Под старым платаном

      До свадьбы оставался один день.       Чичи стояла у окна и смотрела на серое, низкое небо. Завтра в этот час она уже будет в дороге. Завтра она станет женой человека, которого не знает. Завтра закончится её жизнь в этом дворце — и начнётся что-то другое. Что-то, что она не выбирала.       Она чувствовала странное спокойствие. Не тупое безразличие, которое было с ней последние месяцы, а что-то новое. Спокойствие принятия. Она приняла свою судьбу, как принимают неизлечимую болезнь.       Но почему же тогда внутри так пусто?       Ответа не было.       Вечером она выскользнула в сад. Не для того, чтобы встретиться с Эймоном — она не знала, будет ли он там, да и не была уверена, что хочет его видеть. Слишком больно будет прощаться.       Она просто хотела в последний раз почувствовать себя свободной.       Она шла по тёмной дорожке, и луна, полная и яркая, освещала ей путь. Деревья отбрасывали длинные чёрные тени, и где-то в глубине сада пел соловей. Его трель была чистой и печальной — как будто он тоже знал, что она уезжает.       Когда она подошла к старому платану, сердце на мгновение замерло.       Эймон сидел под деревом.       Не с лютней, не с книгой. Просто сидел, прислонившись спиной к шершавому стволу, и смотрел на неё так, будто знал, что она придёт. Лунный свет падал на его серебряные волосы, делая их почти прозрачными.       — Я не хотела тебя беспокоить, — сказала она, останавливаясь в нерешительности.       — Ты никогда не беспокоишь меня, — ответил он.       Она села рядом. Трава была прохладной и влажной от росы. Несколько мгновений они молчали, глядя на луну. Ветер шевелил листву, и тени плясали на траве. Где-то вдалеке, со стороны дворца, доносилась приглушённая музыка — чужая, далёкая, будто из другого мира.       — Завтра, — начала она.       — Я знаю, — перебил он. — Не говори ничего.       Она не стала настаивать. Но тишина между ними была тяжёлой, наполненной тем, что оба боялись произнести вслух.       Наконец она сказала:       — Я боюсь не свадьбы. Я боюсь того, что будет после. Что я стану чужой в чужой стране. Что растворюсь, как капля в воде, и никто даже не заметит.       Он повернулся к ней. В его глазах не было жалости — только понимание.       — Ты боишься стать невидимой, — сказал он. — Это не слабость. Это единственный нормальный страх в этом мире.       Чичи посмотрела на него. Впервые за долгое время ей не нужно было скрывать слёзы. Они текли по щекам, и она не вытирала их.       Она хотела сказать что-то ещё. Поблагодарить. Попрощаться. Но слова застревали в горле. Вместо этого она просто смотрела на него, запоминая каждую чёрточку его лица, как будто это могло спасти её от того, что ждало впереди.       Когда она встала, чтобы уйти, он сказал негромко:       — Чичи. Если однажды ты решишь, что больше не можешь... я найду способ помочь.       Она посмотрела на него долгим взглядом. В его словах не было пафоса. Не было обещаний, которые он не мог сдержать. Только тихая, твёрдая уверенность.       Она не ответила. Развернулась и пошла обратно к освещённому дворцу. Сделала несколько шагов. И услышала его голос — тихий, почти неразличимый:       — Я буду ждать.       Она не обернулась. Не могла.       Соловей в саду всё ещё пел — но его голос становился всё тише, пока она удалялась.       Той ночью она долго лежала без сна. Смотрела в потолок, считая часы до рассвета. И знала: она запомнит этот сад. Это дерево. Эту ночь.       Потому что больше у неё не будет ничего своего.