Отсутствие предела

Их шутки не были смешными.

Нин Гуан привыкла держать себя в узде. Все началось еще в детстве, когда она появилась на свет в семье предпринимателей средней руки. В Ли Юэ родители уделяют большое внимание образованию и развитию ребенка, ведь только от этого зависит — сохранит ли семья свой социальный статус в следующем поколении или нет. И учитывая тот факт, что Нин Гуан была единственным ребенком в семье, так еще и девочкой, её судьба пошла по самому тернистому пути из возможных. До времен университета она вообще мало что помнит: бесконечные часы учебы и хронический недосып, крики отца и плач матери… и, конечно, недостижимые мечты о том, что когда-нибудь это прекратится. Что когда-нибудь она выйдет погулять во двор к остальным ребятам просто так, не заслуживая это месяцами отличных оценок. Что когда-нибудь она сходит поиграть в компьютерный клуб и наестся вредной едой там до отвала. Что когда-нибудь она сможет вздохнуть полной грудью и её глаза не будут наливаться слезами после каждого прожитого дня. Человек — существо привыкающее, и даже в таких условиях Нин Гуан научилась не просто выживать, а жить. Для этого нужно было найти лишь цель, причину, чтобы быть на этом свете, и она её нашла: уехать из своего маленького городка и больше никогда и никому в этой жизни не позволить сделать ей больно. Но для этого придется много работать, очень много работать. Стать настолько сильной и непобедимой, чтобы ей было невозможно отказать. К старшей школе слезы сменились курением украдкой, а сон — ядерной смесью из кофе и энергетика. Она работала на пределе своих возможностей, и всё ради того, чтобы поступить в престижный университет и прорубить себе окно в новую жизнь. Но как это обычно бывает в самые важные моменты жизни — что-то обязательно должно пойти не так. И у Нин Гуан этим соблазном, этой ошибкой стала она. Она была подругой, иногда напарницей, иногда соперницей, она была… всем для неё. До неё у Нин Гуан не было никого, кто мог её полностью понять и принять, кто готов был слушать и быть с ней просто так, кто видел в ней не робота без эмоцией и слабостей, а живого человека. Нин Гуан всегда находила для неё время, она тянулась к ней так, как листья растений тянутся к солнечному свету в темном овраге. Её сердце всегда начинало биться чаще, когда она была рядом, но Нин Гуан не придавала этому большого значения до определенного момента. Момента, когда не только сердце, но и её тело начало желать быть рядом с ней. Нин Гуан помнит эту ночь — это был один из тех немногих дней в году, когда она могла выспаться: наступили каникулы на Праздник морских фонарей, и можно было хоть на немного забыть о чертовой учебе. Так или иначе, еще чуть-чуть и все её страдания должны были закончиться — она уже была в 12 классе и на горизонте виднелись выпускные экзамены. Девушка лежала на спине и смотрела в потолок, в её голове впервые за долгое время не было никаких плохих мыслей. Она думала о ней. О её улыбке и объятиях, нежном смехе и милых глазах, черных мягких волосах под каре и сладком аромате дешевых духов. Нин Гуан все больше и больше чувствовала нарастающее напряжение внизу живота, и его становилось все труднее и труднее игнорировать. Она вовсе не была невинной девушкой и с удовольствием делала себе приятно раньше, но это всегда было без подтекста, по наитию, чтобы быстрее провалиться в сон или абстрагироваться от тяжелых дней. Нин Гуан никогда не думала ни о каком парне во время этого процесса, она не понимала почему вообще нужно в таком ключе думать о мужчинах — в них не было ни мягкости и чуткости, ни грации и нежности, ничего, что в то же время было у… Не успела она продолжить мысль дальше, как её глаза сами закрылись, а рука начала спускаться все ниже и ниже по животу и, в конце концов, коснулась уже достаточно влажной ткани нижнего белья. Она сразу же нащупала клитор и начала двумя пальцами водить по нему круговыми движениями. Нин Гуан представляла, как она лежит на кровати и её подруга нависает над ней, а затем как та опускается, чтобы её поцеловать: их груди мягко соприкасаются, прямо как при крепком и долгом объятии. Движения её руки становились всё быстрее и быстрее, и в какой-то момент ей стало не хватать трения, так что она запустила свою руку под ткань — теперь ничего не мешало ей касаться своей влажной вульвы. Она опустилась пальцами чуть ниже к половым губам, чтобы взять выделившуюся от возбуждения смазку, и вернулась обратно вверх к клитору. Когда Нин Гуан вновь провела пальцами по чувствительному бугорку — она увидела звезды. Нин Гуан воображала, будто это не она, а её подруга помогает ей снять это давящее напряжение своими пальцами. Она представляла, как они вдвоем спешно раздеваются, а затем вновь и вновь прикасаются к телам друг другу — иногда медленно и нежно, иногда быстро и точно. Её подруга еле слышно шептала Нин Гуан на ухо какая она красивая и сексуальная, и как та послушно и правильно выполняет её указания и просьбы. Фантазия Нин Гуан заводила её туда, куда она бы не пошла даже с пистолетом в руке; девушка потеряла нить повествования еще на том моменте, когда в своем видении она уже стояла на коленях перед своей подругой и жадно пробовала своим языком её сочную и горячую киску на вкус. Нин Гуан взяла другой рукой свой затвердевший сосок и начала его нетерпеливо массировать — всё её тело находилось уже на краю пропасти, ещё пара движений, и она должна была оказаться в этом сладком море удовольствия и счастья. Она фантазировала о том, как её подруга стонет от удовольствия и признается ей в любви, как берет Нин Гуан за волосы, умоляя дать ей кончить. И Нин Гуан в конце концов сдалась перед этими просьбами. Её рот открылся в беззвучном стоне, позволяя этой волне безумия и вожделения накрыть её с головой, — ей стало до безумия жарко и она чувствовала каждый удар сердца всем своим телом. После оргазма, Нин Гуан, кажется, на целую вечность забыла где она и кто она. Девушка непроизвольно начала улыбаться: она не помнила ничего, что было до этого, и чувствовала только расслабление и приятную теплоту внизу живота. Она лежала так до того тех пор, пока её пульс не пришел в норму и она не решила открыть глаза. И зря. Ощущение, которое она почувствовала в этот момент, сродни удару розгами или падением в ледяную воду — Нин Гуан осознала, что ничего больше не будет так, как прежде. Её глаза округлились, а дыхание остановилось, тошнота подпирала к горлу. Она подорвала спину с кровати и села на нее. Еще чуть-чуть и её должна была накрыть паническая атака. «Нет! Это неправильно и противоестественно. Это так грязно и иррационально. Я нормальная, я не из «этих». Я не могу думать о девушках, о своей подруге, в таком плане! Я не…», — Нин Гуан нервно сглотнула, пытаясь успокоиться, но это только лишь оттягивало неизбежное: её дыхание сбилось, а слезы сами начали течь по щекам. Тогда она не осмелилась сказать это слово, даже про себя. Ведь для «таких» не существует любви и счастливого конца. Если кто-то узнает, что ты «такая» — твоя репутация будет навечно испорчена, ты не будешь больше желанной, нужной и значимой в этом мире. Мире, построенном вокруг мужчин, их внимания и благосклонности. Ты просто станешь своей собственной тенью, невидимкой средь бело дня, даже если секунду назад, пока ты не произнесла эти два слова, ты была самой яркой звездой на небосводе. «Такие» никогда не становятся гордостью семьи и не добиваются больших высот: о них с презрением перешептываются за спиной и не говорят на праздничном застолье. «Такие» виноваты во всех смертных грехах: падении экономики, рождаемости и эпидемии мужского одиночества. «Они» — козлы отпущения без повода, просто потому, что нужно найти простое объяснение сложной проблеме. В конце концов, у «таких» нет права на ошибку даже больше, чем у нормальных женщин. Поэтому ей нужно просто было забыть и спрятать свои чувства, и тогда они исчезнут, будто их никогда и не бывало. Да, это единственно верное и правильное решение. И Нин Гуан непреклонно следовала этому правилу, когда вернулась с каникул: девушка ходила по коридорам школы серьезно и отстраненно, для нее не существовало ничего кроме учебы и её «великой цели». Она точно не могла позволить себе быть слабой и идти на поводу у своих глупых и вредных желаний. Её подруга однажды спросила что случилось, но Нин Гуан промолчала и даже не посмотрела на неё в ответ — она знала, что если еще раз посмотрит в ее глаза, то точно сорвется. Вскоре Нин Гуан поменяла учебную группу и больше никогда не общалась с ней, она думала, что так будет лучше для них обеих. Нин Гуан начала курить больше, чем обычно. Каждый раз, когда её мысли отвлекались от «продуктивных дел», она наказывала себя: или дополнительным экзаменационным вариантом, или ударами кулаков о глухую твердую стену. Каждый раз, когда ей было больно, она молча кричала у себя в комнате, — нельзя давать поводы для беспокойства родителям по таким мелочам. К счастью, она добилась своего и стала лучшей выпускницей года с самыми высокими общими баллами экзаменов за последние пять лет. Когда ей наконец-то выручили её аттестат и огласили все её регалии, Нин Гуан оглянулась назад и увидела легкую улыбку на лице отца и добрый взгляд матери — наконец-то она смогла заставить их гордиться ею. Она не смотрела ни на кого, кроме своих родителей в этом зале, как бы ей этого не хотелось. Нин Гуан до сих пор не знает, стоила ли игра свеч, однако правда жизни такова, что у любой победы есть своя цена. И она заплатила эту цену сполна: без рассрочек и кредитов, всю сумму целиком, оставив для своей души ни гроша. Вырвавшись из гнезда и поступив в университет мечты на экономическую специальность, повседневная жизнь Нин Гуан не претерпела особых изменений: она всё так же заваливала себя учебой, проектами и подработками, каждый день работая на износ. Ладно, небольшие изменения всё же произошли, но не в её жизни, а внутри её самой — она начала меньше чувствовать давление со стороны семьи и социальные ожидания, по крайней мере, в пределах комнаты общежития она позволяла себе ненадолго отпускать контроль. К старшим курсам она более-менее закончила этот мучительный процесс сепарации и принятия себя. Она почти перестала общаться с родителями и семьей: впервые за всю жизнь она не провела Праздник морских фонарей дома, выбирав вместо этого приватный бар с входом «только для женщин». Нин Гуан банально устала бежать от этих чувств и мыслей — иногда она просто без сил стояла в курилке и болтала с незнакомыми девушками так, будто флиртовала с ними. Примерно в этот период сформировался и стиль Нин Гуан, которому женщина придерживается и по сей день. Она начала одеваться более элегантно и со вкусом, не для себя, а для «них»: безразмерные толстовки и спортивные штаны сменяются пиджаками с юбками-карандашами или брюками, редко этот образ дополняют каблуки, чаще всего — удобная обувь на небольшой платформе. Нин Гуан неожиданно начинает видеть в зеркале не гадкого утенка, бесполое и асексуальное существо, которое и права не имеет испытывать влечение и желание к кому-то, а грациозного и величественного лебедя — притягательную женщину в самом расцвете сил. Она не предала прошлую себя, пытавшуюся выжить, она просто начала лучше скрываться и сливаться с толпой, искренне наслаждаясь этим маскарадом. Она играла по правилам, но помнила кто она есть на самом деле. Однако вместе с внезапно обретенным чувством свободы, боль ото лжи постепенно начинала перевешивать страх правды. Шутки от одногруппниц, а затем и коллег о том, что Нин Гуан «замужем за деньгами». Завистливые и злостные взгляды от соперников-парней на различных конкурсах и конференциях каждый раз, когда Нин Гуан забирала титул победительницы и разносила оппонентов в пух и прах. Сватовство от родственников и беспокойство родителей по поводу отсутствия её личной жизни, как «неожиданно и приятно». Девушка выучилась не обращать внимания все эти подколы, а легкая улыбка стала её основным оружием; ведь она не имеет права быть грубой, злой и обиженной, иначе за ней быстро закрепится клеймо «истерички», но так же она не могла быть спокойной и холодной, тогда она будет «стервой» и «бесчувственной тварью». Так что приходилось искать золотую середину: говорить то, что хотят услышать, быть той, кого хотят видеть; пускать пыль в глаза и брать то, что нужно взять. Но это не значит, что ей не было больно и страшно. Ей было. Собственно, именно так, глава «Воли Небес», госпожа Нин Гуан, заработала свой первый миллион моры, затем ещё один, а после второго десятка она просто перестала считать. «Осиал в мире бизнеса» — таким прозвищем нарекли её журналисты из «Паровой птицы», но они даже не подозревали, на какое дно Нин Гуан пришлось опуститься, чтобы достичь этого звания. Сколько терпения и подавления ей пришлось из себя извлечь, чтобы просто не сорваться на полпути. Дорога к успеху — это одинокая дорога, и глава «Воли Небес» познала это на своей шкуре. Иногда Нин Гуан думает, что, наверное, она просто сошла с ума из-за учебы и нервного напряжения в старшей школе, и именно поэтому она стала «такой», во всех смыслах. Нин Гуан знает, что это ложь, но она отчаянно пытается всё рационализировать. Она была «такой» всегда, и ей не оставили выбора. И да, «это» всё же происходит. Случайно, правда. На очередном семейном ужине, на очередном вопросе от родителей в свою сторону Нин Гуан уже просто не выдерживает: она поступает эгоистично и импульсивно, но, впервые за долгое время, честно. — Я лесбиянка. Она впервые произносит это слово вслух, и на кухне наступает звенящая тишина. Нин Гуан знает, что её родители не будут плакать и ругаться или хоть как-то изображать эмоции. Они не такие, они просто замолчат и сделают вид, будто этого не заметили, будто этого не было, будет им это послышалось. И это нормальная человеческая реакция в стрессовой ситуации, и Нин Гуан понимает их, но слишком долго она пыталась быть для них «хорошей девочкой», непозволительно долго она боялась даже подумать о том, чтобы нарушить эту иерархию благосклонности и семейное равновесие, поэтому она продолжает говорить, продолжает говорить до тех пор, пока её не остановят или у неё не отсохнет язык. — Да, я люблю женщин. Красивых и статных, умных и дерзких. Я вообще не понимаю как можно любить кого-то кроме женщин, — она потерянно смотрит в стол, пытаясь не вцепиться в него руками от напряжения. — Я не испытывала ничего и ни к кому до тех пор, пока я не влюбилась в одну из них. Это было еще в старшей школе. Точнее, ничего не было. Она даже не знала об этом, я просто испугалась и больше никогда не говорила с ней. Я знала, что если бы поддалась желанию тогда, то вы бы никогда мне этого не простили. Я бы себе никогда этого не простила. Нин Гуан выдыхает, у неё уже не осталось ни слез, ни боли. Только черная дыра на месте, где когда-то, очень давно, было её сердце. — Так что я замолчала, сколько уже прошло… лет восемь с тех пор? И да, у меня никогда не было, нет и не будет никакого мужчины, очевидно. Насчет детей не знаю, мне кажется, я была бы отвратительной матерью, с моим трудоголизмом и никотиновой зависимостью, — в такой ситуации женщина легко и непринужденно позволяет себе пустить смешок. — Вы наверное думаете, что это пройдет. Знаете, я тоже так думала, но к 27-ми годам лобные доли уже сформированы, да и дорога уже хорошо протоптана. Она откашливается и делает глоток чая, всё же поднимая взгляд от стола и поочередно смотря в стеклянные глаза своих родителей. За окном начинается очередной тайфун, и погода ещё никогда так идеально не подходила под события в жизни. — Кстати о ней, о моей долгой дороге, женщин не то чтобы было у меня много, но интересные моменты случались, — Нин Гуан ловит настоящий азарт, а исход партии уже мало её волнует. — Помните тот год, когда я не приехала на Праздник фонарей? Я была в лесбийском клубе, и это было просто невероятно классно. Знаете, как приятно было впервые ощутить запах свободы, получить ощущение того, что я впервые там, где я хочу, и делаю то, что я хочу, — она делала акцент на каждом произнесенном слове, пытаясь хоть чуть-чуть отыграться за все те разы, когда у ней не было возможности пойти поперек желания её родителей. — Не думайте, что вы плохо меня воспитали или где-то недоглядели — «это», моё лесбиянство, уж точно не ваша вина, да и не моя тоже. Какого черта моя любовь к женщинам вообще должна быть чьей-то виной? Почему вообще моя тяга к «прекрасному полу» должна быть чем-то плохим? Если это так плохо, то почему это единственная вещь, в которой я чувствую себя в своей тарелке, а? Нин Гуан чуть повышает тон голоса, но не от злости, а от отчаяния под видом агрессии, за которой скрывается миллион поражений самой себе и ответов на несуществующие вопросы. Она уже на грани: жить и быть здесь не хочется, но приходится. — И пусть я буду сорняком под видом пэньцзин, но зато я хотя бы больше не вру вам в лицо, — Нин Гуан берет свои руки в замок и натягивает на лицо лёгкую улыбку, годы тренировок и всё ради этого момента. — И себе в том числе. Её мать наконец-то ставит свою пиалу с чаем на стола; она закрывает глаза и протяжно выдыхает. — Всё сказала? — слышится голос её отца, сухой и серьезный, Нин Гуан резко поворачивает взгляд в его сторону; ей показалось, что он утер слезу рукой, но она знает, что такого не бывает, так что она не придает этому особого значения. — Вполне. Ветер на улице усиливается так, что теперь из приоткрытого окна слышится характерный свист. Нин Гуан резко поднимается со стула и подходит к окну, чтобы его закрыть. Она бросает взгляд на парк возле их дома: одинокая мать спешно собирает своих детей на площадке, работники, кладущие новую плитку, ломают голову, что делать дальше, а торговцы уличной едой разочарованно собирают свои ларьки и один за другим уезжают восвояси. Действительно, вот так погодка! — Ты говорила кому-нибудь ещё об «этом»? — мать наконец-то подаёт голос и Нин Гуан вздыхает, значит, та всё-таки оправилась от удара. Светловолосая женщина разворачивается от окна и снова садится за стол. — А разве не очевидно? — с некой претензией в голосе отвечает Нин Гуан. — Если бы я сказала, что мне только девок подавай, то ни квартиры новой у вас не было, ни выхода моей компании на биржу. Быть треплом в такой ситуации себе дороже, я думала вы лучшего обо мне мнения… — Прекрати! — резко отрезает её отец, и Нин Гуан понимает, что перегнула палку, но ей, честно, уже не в первой. На пару мгновений снова воцарятся небывалая тишина, пока её отец вновь не решается заговорить, но уже более медленно и спокойно. Его брови поставлены домиком и он находится в состоянии крайнего недоумения и растерянности — весь его мир трещит по швам, но он старательно делает вид, что это вовсе не так. Нин Гуан его понимает, потому что сама такая же. — Во-первых, «это» останется между нами и не выйдет за пределы этой квартиры. Во-вторых, ничего не изменилось. И в-третьих… — Будь осторожна, — это уже говорит её мать, и эти слова ещё долго будут эхом отдаваться у неё в голове. С тех пор прошло ещё восемь лет. После каминг-аута родители Нин Гуан больше никогда не интересовались её личной жизнью. Что касается других родственников, для них она навечно осталась безумной карьеристкой и «старой девой». Иногда Нин Гуан мечтала, чтобы её выгнали из дома в тот день, потому что, как оказалось, вытерпеть всплеск гнева и ненависти гораздо проще, чем быть обреченной на вечное забвение. Так или иначе, женщина старалась придерживаться последнего совета своей матери, но она прекрасно понимала риск того, что когда-нибудь её осторожность рухнет как карточный домик. Предсказывать то, будет ли это от рук её недоброжелателей или от неё самой, как гадать на кофейной гуще. Это просто случится рано или поздно, и она не в силах это изменить. Многолетний контроль сменяется фоновой тревогой, а слабые снотворные и успокоительные — более сильными. Табак в её трубке и сигаретах давно уже перестал быть дешевым — если уж умирать, то только дорого и богато.