Loft

2 недели…. Прошло, грёбаных, 2 недели   Каждый день для Финна начинался одинаково: он тянулся к телефону раньше, чем успевал открыть глаза, ловя эту долю секунды надежды - а вдруг он что-то написал?   Экран вспыхивал в полутьме, выхватывая из тишины комнаты - цифры времени, виджеты, уведомления… и неизменно - ничего от Ноа. Ни строчки, ни смайлика, ни даже мимолётного «как ты?».   Для Финна отсутствие слов было почти невыносимее любых плохих новостей. Потому что пустота не несла в себе ни знамений, ни совпадений, ни намёков на то, что всё ещё как-то сложится. Она была просто пустотой.    И потом он просыпался в этот мир с ощущением собственной беспомощности - будто его выдернули из сна и бросили в пространство, где все опоры вдруг стали зыбкими.    Финн опускал телефон на тумбочку с почти ритуальной аккуратностью, будто боялся, что если бросит его слишком резко, то этот хрупкий, едва заметный остаток надежды окончательно рассыплется в пыль. Он садился на край кровати, тёр лицо ладонями, пытаясь стряхнуть с себя остатки сна и вместе с ним - эту тяжесть, но она все равно оседала где-то в груди, тяжёлым, плотным комком.   Иногда он ловил себя на том, что шепчет в пустоту комнаты что-то вроде «Ну ладно. Всё нормально. Просто день как день». Но слова звучали фальшиво, как плохо выученная реплика, и он замолкал, прислушиваясь к тишине квартиры - тишине, которая теперь казалась ему слишком громкой именно потому, что в ней не было голоса Ноа.   Он заставлял себя вставать, шел на кухню, включал чайник, смотрел в окно на просыпающийся город. Делал всё по привычному маршруту, механически. И каждый раз, проходя мимо зеркала, задерживал взгляд на своём отражении, словно пытался отыскать в нём хоть что-то, что объяснило бы, почему всё,блядь, стало таким: почему пробуждение больше угнетало, чем радовало, дни тянулись подобно резине, а работа перестала приносить всякую радость.    Но ответ был вполне очевидным и лежал на поверхности.   

Он просто влюбился. 

Чертовски сильно влюбился в Ноа Шнаппа.

  Все его мысли перманентно стекались к нему и все, что он неистово хотел — увидеть его, даже хотя бы для того, что бы просто обнять. Но эта роскошь была недоступна и вообще в целом никак от него не зависела. Впрочем, как и все, что было связано с Ноа.   А потом Финн шел в ванну и справлялся со своей нуждой в одиночку. Как Ноа завещал — врукопашную. Стоя под душем, когда вода стекала по плечам, смывая всю боль, он снова и снова прокручивал в голове их встречи в лофте. Не детали - а ощущения: как бился пульс, когда Ноа наклонялся ближе; как воздух между ними будто искрился; как на секунду весь мир сужался до одного взгляда, в котором, было столько всего и ничего - и который теперь, спустя 2 недели, казался ему либо самым ярким воспоминанием, либо самой жестокой иллюзией.   Выходя из ванной, Финн снова бросал взгляд на телефон. И снова эта короткая вспышка надежды - и снова тишина.   Он научился прятать эту беспомощность за привычными делами: работа, запись альбома, встречи с ребятами из группы, делая вид что всё под контролем. Но иногда, в самые тихие минуты – когда он оставался один на один со своим рассадником мыслей - она накатывала с новой силой, заставляя замирать посреди комнаты с чашкой остывшего кофе в руках и думать: 

«А что, если я просто не умею ждать? Или, хуже того, - что если ждать уже нечего?»

  Нет, этого не могло произойти. Ноа бы сказал. Они же договорились, что если каждый из них захочет остановиться, то прямо об этом скажет. Он просто занят работой. У него плотный график.    Финн еле успевал обновлять ленту в инстаграме, наблюдая, как Ноа жил свою счастливую жизнь, мотаясь по Европе, в то время как Финн буквально выживал в пустой квартире Нью-Йорка в ожидании, когда наконец увидит заветное: «Лофт. В 7. Сегодня».    Но сообщения приходили только в чат лофта и в большинстве от Калеба. Этот придурок буквально купался в сексе. Ибо за эти 2 недели он будто бы прирос к лофту, а уж что он там вытворял одному только Богу известно.    Но ничего не бывает вечным, к счастью и прибывание Ноа в разъездах тоже.   Финн узнал о возвращении друга, к сожалению, не от него лично, а из сторис в инстаграме.    Одна - из аэропорта: Ноа в надвинутой на глаза кепке, с рюкзаком через плечо, в толпе, которая текла мимо, как река, не замечая его. Он стоял чуть в стороне от основного потока, будто сам себе был отдельным островком в этом бесконечном движении.  Вторая сторис - уже из дома: среди чемоданов и кучи нагромажденных вещей. Ноа сидел прямо на полу, прислонившись спиной к дивану, и выглядел немного уставшим, хоть и с улыбкой на лице.   Подпись «Наконец-то дома»   Финн прокрутил сторис дважды, потом ещё раз, будто если смотреть достаточно долго, между этими кадрами проступит что-то личное, адресованное именно ему. Но там не было ничего. Ни намёка. Просто жизнь Ноа, которую Финн видел только через экран.   Конечно, на что он надеялся. Что он прилетит и сразу отпишется Вулфхарду?    Но самое печальное, что в этот день Финн так и не получил долгожданного смс, хоть Ноа и обещал написать. И мало того - его не было и на следующий день, и после. Дни тянулись, как старая плёнка, которую кто-то замедлил: каждый час будто растягивался, наливался тяжестью, а телефон в кармане становился всё холоднее и молчаливее.    Складывалось впечатление, что Ноа либо забыл о нём, либо тем самым молчанием решил прервать их встречи. Вот так. Без драмы, без громких слов - просто вычеркнуть из расписания, как вычёркивают ненужную строчку в ежедневнике.   У них был уговор. Никто никому ничего не должен. Но был и уговор о том, что если кто-то решит все прекратить то скажет об этом? Скажет, очевидно блядь, словами, а не сольется молча.    Финн Вулфхард злился, как никогда - так злился, что даже собственные руки казались ему чужими: они сжимались в кулаки сами собой, будто хотели найти какой-то выход для этой горячей, тошнотворной злости, но не находили.   Он метался по квартире, будто пространство вдруг стало ему тесным, и каждый предмет только подливал масла в огонь: грязная посуда, корзина белья, набитая доверху, криво стоящий стол, громко работающий телевизор, но еще сильнее злили поступающие сообщения в чат лофта от Калеба и Гейтена.    - Да как ты мог просто забыть про меня?!!!!!, - выкрикнул он в потолок и собственный голос прозвучал непривычно резко, почти грубо. Финн и сам вздрогнул от этого звука: он не привык так кричать, не привык выпускать наружу эту колючую бурю. Его романтизм всегда тянул его к бережным словам, к тому, чтобы сглаживать углы, искать в каждом поступке хоть каплю смысла и оправдания. Но сейчас оправданий не хотелось. Сейчас хотелось, чтобы кто-то просто признал: да, это несправедливо.   Он резко смахнул со стола стопку листов, исписанных стихами для будущих песен, они разлетелись по полу, как маленькие белые птицы, и эта бессмысленная вспышка только разозлила его ещё больше. Он ненавидел себя за эту потерю контроля, но ещё сильнее ненавидел то, кто ее вызывал.   Моментами он все равно пытался как-то утешить себя - «Это просто Ноа, это нормально. Он напишет. Не злись на эту мелочь»   Но для него это не было мелочью. Для него отсутствие нормального прощания, отсутствие хотя бы строчки, было не просто недосмотром - это было нарушением негласного договора, который он сам, может быть, и не озвучивал, но свято соблюдал. Он всегда старался никого не оставлять в подвешенном состоянии, потому что слишком хорошо знал, как тяжело висеть в этой пустоте, пытаясь угадать, что значит молчание. И теперь ему было горько от того, что с ним поступили так же, как он ни с кем никогда бы не поступил.   Как можно быть таким легкомысленным???   Даже сам факт того, что они трахались 2 месяца и что они друзья — должен же предполагать хоть какую-то эпистолярную связь???? Или он для Ноа только свободный член, который приходит по каждому свистку и доставляет ему удовольствие????   Финн замер посреди комнаты, тяжело дыша, и на секунду закрыл глаза, будто пытаясь вернуть себе хоть каплю привычного спокойствия. Но спокойствие не возвращалось. Оно лишь продолжало превращаться в обжигающую злость.   На шестой день тишины всё внутри него будто окончательно стёрлось: не осталось ни злости, ни оправданий, ни даже той горькой надежды, которая ещё как-то держала на плаву. Финн уже не метался по квартире, не сжимал кулаки, не пытался найти в тишине какой-то скрытый смысл. Она стала просто тяжёлой, давящей, одинаковой - от стены до стены.   Он не знал, как так вышло. Не мог вспомнить момент, когда из человека, который бережно складывает в памяти каждую мелочь, превратился в того, кто просто стоит посреди комнаты и не понимает, куда деть собственные руки.    Он вообще вдруг перестал себя как-то контролировать.   Ящик скрипнул, будто неодобрительно, когда Финн резко его выдвинул. Там, в глубине, заваленный старыми книгами и какими-то ненужными мелочами, стоял тёмный силуэт бутылки - бурбон, подаренный хер знает кем в каком-то лохматом году. Финн даже не помнил, кто его вручил, да и не хотел вспоминать. Это было неважно. Важным было только то, что бутылка была здесь, тяжёлая, молчаливая, будто заранее знала, что однажды её час придёт.   Он достал её, повертел в руках, разглядывая этикетку так, будто на ней могло быть написано что-то вроде «спасёт от тишины». Потом просто сорвал пробку, и резкий, пряный запах ударил в нос - такой чужой, едкий, противный.    Финн сделал первый глоток, и по горлу прокатилась горячая, почти обжигающая волна. Он поморщился, но не отставил бутылку. Наоборот, будто хотел, чтобы эта горечь заглушила другую - ту, что сидела внутри уже шесть дней подряд. Он никогда раньше не напивался и не любил алкоголь, вы же помните. А теперь он пил, будто делал это всегда и пытался залить этой горечью пустоту, которая разрасталась с каждым днём молчания.   Второй глоток пошёл легче, будто тело уже смирилось с тем, что сегодня правила будут другими. Мир вокруг начал чуть-чуть расплываться, терять чёткие углы, и это было почти облегчением: не нужно было больше вглядываться в каждую деталь, выискивать намёки, пытаться понять, что значит отсутствие одного-единственного, блядь, сообщения.   Он опустился прямо на пол, прислонившись спиной к шкафу, и бутылка теперь казалась ему почти собеседником - тяжёлым, молчаливым, но хотя бы настоящим. Финн смотрел куда-то в одну точку, и мысли, которые раньше метались, как испуганные птицы, вдруг стали вязкими, медленными, будто увязли в этой горечи.   - Да пошел ты на хуй, Ноа Шнапп…., - выпалил он в сердцах, - ты….вот ты, да, - ткнул пальцем в воздух, будто шатен стоял напротив него, - мне.больше.не нужен.я.больше.не твоя. игрушка для плотских утех.ясно? Четко. Ровно. С чувством. С расстановкой. И в этом признании, горьком и простом, было что-то почти освобождающее.    А потом он и вовсе будто выпил храброй воды. Взял телефон и открыл чат с Ноа, чуть поморщившись от яркости экрана. Пальцы, ещё недавно сжимавшие бутылку, теперь дрожали совсем по-другому - не от злости, а от внезапной, отчаянной смелости, которую ему дала эта горечь внутри.   И тогда он напечатал без оглядки, не стирая, не перечитывая, не пытаясь звучать спокойно:   «Шесть дней. Шесть ёбаных дней я сижу тут и пытаюсь придумать хоть какое-то объяснение тому, почему ты мне не пишешь. Я не прошу драмы, не прошу оправданий. Но я заслуживаю хотя бы, блядь, строчки….Чего угодно, только не этой тишины. Или я совсем не представляю для тебя никакой ценности, кроме как потрахаться, Ноа? Или скажи уже, что больше не хочешь продолжать то, что мы начали. Это же так? Скажи мне это уже!!!! Или кишка тонка? Ты просто взял и вычеркнул меня, будто это ничего не стоило. А для меня стоило. Всё это стоило. Нет, знаешь, я не буду давать тебе фору. Хуй. Я ХОЧУ ВСЕ ПРЕКРАТИТЬ, НОА! И я прекращаю все это!!!».   Финн перечитал сообщение, и на секунду его накрыла паника - ему захотелось тут же стереть, вернуть всё в привычную зону ожидания. Но рука не послушалась. Вместо этого палец сам собой ткнул на «Отправить», и сообщение улетело в пустоту - маленькое, острое, как осколок стекла, признание того, что ему все это доставляет нестерпимую боль.   Экран погас, и в комнате снова наступила тишина - но теперь она была другой. Не глухой, не равнодушной, а напряжённой, звенящей от того, что он наконец сказал то, что копилось внутри. Финн откинул телефон на пол, будто тот вдруг стал слишком горячим, и прижал ладони к лицу, пытаясь унять эту странную смесь облегчения и ужаса: он нарушил собственные правила. Он не сгладил углы. Он не спрятал свою уязвимость. Он просто выложил её на стол - и теперь оставалось только ждать, примет ли её тот, кто так долго молчал.