость и звучали нежные, почти отцовские нотки. — Давай быстрее. Я посижу, подожду. Иди. Олег колебался еще мгновение, но силы были на исходе, и воля к сопротивлению иссякла. Он молча кивнул, взял вещи и побрёл в ванную, походка была тяжёлой и неуверенной. Дверь закрылась. Почти сразу же из-за неё донёсся шум льющейся в раковину воды — Олег, видимо, умывался, пытаясь привести себя в чувство. *** На кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и шелестом пакетов, из которых Максим доставал овощи. Саша не пошёл в гостиную. Он остался стоять в дверном проёме кухни, прислонившись к косяку, и смотрел на спину Максима. Смотрел пристально, буквально буравя его взглядом. Молча. Глаза, ещё недавно такие ясные, теперь были тёмными и непроницаемыми. Максим чувствовал на себе тяжесть этого взгляда. Плечи напряглись, движения стали чуть более резкими. Наконец, он не выдержал и повернулся, сжимая в руке промытый перец. — Что? — спросил почти раздражённо. — Хотите снова поговорить о том страшном ритуале? Саша медленно кивнул, не отрывая от него взгляда. — Да. Максим всплеснул свободной рукой, и перец едва не вылетел у него из пальцев. — Вы его смерти что ли хотите? — выдохнул парень, и в голосе зазвучала неподдельная боль. — На нём и так сейчас лица нет. Видно, что он пережил шок. Ну какой ритуал?! Но Саша был непреклонен. Собственное лицо оставалось каменным. — Вот именно! — мужчина говорил тихо, почти шёпотом, отчего его слова прозвучали не громко, а шипяще-остро, как лезвие. — Что со мной случилось? — Что случилось, что случилось? — так же тихо, но с отчаянием, воскликнул Макс, понижая голос, чтобы не услышали в ванной. — То, что должно было случиться! На вас охоту уже открыли, Александр! Саша многозначительно, медленно развёл руками, и в этом жесте была вся его безысходность. — И что ты предлагаешь? Умереть нам обоим? А точнее, всем троим? Максим тяжело вздохнул. Он понимал, что сам зашёл в тупик.  — Вы правы, Александр. Чертовски правы, но это меня и бесит! — парень признался с горькой улыбкой. — Я понимаю, что все мои доводы жалкие и бессмысленные. Но… — Макс сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я кое-что нашёл. О вашей связи. И мы свяжемся с моей бабушкой. У неё расспросим. Быть может, есть шанс! — Шанс? — Саша округлил глаза, и в них мелькнула искорка чего-то, похожего на болезненную надежду. — Шанс?! Шанс на что? Ты на наших предшественников посмотри! — он махнул рукой в сторону невидимого архива трагедий. — Сколько их было? И у кого-то из них был этот «шанс»? Ладно, — мужчина резко сменил тему, голос снова стал жёстким. — Что ты нашёл? Максим с облегчением вернулся к нарезке овощей, уходя от неудобного вопроса. — Я приготовлю фунчозу? С курицей? Быстро и сытно. — Мне всё равно, — серьёзно, не отвлекаясь, проговорил Саша. — Что. Ты. Нашёл? Максим вздохнул, положив нож. Пальцы заметно нервно задрожали.  — Не то, чтобы я нашёл… Но… Днём мне позвонили. Номер был скрыт. Я поднял трубку, и там сказали… — он замялся, пересказывая слова. — цитирую: «Я вам не враг. Возможно, я — помощь. Пора это прекратить. Возле двери лежит доказательство. Я свяжусь с вами позже. Поверьте мне». И сброс звонка. Саша с тихим, почти неслышным стоном опустился на ближайший стул. Казалось, ноги сами подкосились под тяжестью усталости и новости.  — И что же… было за дверью? — голос прозвучал тихо и хрипло. Максим, не отрываясь от готовки, одной рукой нырнул в задний карман своих джинс. — Вот это. На стол рядом с Сашей с глухим стуком упала небольшая, аккуратно сложенная пачка листов, испещрённых текстом. Бумага выглядела старой, края были потрёпаны. — А… ещё это, — парень нырнул в другой карман, и к листам добавился плотный конверт из желтоватой бумаги, запечатанный сургучной печатью. — Его я не читал… — бросил Макс, снова поворачиваясь к плите. — Это ваша тайна. Вас касается в первую очередь, и я подумал… что лучше прочтём вместе. Саша кивнул, его глаза уже были прикованы к документам. — Спасибо тебе за всё, Максим. Мужчина схватил листы дрожащими пальцами. Дрожь была такой сильной, что бумага зашелестела у него в руках. Он жадно вчитывался в строки, глаза бегали по страницам, выхватывая обрывки фраз. — Если коротко, — продолжил Максим, помешивая что-то на сковороде. — То там описывают вашу связь. Исцеление, и прочие аспекты жизни, на которые она влияет. Там много всего интересного. Мне кажется… это по задумке Платонского и прочих чертей никогда не должно было попасть в ваши руки. Кто это оставил — тут вопрос, конечно. Эти сведения слишком… ценные. Я бы даже сказал, что это козырь. Там говорится о… Максим заметил, что руки Саши буквально ходором ходят, едва удерживая хрупкие страницы.  — Александр… Ваши руки. Саша кивнул, не отрывая взгляда от текста.  — Всё в порядке… это от стресса. Уже нервы не выдерживают. Однако он и сам пока не понимал, почему реакция такая сильная. Было ощущение, будто он держит в руках не просто бумагу, а кусок собственной судьбы, от которого исходит ледяной холод. Максим горько усмехнулся. — Да уж… делаем ставки, у кого из нас они первыми сдадут. В этот момент из-за двери ванной донёсся приглушенный, но отчётливый звук. Не стук, а скорее глухой удар, как будто что-то тяжёлое упало на кафель. Или… кто-то. Звук повторился. Сильнее, настойчивее. А потом ещё два раза, один за другим, торопливо и беспомощно. Тишина на кухне стала абсолютной. Максим замер со сковородкой в руке. Саша резко поднял голову, лицо вытянулось от мгновенного ужаса. — Олег… — он выдохнул его имя, и это был не голос, а прерывистый шёпот. Следующее мгновение — и мужчина сорвался с места, опрокидывая стул, и ринулся в коридор, к двери ванной, из-за которой не доносилось больше ни единого звука. Максим облокотился о столешницу, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он сглотнул ком в горле и прошептал в пустоту кухни, в гулкое звенящее безмолвие, словно ставя крест на прежней, относительно спокойной жизни: — Первый пошёл… *** Дверь ванной комнаты закрылась за Олегом с тихим, но окончательным щелчком, отсекая от внешнего мира. Он прислонился спиной к прохладному дереву, зажмурился и несколько секунд просто стоял так, пытаясь перевести дух. Воздух пах влажностью, мылом и собственным страхом. Словно на автомате, парень снял с себя кофту и с отвращением швырнул её в корзину для белья. Руки сами потянулись к крану. Олег с силой открутил холодную воду, подставил под ледяную струю ладони, наполнил их и с резким движением опустил в эту влажную прохладу лицо. Ещё раз. И ещё. Ледяные иглы впивались в кожу, заставляя вздрогнуть, но не принося желанного успокоения. Он выпрямился, вода стекала с подбородка и ресниц в раковину. Медленно поднял голову и встретился взглядом со своим отражением в зеркале. Тот, кто смотрел на него из стекла, был чужим. Незнакомцем с запавшими, огромными глазами, полными немого, животного ужаса. Лицо было серым, исчерченным тенями бессонной ночи и пережитого кошмара. Парень вглядывался в эти глаза, пытаясь найти в них хоть крупицу себя прежнего — дерзкого, уверенного, непробиваемого. Но нашёл лишь пустоту и всепоглощающий страх. И тут его накрыло. Стена, которую он с таким трудом возводил все эти часы, рухнула в одно мгновение. Олег был один. Не нужно было держать лицо, не нужно было быть сильным для Саши, не нужно было казаться собранным для врача и Максима. Не перед кем было играть роль. Нервный срыв накатил внезапно и сокрушительно, как лавина. Сначала его просто начало трясти — мелкая, неконтролируемая дрожь во всём теле. Подбородок задрожал, зубы застучали друг о друга. А потом из глаз, широко распахнутых от осознания собственной беспомощности, покатились слёзы. Горячие, обжигающие, бесшумные. Он инстинктивно прижал ладонь ко рту, пытаясь загнать обратно рыдания, которые уже подкатывали к горлу спазмами. Но это не помогало. Перед глазами, как в замедленной съёмке, снова и снова проносилось одно и то же жуткое зрелище: Саша на асфальте… неестественно бледный… а вокруг него — алое, растекающееся пятно. Его кровь. От этой картины внутри всё переворачивалось. Тошнота подкатила комком к горлу, горьким и вязким. Рыдания уже рвались наружу — неконтролируемые, судорожные, душащие. Олег снова с силой хлестнул себе в лицо ледяной водой, зажмурился, но картина не исчезала, выжигая сетчатку. — «А если бы Саша умер?.. Если с ним попытаются ещё что-то сделать?» Мысль, острая и холодная, как лезвие, пронзила насквозь. Олег не переживёт его смерть. Просто не переживёт. Это был не пафос, а простая, непреложная истина, ясная, как дважды два. Он ляжет в гроб рядом с братом, и на этом всё закончится. Конец света. Конец всему. От этих мыслей, от образов могилы, гроба, земли, сыплющейся на крышку, стало тошнить ещё сильнее. Осознание того, что Саша может умереть — не абстрактно, а по-настоящему, — укрепилось после сегодняшнего выстрела с чудовищной, невыносимой силой. Нервы натянулись до предела. Парень захлёбывался слезами, тело содрогалось от беззвучных рыданий. Чтобы хоть как-то отвлечься, чтобы совершить простое, бытовое действие, он протянул дрожащую руку к полке, взял бутылку с жидким мылом. Пальцы не слушались, не могли сжать пластик с нужной силой. Олег пытался выдавить немного мыла на ладонь, но бутылка выскользнула из слабых пальцев. Со злостью, рождённой от бессилия, он поставил её обратно на полку. Но бутылка, будто назло, не желала стоять ровно, упала на бок и покатилась. Это мелкое, глупое непослушание предмета стало последней каплей. Олег схватил её снова и с силой ткнул в полку.  — Стоять! — голос сорвался на хриплый шёпот. Бутылка снова упала. Парень ударил ею по полке сильнее. Ещё сильнее. Удары участились, становясь всё яростнее, бессмысленнее, отчаяннее. Пластик глухо стучал о стеклянную поверхность, и с каждым ударом из груди Олега вырывался сдавленный, животный стон. Потом он замер, тяжело дыша. Рука разжалась, и бутылка с грохотом покатилась в раковину. — Чёрт! Чёрт! — парень выдохнул эти слова с ненавистью — к себе, к ситуации, ко всему миру. Силы окончательно оставили. Ноги подкосились, и Олег рухнул на холодный кафель, больно ударившись спиной о выступающий угол стиральной машины. Но физическая боль была ничем по сравнению с той, что разрывала изнутри. Парень съёжился, упёрся лбом в колени и спрятал лицо в ладонях. Плечи предательски вздрагивали, а из груди вырывались тихие, надрывные всхлипы, которые он уже не мог сдержать. — Нет… — прошептал в мокрые от слёз ладони. — Нет… нет… нет… Это было не отрицание. Это была мольба. Отчаянная, детская мольба ко Вселенной, чтобы всё это оказалось дурным сном. Чтобы за дверью был жив и здоров его Саша. Чтобы этот кошмар никогда не повторялся. Но единственным ответом была гулкая тишина ванной комнаты и ледяной холод кафеля. *** Стук в дверь прозвучал как гром среди ясного неба, ворвавшись в приватное царство боли. Олег вздрогнул, но не пошевелился, лишь сильнее вжался в холодный кафель, словно пытаясь в него провалиться. Послышалось нервное дёргание ручки. — Олег? Что случилось, родной? — голос Саши, обычно такой уверенный, сейчас звучал приглушённо и настороженно через дерево. Олег молчал, затаив дыхание, давясь рыданиями, которые застревали комом в горле. Он лишь трясся мелкой дрожью, стискивая зубы, чтобы не выдать себя. Снаружи снова постучали, уже сильнее, настойчивее. Звук ладони, бьющей по двери, был резким и тревожным. — Олег, ты меня слышишь? И тут парень не сдержался. Из груди вырвался сдавленный, надрывный всхлип — жалкий, беспомощный и совершенно неуправляемый. Этого было достаточно. Снаружи наступила секундная пауза, а затем дверь затряслась под шквалом ударов. — Олеж! Открой! — голос Саши сорвался на крик, в котором смешались страх и паника. — Открой, пожалуйста! Ты в порядке? Олег медленно, будто сквозь сон, поднял голову и уставился на ручку мокрыми, залитыми слезами глазами. — Я сейчас дверь сломаю, Олег! Открывай! Угроза, прозвучавшая абсолютно серьёзно, заставила его шевельнуться. Дрожащей, непослушной рукой парень потянулся к замку, с трудом нашёл маленький замок и с щелчком прокрутил его. Дверь буквально вырвало из рук. В проёме стоял Саша. Он замер на пороге, глаза мгновенно адаптировались к яркому белому свету и увидели картину, от которой похолодело внутри. Олег сидел на полу, прислонившись к стиральной машине, весь сгорбленный и трясущийся. Лицо было красным, распухшим от слёз, волосы прилипли ко лбу и вискам, а плечи всё так же предательски вздрагивали. — Родной… — выдохнул Саша, и это было не слово, а самый нежный, самый сердечный шёпот. Он не стал спрашивать, не стал медлить. Просто рухнул перед ним на колени, обхватил голову руками и притянул к своей груди, крепко-крепко прижав, будто пытаясь вобрать в себя всю его дрожь, всю его боль. — Ну… что случилось? — прошептал Саша в мокрые волосы. Олег не ответил. Просто вцепился в него, как тонущий в соломинку. Пальцы с безумной силой впились в спину Саши, сжимая ткань его футболки, цепляясь за неё, как за единственную твердь в рушащемся мире. И снова зарыдал — глухо, бесконтрольно, захлёбываясь словами, которые, наконец, вырвались наружу. — Пожалуйста… пожалуйста, не оставляй меня. Не уходи… не уходи, прошу… Слова тонули в рыданиях, сбивались, перемешивались со всхлипами. В голове у Саши молнией пронеслось: «Он что, услышал наш разговор с Максимом?» Сердце упало. Мужчина чуть отстранил брата, пытаясь заглянуть ему в глаза, поймать заплаканный взгляд. — Олег, что случилось? Скажи мне. Но вопрос, казалось, лишь подлил масла в огонь. Парень вспыхнул, глаза полные слёз, вспыхнули отчаянной яростью. — Что случилось? — голос сорвался на визгливый, истеричный крик. — Ты чуть не умер, защищая меня! Вот что случилось! Он снова зажмурился, и новые потоки слёз хлынули по щекам. — Я… я не могу… мне страшно. Так страшно, любимый… Саша снова попытался притянуть брата к себе, бормоча что-то успокаивающее. — Олег… всё будет хорошо. Но фраза прозвучала сдавленно, неуверенно, и Олег это почувствовал. Он резко оттолкнул Сашу в грудь, вырываясь из объятий. — Не трогай меня! Не трогай! Мужчина замер, медленно поднял руки в примирительном жесте, глаза были полны боли и растерянности.  — Хорошо… хорошо. Не трогаю. Олег с какой-то дикой, почти звериной злостью принялся вытирать слёзы костяшками пальцев, яростно проводя ими по коже, будто хотел стереть с себя эту слабость. — Чёрт! — выкрикнул снова, и это было похоже на вой раненого животного. — Чёрт! Как мне тебя защитить? Как? Я не хочу, чтобы ты умер! Я боюсь этого больше всего на свете! Больше всего! Парень с силой ударил сжатыми кулаками по собственным коленям. Глухой, болезненный звук ударил по слуху Саши. — Я просто хочу жить с тобой! Вдвоём! Спокойно и счастливо! Без этой… этой угрозы для жизни! — ещё удар. Ещё. Мужчина протянул руку, пытаясь мягко остановить его, перехватить запястья, но Олег с яростью снова оттолкнул. — Я сказал, не трогай меня! Удары сыпались на колени снова и снова, неистово, без остановки, с отчаянной силой. Саша с ужасом смотрел на это, зная, что завтра там проступят жестокие, багровые синяки. — Хочу готовить с тобой на кухне! — удар. — Хочу вечером смотреть сериалы, лёжа на диване! — ещё удар. — Я хочу просыпаться с тобой по утрам в одной кровати и радоваться жизни, сука! — снова удар, и ещё, и ещё. Они сыпались, как град, а по лицу Олега текли слёзы, смешиваясь с яростью и бессилием. — Мне страшно, любимый! — снова выкрикнул он, и голос окончательно сорвался. — Страшно, что всё может разрушиться в одно мгновение! Чёрт возьми! Мне так страшно! Я с ума сойду! Олег снова зажмурился, тело билось в конвульсиях. — Я закрываю глаза, и передо мной стоит эта картина! Ты лежишь на асфальте! Кровь! И я ничего не могу сделать! Ничего! Страшно… так страшно… Саша сидел с открытым ртом, парализованный этой сырой, ничем не сдерживаемой истерикой. Он боялся пошевелиться, боялся сделать ещё хуже, боялся, что одно неверное движение — и брат сорвётся в совсем уже бездну. Но потом, словно в буре наступил внезапный штиль, рыдания стали стихать. Ярость иссякла, вымотав парня до последней капли. Силы окончательно оставили его, и Олег безвольно рухнул вперёд, уткнувшись лицом в грудь Саши. Мужчина немедленно, без малейшего колебания, сгрёб любимого в объятия, прижал изо всех сил, закутал в себя, пытаясь своим телом согреть ледяной ужас. — Всё хорошо, родной, — зашептал Саша, голос наконец обрёл твёрдость. — Я здесь. Я никуда не денусь. Я защищу тебя. Защищу, любовь моя. Он стал гладить брата по голове, по спутанным, влажным волосам, медленно, ритмично, укачивая, как ребёнка. — Всё будет хорошо. Обещаю. У тебя всё будет хорошо. Как Саша мог его бросить? Как он мог даже думать о том, чтобы причинить ему такую боль? Этот человек в его руках, сильный, дерзкий Олег, сейчас дрожал и плакал, разваливаясь на части от одной только мысли о возможной потере. Он держался за Сашу, как за единственное спасение. — Солнышко… — тихо, почти неслышно попросил Саша. — Можно я посмотрю на тебя? Олег шмыгнул носом, плечи ещё вздрагивали. Он глухо, устало угукнул и медленно, неохотно поднял голову. Глаза были опухшими, красными, но в них уже не было ярости — лишь бесконечная, детская усталость и боль. Саша приблизился к нему, собственные глаза блестели от навернувшихся слёз. Он мягко прикоснулся к его мокрым щекам, а потом поймал губы в поцелуй. Это был не страстный поцелуй, а обещающий. Подтверждающий. Тихий, нежный, но бесконечно глубокий. В нём была клятва. В нём была самая сильная любовь, которая только может существовать на свете. Предстояло разобраться со многим: с ритуалом, с охотниками, с угрозами. Но сейчас, на холодном кафельном полу, они держались друг за друга — и это было единственной правдой, единственной реальностью, которая имела значение. Они будут держаться. Ради друг друга.