Искушение

      Ленивые лучи майского солнца пробивались сквозь ветки деревьев и дрожали от снующего туда-сюда ветра. Эта аллея Чуе была знакома от и до: почти каждый день рыжеволосый юноша шёл по ней из школы в театральную студию.       Если вы думаете, что театральная студия — всего лишь увлечение, которое никак не поможет сироте и его старшей сестре, живущим на скудную зарплату младшего и стипендию старшей, то глубоко ошибаетесь. Чуя так не считал, вопреки недовольным словам окружающих, и продолжал упорно посещать занятия.       Почему? Ну, во первых, если он прогнётся под серые массы, значит он слабак, а даже от мыслей об этом на языке чувствуется горечь, но основная причина, естественно, не в этом. И даже не в том, что после окончания студии именно этот театр принимал выпускников на работу.       Накахару часто тревожили навязчивые и неприятные мысли, скользкие, как дождевые черви, и точно так же извивающиеся в рыжей головушке. А мысли, которые ворошат прошлое, разъедают сознание и оставляют после себя неприятный привкус металла на языке — явно не то, чего хочет подросток. Подросток, живущий где то глубоко внутри Чуи не хочет выходить из тьмы притворства, не хочет показывать носа из под толстого слоя масок, созданных для разных людей, и не хочет, чтобы червивые мысли пробили хоть одну щелку в поддельной личности, скрывающей его от окружающего мира.       И единственный способ утихомирить бурлящие в голове мысли — прожить поддельную жизнь на сцене. Другую жизнь. В которой всё решено заранее. В которой ничего не может пойти «не так». Жизнь, в которой можно спрятаться и забыться.       И сейчас Накахара уверенно шёл проживать на сцене поддельную жизнь.       Хотя, на самом деле, пока не совсем проживать. Они должны были начать готовить новый спектакль для какой то иностранной делегации и до поддельной жизни было ещё топать и топать. Сначала нужно было разделить роли, расписать мизансцены, обдумать декорации и примерно прикинуть костюмы. Потом выучить текст, хотя бы примерно, и только после этого начинались нескончаемые репетиции. Весёлые и грустные. Короткие и такие длинные, что актёры засиживались в стенах театра чуть ли не до девяти вечера.       Однако Накахара уверенно шагал именно проживать жизнь. Всё потому что, задерживаясь после репетиций, Накахара помогал Фукудзаве, руководителю студии, прописывать сценарий, думать над декорациями и реквизитом и, конечно же, прописывать мизансцены. Всё было почти готово, а значит, Фукудзава всего лишь разделит роли, юнные актёры выучат текст и настанет время репетиций, перерастающих в репетиции, перетекающие, в последствии, в новые репетиции. И Накахара наконец сможет скрыться от мыслей, прогрызающих толстую защитную стену из личностей, созданных, чтобы понравиться разным людям.       И вот, наконец, перед лицом возникает знакомая железная дверь входа для актёров и персонала. Этот вход Чуе нравился куда больше, чем вычурный главный, украшенный резьбой, с большими стеклянными дверьми, старым охранником и холодным холлом. Эта дверь простая, не гордая, не злая, не весёлая. Просто железная дверь. И в ней определённо было что то прекрасное.       Худая рука надавила на потрёпанную дверную ручку и железная красавица, с привычным приветливым скрипом, отворилась, пропуская Накахару внутрь, в коридоры, куда ни один зритель не сможет зайти. Коридоры, недоступные для других, дающие свободу и звенящие в ушах своей поразительно громкой тишиной.       И вот, уже не отдавая себе отчёта, Чуя оказывается перед другой дверью. Спасительный выход на сцену, путь к которому уже стал привычным и отточенным движением от железной к деревянной двери. Ручка снова скрипит, но уже более мягко, без железного рыка, и в глаза бьёт свет и бросающаяся ему наперерез полутьма закулисья.       Над головой — бесконечная сетка балок и технического оборудования, софиты, светопистолеты и прочие средства освещения, под ногами — деревянный пол и вся эта атмосфера уже стала привычной. И в этом месте мысли отступали на второй план, давая волю эмоциям.       Участники студии уже собрались на краю сцены. Они все уже привыкли, что если руководитель собирается делать объявление, то выслушать его нужно именно тут, так что Чуя, быстрыми шагами перерезая пространство, вскоре оказался рядом с остальными.       Самым оптимальным, как рыжему показалось, решением было усесться на край и, уперевшись ладонями в колени, отдышаться. Мда, давление подводило (а может дыхалка?), но что уж поделаешь. Половина всего состава тоже сидели, ну или лежали, на сцене. Собственно, почему бы и нет, если да? Кто им запретит то?       После заминки первым, и не самым правильным, решением стало осмотреть пришедших. Ну, всё по классике, Гин, Рюноскэ, Ацуши, Кёка и прочие ребята, фигуры и лица которых уже въелись в память, сознание, плоть и кровь и вообще стали родными. И только лишь один силуэт мозолил глаз и вызывал непроизвольное чувство ярости. Силуэт этот был неестественно высоким, перебинтованным с ног до головы, в чёрной футболке и с вьющимися каштановыми волосами и того же цвета глазми. Осаму Дазай. Чёрт бы побрал этого выскочку!       Если бы Чую попросили его охарактеризовать, то он бы с уверенностью окрестил его заносчивым самовлюблённым кретином, который только-только прийдя в актёрский состав успел выкрасть главные роли прямо из под носа у Накахары, так ещё и вечно ищущий повод поддеть вышеупомянутого. Подумать только, этот нахал пришёл совсем недавно, а ему уже успели дать главную роль в последней постановке, в то время как Чую, не первый год посещавшего студию, оставили довольствоваться второстепенной!       Ну ничего, сейчас будут распределять роли для новой, религиозной кстати, постановки и вот тогда то этот перебинтованный уродец попляшет! Но из мыслей и внутренних монологов рыжего вырвал ненавистный голос.. Чёрт бы побрал его обладателя! — Чу-уя, ты наконец-то пришёл! — приторно-сладко протянул описанный во всех красках выше шатен — А я то думал, что тебе роста не хватило и ты застрял на лестнице! — глаза его насмешливо сверкнули, а на губах расползлась омерзительная улыбка, от которой у женской половины населения резко и беспричинно начиналась овуляция, так что они бросались ему едва ли не в ноги.       Блять. Как ему сейчас не врезать. Впрочем, мысль эта уже не терзала сознание Чуи, ведь недаром мысли на сцене уходят на второй план... Да ладно уж, что тянуть, неизбежное не отсрочить.       Быстрее, чем "самовлюблённый кретин" успел среагировать рыжеволосая концентрированная ярость уже притянула его к себе за воротник и, упавшим от ярости тоном, прошипела: — Ещё раз вякнешь чё то про мой рост, шпала — в синих глазах Накахары мигнул не то чтобы гнев, скорее, угроза — укорочу тебя ржавым топором на заброшке, ясно?       Выглядел ли Чуя грозно? Безусловно. Волновало ли это "шпалу"? Разумеется, нет. Но ради приличия(и ради того, чтобы его отпустили, а то он согнулся в три погибели) Осаму слепил на лице поддельный ужас и руки на воротнике футболки разжались.       Осаму отшатнулся, потирая поясницу, а после, с некоторой шутливой издёвкой, ёмко изрёк: —Ладно-ладно, не злись, от нервов медленнее растут. — Я не ясно выразился?! — рявкнул в ответ Накахара.       Только отступивший от штурвала гнев снова взревел внутри, будто зверь, готовый разорвать внутренности и перемолоть кости, лишь бы вырываться наружу. И Чуя непременно придушил бы этого бинтованного где нибудь в третьей кулисе, если бы не голос Фукудзавы за спиной, собиравшийся вещать что то собравшимся из зрительного зала. — Уважаемые актёры, сегодня я хотел бы объявить вам важные новости. — все притихли. Даже Дазай и Накахара, между которыми разгоралась ещё не закончившаяся ссора. — Через месяц к нам приезжает делегация из России и руководство театра просит нас поставить небольшой спектакль, посвящённый Христианству, дабы показать им наше уважение к их традициям. Также, через три месяца нас ожидает конкурс театральных постановок, посвящённых культуре стран мира, и там мы тоже должны показать этот спектакль.       Актёры зашептались и заохали. Один Чуя ни капли не удивился. А чему он, собственно, должен был удивляться, если сам допоздна сидел с Фукудзавой и помогал думать над реквизитом, декорациями, примерными костюмами и, естественно, писать сценарий. Голос из зрительного зала продолжил свой монолог. — Так как ролей мало, а вас много, а так же, в случае успеха, нам придётся устроить целую серию показов спектакля, я разделил вас на два состава. — Слава Богу! Возможно, не придётся играть вместе с бинтованным уродцем! — Сначала я зачитаю вам роли, потом перейду к сценарию. — Руководитель откашлялся, пошелестел записной книжкой и стал зачитывать — За основу был взят миф об Адаме и Еве. И так, в первый состав вошли: Осаму Дазай - Адам, Наоми Танидзаки - Ева — так, ну, ещё не всё потеряно, правда? Возможно, Чую определят во второй состав? Верно же? Ему же не придётся играть с Дазаем? — Накахара Чуя - Змей Искуситель — Сука. Все надежды как в пропасть сорвались. Дальше слушать не было ни желания, ни терпения, но голос разума придушил недовольную реплику, уже извивающуюся, подобно змее, на языке, и Накахара соизволил дослушать. — Тетте Суэхиро - Бог, гримёры и помощники за сценой в том же составе, что и всегда.       Хотя бы это хорошо. У первого состава будут нормальные работники сцены. Ну или, по крайней мере, привычные для Чуи. Липпман (имя которого уже никто не вспомнит и будет обращаться лишь по прозвищу) в качестве гримёра, Альбатрос(с той же ситуацией), как и всегда, световик, у которого нужно перед выступлением отобрать всё, чем можно напиться и накуриться, Тачихара будет помогать за сценой, а Пианист(имя его какое то длинное и иностранное, так что он теперь Пианист) сядет на звук.       Всё как всегда, но уже ничего не хорошо. Потому что назойливая самовлюблённая морда одного кретина теперь будет маячить перед глазами каждый день. Каждый. Божий. День. Господи, дайте верёвку и табурет!       Ярость забилась раненной птицей где то под потолком сознания. Накахара был в гневе, да что уж говорить, он хотел разъебать всё вокруг: раздербанить стулья к чертям, взорвать сцену, оборвать кулисы, ими же придушить Дазая и изуродовать его труп так, что опознают его, дай бог, через генную экспертизу.       Сейчас надо было кого то слушать, чтобы не утонуть в себе. Фукудзаву? А смысл, он сейчас читает сценарий, а его Чуя знает. Ярость? Да он тут всё к чертям разнесёт, если будет слушать эту паршивую эмоцию. Мысли? Если честно, нет особого желания, но, удивительно, мысли твердят о том, что Дазая можно выследить, завести в подворотню и задушить. Эти мысли рыжему нравятся. Лучше Чуя сейчас послушает их, чем будет психовать.       Интересно, почему он вообще так ненавидит этого Дазая? Хотя, с чего вопрос? Как можно не ненавидеть это существо, которое только ждёт возможности поиздеваться над Накахарой, над которым уже и так жизнь поиздевалась нехило, несмотря на то, что он не хочет это признавать — но от своих мыслей-то никуда не денешься. Фу, как противно вообще думать об этом! Как будто он может не ненавидеть этого недоделанного Тутанхамона!       Ненависть к идиотам, так-то, заложена в Накахаре изначально, и не важно, что себя он тоже ненавидит глубоко внутри сознания, он так реагирует на Дазая потому что Дазай идиот. И заслуживает ненависти. И даже большего. Этот кадр достоин парочки переломов лично от Чуи хотя бы за шутки про рост. Охх, Накахара бы с удовольствием посмотрел и на переломы, и на перекошенное от боли смазливое личико. И с таким же удовольствием впечатал бы долговязое тело в асфальт, окрасив его в красный.       Однако, мечтать не вредно. Нет, он бы, конечно, совершил всё то, что надумал, будь он наедине с Дазаем где нибудь в подворотне, но он до сих пор находится на краю сцены и, по хорошему, должен слушать сценарий. Кстати, на каком они там они моменте?

«—Неужели тебе, милая Ева, не кажется, что все эти запреты — ложь?

— Но как же можно? Я погибну, вкусив этот плод.

— Ну разве же ты погибнешь? Погибнуть может муравей или птица, а человек — вечен. Да и, недаром ведь это плод Познания. Бог просто боится, что если вы станете различать Добро и Зло, то станете подобными ему.

— А почему он должен бояться этого?

— Милая, глупая Ева. Боги знают Добро и Зло, а вы, люди, познали только Добро и только с рук Божьих, под строгим контролем. Боги могут бывать везде, боги могут творить всё, что только пожелают, боги имеют полную власть.Подумай только, вас держат в этом Саду в неволе, а сколько есть всего за пределами, где ты не бывала? Ни одно живое существо, кроме Бога, не познало ещё Зла, а сейчас ты стоишь так близко к этой ступени. Ты сможешь сотворить всё, что захочешь. Ты сможешь перечить своему творцу, стоит лишь к нему приблизиться, съев плод.

Змей срывает яблоко с дерева и протягивает его Еве. Ева тянет руку, но не прикасается.

— Нам было наказано не есть плоды с этого дерева, я не могу ослушаться Господа.

— Я ни за что не поверю, что тебе не интересно, что будет, если съесть это яблоко.

— Но я ведь умру после этого?

— Ева, дорогая, ну что же ты? Вспомни, вспомни всё, как наяву: только Господь творил смерть. Ни разу она не настигла кого то просто так, а как же он убьёт вас, людей, созданных из праха земного его руками?»

      Ясно, тут Змей уговаривает Еву вкусить плод познания. Нехило так Чуя прослушал, хотя и смысла слушать особо не было, некоторые отрывки сценария он мог уже цитировать по памяти.       Рыжий кинул беглый взгляд на винтажные настенные часы в первой кулисе. Они были украшены резьбой, золотыми вставками, некогда даже был чеканный рисунок, но потом он куда то пропал, внутри когда-то была кукушка, но её демонтировал Пианист, когда она его изрядно задолбала. В принципе и хорошо, хоть не орёт на спектаклях. Показывали без пятнадцати пять. Отлично, пятнадцать минут и по домам, можно расслабиться и поразмышлять о чём то. Например о том, откуда вообще взялись эти часы, потому что эта история вызывает тёплые эмоции в сердце.       Накахара никогда в жизни не забудет двух вещей: своей первой пьянки, как раз таки в театре, и истории с этими часами. Как сейчас он помнил тот зимний вечер. Он отглаживал себе костюм на завтрашнее выступление, как тут, расрыв дверь с ноги, влетел в кабинет Альбатрос. Весь грязный, запыхавшийся, с мокрыми волосами, порванной штаниной и перекошенными очками. Ох, сколько тогда они на пару отстирывали его меховой воротник, мама не горюй... Так вот, завалился Альбатрос, в руках с часами, и как выдаст: "Чуя, ты ток это, не пойми неправильно, нас на постановку часы просили, я пошёл к бабуле, часы значит беру, а она КАК проснётся! Я ж дёру дал, а там её собака, злющая, как выскочит, ей богу, бешеная на пару с хозяйкой! Собака меня за штанину хватает, бабка мордой в землю давит, а я как перекувыркнусь! И собаке камнем по голове, а бабке случайно заехал часами в челюсть. Она завопила, а я вырвался и побежал. Через забор, значит, лезу, и эта мразь лохматая меня обратно за ботинок тянет, я ботинок стряхнул и дал дёру по снегу. За часы боялся страшно, даже не понял, что я так себе ногу отморожу к чертям. Короче, бежал я так по закоулкам минут двадцать, вот, да" Из всего этого Чуе было ясно только то, что Альбатрос эти часы украл у какой то злой бабки. И ещё примерно до полуночи он приводил в чувства товарища, стирал его вещи, отогревал и искал в костюмерке хоть какую то обувь. А ещё зашил штанину. Было весело, правда потом, когда Чуя уже не судорожно хватался за совсем никуда не ускользающую жизнь Альбатроса, а отчитывал его.       Чуя может сколько угодно ругаться с друзьями и даже по-дружески бить, но он ими дорожит до потери сознания. И станет за них горой. И ни за что не предаст и не отпустит. Сказать, что Накахара Чуя — преданный человек, значит преуменьшить, уж слишком много для него значат друзья. И, к сожалению, слишком много он пережил предательств от самых близких. Как там говорят во время ареста? "Вы имеете право хранить молчание, всё сказанное может быть использовано против вас в суде"? Что ж, это можно назвать его девизом по жизни, доверять Накахара разучился когда то давно и только театр теперь для него — нечто, во что можно провалится без памяти.       Его мысли долго сверлили голову, совещались, и приняли закон о недоверии всем и вся. И в этот момент появился театр, не подчиняющийся законам и не попадающий за это в тюрьму, со своими устоями, традициями и народом. Театр проник под кожу, прилип к венам и застоялся терпким привкусом в лёгких. Чуя нуждался в театре, а театр нуждался в нём, и рыжий не находил объяснения этому парадоксу. Если его когда-то спросят, кому бы он отдал своё сердце, он бы назвал свою сестру — Озаки Коё — и театр. Такое единение, как у Накахары и шумных актёров, бывало, кажется, только у наркомана с дозой и у самца удильщика с самкой. Чуя зависим, его можно назвать мазохистом или больным уродом, в некотором роде, но если его лишат театра, то всё в мире перестанет иметь смысл.       Театр был организмом, а Чуя был его частью. И несколько месяцев назад в организме появилась опухоль. Небольшая, но злокачественная. Её нужно было вырезать, но ни врачи, ни сам «организм» в упор её не видели. Казалось, у всех были завязаны глаза плотной тряпкой, и только у Чуи была простая тонкая сетка, сквозь которую видно всё. Опухоль звали Дазай Осаму, она была долговязой и перебинтованной, а ещё никогда не оставалась без внимания девушек. Опухоль плохо действовала на Чую, выводила его из себя, мешала. И Накахара был бессилен. Он не мог сделать ровным счётом ничего, все его воздействия Дазай принимал спокойно, с бесячей улыбкой на лице. Его нужно ликвидировать, убрать как можно скорее.       Дазай опасен, потому что ему можно довериться и утонуть в нём, как в омуте. От Дазая не ожидаешь подлости. Безусловно, он может подъебать, но он вызывает доверие. И при этом Чуя со взглядом эксперта, смотря сквозь него и выцепливая всё самое важное, видит, что всё это — ложь, а ложь всегда идёт под ручку с предательством. При виде нахальной морды внутри Накахары распалялась ненависть, натягивалась, как струна, ярость и мельтешил в слепой зоне страх.       Рядом с Дазаем легко почувствовать себя загнанным в угол зверем, у которого только два выхода: убить или быть убитым. Но зверь не видит слабых мест, бьёт наугад, только чтобы вырваться из заподни, видит дуло ружья, наставленное на него и боится. Прижимается к земле, будто может в ней спрятаться, а земля его предаёт, и из верной спутницы под лапами превращается в холодную и бесчувственную дрянь. Зверь ненавидит всё и вся. Чую можно назвать зверем, загнанным в угол.       Мысли были прерваны, Фукудзава сказал, что занятие окончено и можно расходиться по домам. Чуя не думал, когда собирал вещи и на автомате бежал домой готовить ужин. Чуя вскипал вместе с чайником и его заполняло какое то неопознанное бурлящее чувство. Скоро наступил сон — единственное время, когда можно не думать, не ощущать, не существовать вовсе, но когда за краем земли заворочается рассвет наступит ещё один день. И ещё одна репетиция на одной сцене с Дазаем. Но это будет завтра, когда сон пройдёт, а Накахара поднимется на ноги в своей квартирке.