Когда не идет дождь

Если у Нод-Края и есть какое-то официальное приветствие для всех новоприбывших на архипелаг, то звучит оно примерно так: «добро пожаловать, тут постоянно идет дождь, скоро вас сожрет Дикая Охота, обживайтесь». Лоэн прибыл сюда три недели назад с мандатом от Ордо Фавониус, парой рекомендательных писем и наивной верой в то, что «временная командировка» — это действительно временно. Сейчас он стоит на укрепленной стене Пирамиды, кутается в плащ, который местная сырость превратила в нечто среднее между тряпкой и губкой, и думает о том, что слово «временно» в этом регионе, кажется, имеет какое-то особое, нод-крайское значение. Вроде «навсегда, но с дополнительными страданиями». — Капитан, идет дождь, — сообщает ему один из местных ратников с таким видом, будто докладывает о вражеском наступлении. — Я заметил, — отзывается Лоэн едко, не отрывая взгляда от серой мглы за стеной, но проводя рукой в перчатке по отсыревшему плащу, мокро липнувшему к плечам. — Спасибо, что предупредил. А то я думал, это просто небо решило на меня всех своих собак спустить, а тут вон как, дождь. Ратник смотрит на него с тем особым нод-крайским выражением лица — смесь усталости, привычки и легкого подозрения к чужакам, которые еще шутят. Лоэн уже выучил это выражение наизусть — оно встречает его на каждом совещании, на каждом патруле, в каждой таверне, куда он заходит обсохнуть хоть немного. Нод-Край, если коротко, — это место, где климат пытается убить тебя медленно, а Дикая Охота — быстро, и оба варианта, кажется, вполне устраивают местных жителей. Здесь холодно даже летом, мокро даже когда не идет дождь, и темно даже когда формально светит солнце — которое, впрочем, светит редко, неохотно и с явным сожалением о принятом решении. Сослуживцы здесь делятся на две категории: те, кто уже настолько привык к этому, что искренне не понимают, чем Лоэн недоволен, и те, кто настолько устал, что им уже все равно. Третья категория, теоретически возможная в любом другом регионе — веселые и жизнерадостные люди — в Нод-Крае, видимо, вымерла естественным путем. Формально отряд Лоэна здесь по делам разведки — Ордо Фавониус проводит экспедицию, у Магистра Варки свои задачи, свои карты и свои причины торчать в этой промозглой дыре. Но Светоносцев в Нод-Крае катастрофически не хватает на все: на патрули, на стычки с Дикой Охотой, на охрану периметра. Бездна не спрашивает, чьи это территории и чья это, строго говоря, проблема. Так что рыцари Ордо Фавониус оказываются на передовой не потому, что так написано в мандате, а потому что иначе нельзя. Потому что, когда что-то лезет из темноты, — ты встаешь, сжимаешь зубы и идешь навстречу. Это, кажется, единственное правило, которое здесь работает без исключений. — Капитан Лоэн, — к нему подходит Силья — один из местных, Светоносец, еще совсем юный — кутаясь в шарф настолько внушительных размеров, что он в нем больше похож на сугроб с лицом. — Магистр Варка просил передать: вечером сбор во Флагмане по поводу новой стычки на северной границе. Пирамида — это крепость Светоносцев, главный опорный пункт в Нод-Крае, и у Лоэна здесь есть койка. Есть она у него и в лагере Ордо Фавониус, разбитом чуть западнее. Где именно ночевать — зависит исключительно от того, что предстоит делать утром: патрулировать со Светоносцами или разбирать с Варкой его задачи. Обе койки одинаково жесткие. Обе одинаково мокрые, если забыть закрыть ставень. Лоэн уже не выбирает — просто падает туда, где застает ночь. Наверное, он мог бы проявить больше щепетильности и обустроиться чуть комфортнее, как сделали люди из его отряда, запасшиеся с получки дополнительными шерстяными одеялами; мелкими безделушками из лавочек Нашгорода, которые будет приятно привезти домой, когда «временно» действительно станет таковым, а пока они радуют глаз на прикроватных тумбах; бутылками сидра, которые тщательно прячутся под кроватями в дорожных сундуках от него, но которые Лоэн, недаром носящий звание капитана, заприметил сразу же. — Сбор во Флагмане, — повторяет Лоэн с тем энтузиазмом, с каким обычно говорят о визите к зубному врачу. — Замечательно. Обожаю эти сборы. Особенно ту часть, где все полчаса обсуждают погоду, потому что погода здесь, видимо, главный герой всех баек и легенд. Силья смотрит на него с легким недоумением — кажется, не до конца понимая, шутит ли капитан или жалуется всерьез. Лоэн уже не уверен в этом сам. — Хорошо, буду, — добавляет он чуть мягче, потому что Силья, в общем-то, неплохой парень, просто привык, что новоприбывшие либо плачут, либо молчат, и сарказм пока ставит его в тупик. — Спасибо, что предупредил. Силья кивает и удаляется, оставляя Лоэна снова наедине с дождем, серым небом и общим ощущением, что вся эта забытая архонтами земля — какая-то затянувшаяся шутка, автор которой забыл вовремя поставить точку, — потому что ну не может быть все настолько плохо, это просто невозможно. К вечеру дождь, разумеется, не прекращается — потому что это было бы слишком хорошо, — и Лоэн добирается до Флагмана уже насквозь промокшим, в настроении человека, готового убить за горячий чай и сухую одежду, желательно одновременно и прямо сейчас. Флагман — это таверна-подвал, которая очень старается выглядеть гостеприимно, но получается у нее это примерно немногим лучше, чем у самого Нод-Края. Низкие каменные потолки, деревянные перегородки, теплый свет факелов и масляных ламп, запах эля и жареного мяса — все это как бы намекает на уют, но отсутствие окон превращает любое время суток в одно сплошное «когда-то здесь и сейчас», а дым и смоль от сигар затрудняют видимость, раздражают глаза и носы, и от этого уют становится каким-то нервным, неискренним. Будто заведение само понимает, что находится под слоем сырого камня в неправильном месте, и пытается компенсировать это излишним радушием и снятием запретов. Внутри уже шумно — местные ратники, пара знакомых Светоносцев, в углу слышен характерный громкий смех. Лоэн стряхивает с плаща воду — куда там, плащ давно решил, что теперь он не предмет гардероба молодого статного капитана, а аквариум, полный альтернативных форм жизни, — и идет к барной стойке за чем-то горячим. И именно тогда видит его в первый раз. Человек сидит за дальним столом, у самой стены — спиной к остальному залу, словно специально выбрал место, откуда можно никого не видеть, а тебя при этом видят все. Длинные волосы — темные у корней, светлеющие к концам, где-то между сливовым и закатным фиолетовым — перекинуты через плечи назад, и в теплом свете факелов этот переход цвета кажется почти неестественным: будто человек принес с собой другое небо, то, которого здесь не бывает. Осанка идеальная, настолько идеальная, что кажется неестественной — человек либо аристократ до мозга костей, либо вырос с проглоченной палкой от швабры в качестве воспитательной меры. Перед ним кружка с чем-то темным, исходящим паром и, Лоэн в этом просто убежден, пахнущим пряностями — глинтвейн, кажется, или что-то в этом духе, — и раскрытая книга, в которую он, судя по всему, погружен значительно глубже, чем в окружающую действительность. — Малец! — добродушно приветствует его Варка — широченный, золотоволосый, с шрамом на щеке, перечеркивающим лицо ровным крестом, будто кто-то когда-то решил поставить на нем печать «осторожно, опасен» — и хлопает по плечу, от чего колени невольно подгибаются. Лоэн действительно моложе почти всех в отряде, но все-таки прекрасно обошелся бы и без этого прозвища. Нечего его в глазах подчиненных принижать, молод, да, но не просто так оказался же здесь. — Как ты? Чего рожа такая кислая? Аааа, — тянет Варка, заметив взгляд Лоэна, и машет рукой в сторону того стола с воодушевлением человека, который рад любому новому собеседнику, особенно если это позволит ему отвлечься от доклада, который ему как раз сейчас начнут зачитывать. Варка с силой буйвола тянет его за собой, неожиданно ловко для его габаритов пробираясь между столов и стульев. Сам Лоэн несколько раз натыкается на мебель, шипя сквозь зубы. — Капитан, познакомьтесь — это Флинс. Хранитель Маяка, наш добрый друг из Светоносцев. Эй, Флинс! Смотри, новый капитан приехал! «Добрый друг» у стены поднимает взгляд от книги — медленно, с той неторопливостью, с которой откладывают что-то действительно важное, чтобы заняться чем-то совершенно неважным, — и Лоэн впервые видит его глаза. Они желтые. Не карие, не янтарные — желтые, яркие, с каким-то странным внутренним свечением, будто там, внутри, действительно горит маленький фонарь. Теплые, словно солнце на закате где-нибудь в Мондштадте. И моргает он медленно. Очень медленно. Так медленно, что Лоэн успевает подумать «он что, заснул с открытыми глазами?», прежде чем веки опускаются и снова поднимаются. — Добрый вечер, — произносит Флинс, и голос у него такой же неторопливый, тягучий как и взгляд — мягкий, с какой-то аристократической растяжкой на гласных, бархатный. Он закладывает страницу книги — пальцем, не закладкой, словно давая понять, что не намерен долго вести светскую беседу, — и приподнимается из-за стола с грацией, которая выглядела бы манерной и в любом другом месте, но здесь, в этом шумном подвале, где пьют простые работяги, смотрится почти оскорбительно неуместно. — Капитан, я полагаю? — Лоэн, — отзывается он, протягивая руку — потому что вежливость, будь она проклята, въелась в него крепче, чем местная сырость. Он вытягивается по струнке, как учила военная подготовка, щелкает каблуками и рапортует: — заместитель капитана пятого отряда дальнего боя Ордо Фавониус. Прибыл недавно. — Флинс, — просто говорит Флинс и отвечает на пожатие — рука у него в перчатке, и хватка ровная, аккуратная, никакого избыточного давления, словно он точно вымерил, сколько именно усилия требуется для приветствия незнакомца. — Хранитель Маяка, как уже любезно представил меня Магистр. Рад знакомству. Он улыбается. И вот тут Лоэн впервые сталкивается с тем, что позже станет для него постоянной, изматывающей загадкой: улыбка у Флинса красивая. Действительно красивая — мягкая, аккуратная, с легким движением губ, которое выглядит совершенно естественно и совершенно располагающе. Только до глаз эта улыбка не доходит. Глаза остаются прежними — спокойными, чуть прищуренными, наблюдающими с тем же выражением, с каким Флинс, видимо, разглядывал свою книгу секунду назад. Будто улыбка — это что-то отдельное, какой-то протокол, который запускается автоматически при знакомстве, а сам Флинс в это время находится где-то совсем в другом месте. — Взаимно, — отвечает Лоэн, чувствуя, как где-то на периферии сознания зажигается крошечный, едва заметный огонек раздражения. Не то чтобы он мог сформулировать, на что именно. Просто что-то в этом человеке — слишком гладком, слишком отполированном, слишком правильном — цепляет, как заноза, которую не видно, но которая определенно есть. — Присаживайтесь, Магистр, капитан, — Флинс жестом — изящным, разумеется, — указывает на свободные места рядом с собой. — Полагаю, нам предстоит обсудить северную границу. Не желаете глинтвейна? Здесь, конечно, не дают того, что подают в Мондштадте, но определенно лучше, чем ничего, — Варка вдруг хохочет заливисто, искренне и бьет Флинса куда-то между лопаток, от чего на мгновение того прижимает к столу. Лоэн ждет, что за этим последует хоть какая-то реакция: раздражение, мстительный тычок под ребра Варки, закатывание глаз. Но не происходит вообще ничего. Лицо Флинса остается непроницаемым, безукоризненно спокойным. Лоэн чувствует, как брови сами собой приподнимаются в удивлении. Хранитель Маяка переводит взгляд на усевшегося Лоэна и все-таки поясняет: — Магистр Варка был так мил, что одарил меня бутылочкой вашего легендарного вина из одуванчиков. Напиток полный солнца и летнего тепла, мне почти понравилось. Варка все еще заливается, но сквозь гогот умудряется выдавить: — Было уже не так мило, когда на следующий день мастер Флинс пожаловался на самую сильную головную боль в своей жизни. Стоило предупредить, что наше вино, лучшее в Тейвате, конечно, обладает особой крепостью и его не стоит пить сгоряча на голодный желудок, а? К тому же целыми бутылками за раз. — Определенно стоило, Магистр, — Флинс не смотрит на веселящегося Варку, зато снова вопросительным жестом окидывает пустующее место перед Лоэном — Магистр взял свою кружку полную местного пива с собой за их стол и Лоэн единственный остался без выпивки. — Да, спасибо, — Лоэн отмирает, стягивает мокрый плащ и перекидывает его через спинку стула — тот тут же начинает противно капать на пол. — Глинтвейн, значит. Удивительно, что вы тут вообще что-то горячее держите — я думал, в Нод-Крае любой огонь автоматически считается роскошью и облагается налогом. — Рад быть полезным, — Флинс снова улыбается той же самой прохладной улыбкой, и в свете факелов его глаза вспыхивают чуть ярче, как будто кто-то на секунду прибавил огню в фонаре, и делает знак подавальщице. Лоэн смотрит на это вспыхивание, потом на улыбку, потом снова на глаза и думает, что для человека, заведующего маяком, Флинс и сам неплохо умеет светить в нужный момент. Мысль настолько глупая, что Лоэн мысленно отвешивает себе легкий подзатыльник — но вслух, конечно, ничего такого не говорит. Вместо этого он берет дымящуюся кружку, появившуюся перед ним на столе стараниями Флинса и прыткой работницы зала, и со вкусом сообщает: — Ну что ж. За знакомство, Хранитель Маяка. Надеюсь, вы не из тех, кто читает вслух свои любимые отрывки малознакомым людям — а то рассказывали мне про вас сослуживцы разное. — Ничего ужасного вы не услышите, обещаю, — Флинс легко склоняет голову. — Разве что захотите сами попросить. — Не дождетесь, — отзывается Лоэн с ухмылкой, отпивая глинтвейн, который действительно оказывается восхитительно горячим, пряным и ароматным, и думает, что, кажется, архипелаг к своему портрету, составленному из мазков в виде бесконечно отвратительной погоды, ужасов Бездны и без звездных ночей, только что присвоил в глазах Лоэна несколько новых черт в лице чудаковатых местных и неплохого алкоголя.

***

Совещание по поводу северной границы проходит так, как, по опыту Лоэна, проходят все совещания в Нод-Крае: долго, нудно, и каждый раз заканчивается одним и тем же выводом «нам нужно больше людей», который никого не удивляет и ничего не меняет. Потому что людей им взять просто неоткуда. Магистр Варка, ставший непривычно серьезным, раскладывает на столе карту, придавливая углы чашками с напитками, потому что других тяжелых предметов под рукой не оказалось. — Здесь, — толстый палец Магистра упирается в кружку с глинтвейном Флинса, сдвигая ее на пару сантиметров, — наш отряд встретил группу Дикой Охоты. Большую. Флинс, ты в этом районе патрулируешь? — В близком к этому, — Флинс отвечает, не отрывая взгляда от книги — той самой, которую так и не закрыл толком, разве что заложил пальцем теперь, демонстрируя минимальную вежливость к разговору. — Маяк стоит чуть южнее. Видимость до того хребта неплохая, если ночь ясная. — А она там бывает ясной? — вырывается у Лоэна прежде, чем он успевает прикусить язык. Флинс наконец поднимает взгляд от книги. Смотрит на Лоэна — долго, спокойно, с тем самым медленным морганием, — и в кои-то веки на его лице что-то меняется. Уголки губ чуть приподнимаются, и на этот раз — Лоэн готов поклясться — это уже не та дежурная вежливая улыбка. Это что-то другое. Искреннее веселье, хоть и мелкое. Такое, что проявляется на лице, когда увидел забавных зверюшек или играющих в рыцарей детей. — Реже, чем хотелось бы, капитан, — отвечает Флинс. — Но бывает. Раз в две-три недели небо решает, что нам всем нужно немного звезд, чтобы не забыть, как они выглядят. — Утешает, — мрачно отзывается Лоэн. — А то я уже начал думать, что солнце здесь — это просто легенда, которую старшие рассказывают новобранцам, чтобы те не сбежали в первую же неделю. — О, нет, — Флинс качает головой с притворной серьезностью, и в свете факелов его длинные волосы на мгновение вспыхивают почти медным. — Солнце вполне реально. Просто оно, как и большинство благоразумных существ, предпочитает Нод-Край избегать. Кто-то из ратников — молодой светловолосый командир, не старше самого Лоэна — за их длинным столом фыркает в кружку. Кажется, расслышал. Варка, не поднимая головы от карты, тоже издает короткий смешок, констатируя: «тут он прав, чего уж». Лоэн смотрит на Флинса. Флинс смотрит на карту — снова спокойно, снова отстраненно, будто только что не отвесил абсолютно убийственную для местного климата шутку с лицом человека, зачитывающего расписание поездов. И что-то в том, как легко Флинс переключается между отстраненным аристократом, погруженным в книгу, и человеком с внезапно неплохим чувством юмора — цепляет Лоэна сильнее, чем должно бы. Совещание тянется еще с полчаса — обсуждают маршруты патрулей, нехватку людей (традиционно), в какой-то момент Варка, водя пальцем по карте, бросает почти вскользь: — Вот тут бы нам пригодился Флинс, — говорит Варка, не обращаясь к Флинсу напрямую — скорее в карту, скорее себе под нос, скорее просто размышляя вслух. Флинс не дрогнул ни единым мускулом на лице, не проявил инициативы, не предложил помощи. Чего уж там, даже не поднял взгляда от книги — только, кажется, чуть медленнее перевернул страницу. Лоэн наблюдал за этим секунды три, пытаясь понять, что именно его в этом царапает. И понял: Флинс слышал. Конечно слышал. Просто решил, что отвечать — не его дело, раз это не было прямой просьбой. — На сегодня я, пожалуй, откланяюсь, — произносит он наконец, закрывая книгу с той же безупречной аккуратностью. — Маяк не зажжется сам. Он поднимается — тем же неторопливым, плавным движением, которое Лоэн уже видел один раз и которое, кажется, у этого человека естественное, словно дыхание. И вот тут Лоэн впервые осознает по-настоящему, насколько Флинс высокий. Выше всех в зале — кроме Варки, разумеется, который и сам не маленький, но широкий, массивный, как горная порода с плечами и кулаками; рядом с ним Флинс, наоборот, кажется почти хрупким — длинным, тонким, вытянутым вверх, как фонарный столб, который забыли подрезать. Они рядом друг с другом выглядят, как наковальня и туго натянутый деревянный лук. — Доброй ночи, господа, — Флинс изящно склоняет голову — общий поклон, без отдельных адресатов, — забирает свою книгу, и удаляется в сторону выхода неторопливой, легкой походкой, которая совершенно не вяжется с тем, что снаружи ливень, темнота и, видимо, дорога обратно на остров с маяком. Лоэн смотрит ему в спину — длинная фиолетовая коса (или просто распущенные волосы, сложно сказать в полутьме) покачивается в такт шагам — и думает: «и как, скажите, прикажете не думать об этом человеке весь остаток вечера?» — Ты на него так смотришь, — комментирует Варка, сворачивая карту, — будто он тебе чем-то задолжал. Сам Варка не выглядит ни удивленным, ни раздосадованным отсутствием флинсовой инициативы — просто принимает как данность, как местный дождь или неудобную постель. — Я просто думаю, — отзывается Лоэн, отворачиваясь от двери с подчеркнутым равнодушием, — кто вообще додумался поставить маяк настолько далеко, что до него нужно плыть в шторм. Видимо, кто-то очень хотел, чтобы Хранитель Маяка регулярно тонул — для закалки характера. — Светоносцы, я полагаю, — Варка пожимает плечами с философским видом человека, который давно перестал удивляться местной логике. — У них на этот счет свои резоны. Что-то связанное с обзором, безопасностью и — цитирую — «традицией». — Традицией, — Лоэн со вкусом катает слово на языке, как что-то подозрительное. — Святое дело. У нас в Мондштадте традиция — пить, петь и не строить ничего на отдельном острове посреди шторма. Видимо, тут просто более суровая школа гостеприимства. — Привыкнешь, — без особого энтузиазма обещает Варка. Все знают, как тоскливо ему хочется поскорее вернуться на родину, пройти по брусчатке главной площади Мондштадта, подставить лицо ветру, который не пытается снять с тебя скальп, но целует солнцем в лоб и обе щеки, забраться на утесы Звездолова и провести всю ночь, вытянувшись в траве под небом. Нормальным небом, в котором существуют и звезды, и солнце, и изредка идет дождь, но тот, что непременно, рано или поздно, закончится и снова на небе покажется солнце. — Не уверен, что хочу, — отзывается Лоэн, баюкая в ладонях остывшую кружку и делая большой глоток. Глинтвейн уже не кажется таким вкусным. «Временно, — напоминает себе Лоэн, провожая взглядом дверь, за которой минуту назад исчез Флинс. — Это все временно».

***

Дикая Охота, как выясняется, не обращает внимания на расписание совещаний, погоду или чьи-либо личные планы. Сигнал тревоги раздается посреди ночи — резкий, металлический звон, от которого Лоэн подскакивает с кровати с тем особым автоматизмом, который вырабатывается годами службы и который не отключается даже в три часа ночи в насквозь промерзшей казарме. — Северный хребет, — кричит кто-то в коридоре. — Большая группа, прорвались через заслон! Сборы занимают меньше пяти минут — Лоэн успел отработать это до машинальности еще в Мондштадте, хотя там, конечно, не приходилось натягивать на себя три слоя одежды только для того, чтобы не превратиться в сосульку по дороге к месту боя. Снаружи все тот же дождь — будто специально подгадал момент, чтобы быть максимально неприятным, — и отряд, спотыкаясь, оскальзываясь на мокрых камнях и матерясь, продирается через мокрую темноту к хребту. Лоэн на ходу прикидывает численность противника по доносящимся звукам — рев, треск, лязг металла — и приходит к неутешительному выводу, что «большая группа» — это серьезное преуменьшение. Когда они добираются до места, бой уже идет. И в центре этого боя, в самой гуще толпы, какофонии звуков и металла, — тот, кого Лоэн узнает не сразу, потому что теперь это совершенно другой человек. Никакой неторопливости. Никакой расслабленной грации книжного червя с кружкой горячительного в руках. Копье в его руках движется так быстро, что Лоэн с трудом успевает следить за траекторией — широкие, размашистые удары, после которых воздух раскалывается ослепительными вспышками молний, и те, вихрясь, расплескиваются во все стороны маленькими торнадо. Существа Дикой Охоты разлетаются в стороны, как тряпичные куклы. Длинные фиолетовые волосы развеваются вокруг него, будто живые, подсвеченные изнутри тем же яростным светом, что и глаза — которые в темноте горят ярче, чем видел до этого Лоэн, двумя желтыми точками, двумя маленькими маяками посреди ночи. — Не стой столбом, капитан! — рявкает кто-то рядом — Иллуги, тот самый молодой командир Светоносцев, которого Лоэн видел пару раз мельком в Пирамиде и во Флагмане, — и тут же бросается вперед, копье в его руках вспыхивает тусклым золотым светом. Лоэн вступает в бой. Не потому что хочет и не только потому, что стоять и пялиться — не лучшая идея для боевого офицера, капитана. А потому что если он не двинется прямо сейчас, то тот звук — то самое липкое чавканье, шипящий свист, который существа Дикой Охоты издают на вдохе, — окончательно застрянет где-то в основании черепа, и тогда уже не двинешься вообще никогда. Он не признается в этом никому, даже самому себе. Предпочитает формулировку «инстинкт самосохранения», потому что это звучит как боевой навык, а не как животный ужас, который накрывает каждый раз при виде этих тварей. Дикая Охота страшна не размером и не скоростью. Страшно то, что они всегда выглядят так, будто пришли именно за тобой, и знают о тебе что-то, чего ты не знаешь о себе сам. Бой длится около двадцати минут — для Дикой Охоты это много, и к концу Лоэн весь в грязи, поту и каком-то странном ощущении, будто его выжали, как мокрую тряпку. Когда последний противник падает, наступает та особая тишина после боя: только дождь, тяжелое дыхание и запах горелого — воздух еще не остыл от молний. Флинс стоит чуть в стороне, опустив копье. Дышит спокойно, ровно, будто только что прогулялся, а не размазал десяток монстров за считанные минуты. Капли дождя стекают по его лицу, и в свете угасающих разрядов он выглядит... Лоэн не сразу подбирает слово. Жутковато? Красиво? И то, и другое одновременно, что само по себе уже довольно тревожно. — Все целы? — спрашивает Флинс, обводя взглядом отряд — спокойным, методичным, как у человека, проверяющего список покупок. — Целы, — отзывается Иллуги, отряхиваясь от грязи с энтузиазмом мокрой собаки. — Спасибо, Флинс, ты как всегда вовремя. — Стараюсь, — Флинс кивает и, заметив взгляд Лоэна слегка склоняет голову набок. — Капитан? Что-то не так? — Нет, — Лоэн качает головой и нагло улыбается. Его ведет от адреналина после боя, он словно пьян самой ночью, тонким запахом крови и тем, что увидел, прибыв на место битвы. — Просто впечатлен. Признаться, я уже было решил, что Хранители Маяков целыми днями полируют стекла и записывают в журнал, какие тучи проплыли мимо. А ты, оказывается, еще и кого-то поджариваешь между делом. Удивительно разносторонние навыки. — У нас широкий спектр обязанностей, — отзывается Флинс с легкой улыбкой — той самой, до глаз не доходящей, но выглядит настороженно. Словно сомневается, а не еще ли одна тварь из Бездны перед ним. — Помимо чтения книг, разумеется. — Разумеется, — повторяет Лоэн, делая шаг ближе с видом человека, который только что заметил трещину в идеально ровной стене и теперь намерен в нее впиться ломом, стамеской и корнями плюща, способного раздавить камень. Он чувствует, как у него дрожат руки, а в животе поднимается кипящая, ничем не сдерживаемая ярость. — А скажи-ка мне вот что, Хранитель Маяка: для человека, который десять минут назад швырялся молниями направо и налево, у тебя поразительно спокойный пульс. Тебя там вообще хоть что-нибудь волнует? Или ты на все реагируешь с одинаковым выражением лица — что на монстра, что на чашку чая? Есть хоть что-то, что тебе в этой жизни нравится? — Лоэн уже шипит не хуже змеи, на него нервно оборачиваются сослуживцы и Светоносцы, но ему плевать. Несколько секунд Флинс молчит, глядя на него — все так же невозмутимо, моргая с ленивой неторопливостью кота, разглядывающего что-то, что пока не решил, представляет ли интерес и опасность. — Мне нравится дождь, — отвечает он наконец, и его голос звучит совершенно невозмутимо. — Особенно когда он заканчивается. Где-то рядом Иллуги издает сдавленный звук, подозрительно похожий на смех, тут же закашлявшись, чтобы скрыть его. Лоэн смотрит на Флинса. Флинс смотрит на Лоэна — все с тем же безупречно вежливым, безупречно спокойным выражением, в котором ни на секунду не промелькнуло раздражение, обида, удивление — вообще ничего, что хоть отдаленно напоминало бы реакцию живого человека. — Замечательно, — отзывается Лоэн, которого все еще потряхивает от бешенства, но которое постепенно выветривается вместе с адреналином. Зато в его голосе теперь куда меньше досады, чем настоящего, азартного интереса. — Действительно, очень информативно. Учту. — Рад был помочь, — Флинс склоняет голову — и, не дожидаясь ответа, поворачивается, чтобы протянуть руку одному из ратников и поднять его на ноги, явно сочтя разговор завершенным. Лоэн остается стоять, мокрый, грязный, и с отчетливой, почти извращенно радостной уверенностью, что нашел себе занятие на ближайшие — а, возможно, и не самые ближайшие — несколько недель. «Ладно, — думает он, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Флинса — тот уже подбирает лежащую в траве книгу (когда он успел ее взять с собой на бой?!) и заботливо отряхивает с обложки капли воды, прежде чем спрятать под плащ. — Ладно. Теперь это становится личным». Теперь он сломает его.

***

Обратно к Пирамиде они бредут уже на рассвете — хотя слово «рассвет» в Нод-Крае означает разве что превращение неба из черного в слегка менее черное, без особых дальнейших обязательств. Дождь, разумеется, не прекратился, но из ливня превратился в нечто мелкое и противное, оседающее на коже мерзкой влажной пленкой. Иллуги идет рядом, против всех законов физики умудряясь выглядеть бодрым, несмотря на грязь, недосып и пару свежих царапин на скуле. Лоэн уже заметил эту особенность Светоносцев: они либо вообще не устают, либо невероятно хорошо это скрывают. — Так это нормально? — спрашивает Лоэн, пиная подвернувшийся камень с тем особым удовольствием, с каким уставший человек срывает зло на неодушевленных предметах. — Что Хозяин Маяка появляется из ниоткуда с книгой подмышкой, уничтожает десяток противников, а потом ведет светскую беседу о погоде? — А, вы про Флинса, — командир фыркает с явным узнаванием, поправляя ремень своего копья. — Да, это абсолютно нормально. Для него, я имею в виду. Для всех остальных это, конечно, дикость. — Дикость, — соглашается Лоэн. — Знаешь, у меня в Мондштадте были коллеги со странностями. Один читал отчеты вслух, причем с выражением. Другой пытался завести в казарме улиток. Но это все, — он широким жестом обводит мокрую дорогу, серое небо и общую атмосферу безнадежности, — это все новый уровень. — Подожди, ты еще не видел его коллекцию монет, — Иллуги расплывается в улыбке — открытой, искренней, светлой, совершенно не похожей на ту, что Лоэн видел у Флинса. — У него их там сотни. Разных эпох, разных Наций. Однажды притащил мне показать новую — нашел где-то в развалинах, монета такая старая, что на ней даже надписи стерлись. И знаешь, что он сказал? — Дай угадаю. Что-то холодное и научное про номиналы и сплавы. — Не-е-ет, — Иллуги машет рукой, явно довольный тем, что может рассказать эту историю. — Он сказал: «жалко, что она никому уже не пригодится». И полчаса рассуждал о том, кому она принадлежала, как она оказалась там, где оказалась, и что с этим человеком случилось. Минимум час, на самом деле, я под конец заснул прямо за столом. Лоэн молчит пару секунд, обдумывая эту информацию. — То есть, — медленно произносит он, — этот человек может час рассуждать о судьбе ржавой монеты, но на прямой вопрос «тебе вообще что-нибудь нравится» отвечает «дождь, когда он заканчивается»? — А, тоже было дело, — Иллуги весело хмыкает, кажется, ничуть не удивленный. — Да, это тоже нормально. Флинс не очень любит говорить о себе. Зато может бесконечно рассуждать обо всем остальном — о монетах, о камнях, о всякой ерунде, до которой, казалось бы, никому нет дела, о книгах. У него дома — то есть на маяке — целая полка с осколками костей, представляете? Собирает их и складывает в мозаики. Жутковато, конечно, но как послушаешь, как он про это рассказывает — оторваться невозможно. — Звучит как человек, который тщательно следит, чтобы разговор никогда не свернул в его сторону, — заключает Лоэн, и сам удивляется, как точно это прозвучало — будто он формулировал эту мысль не последние пару минут, а с самого их знакомства. Иллуги странно смотрит на него — чуть дольше, чем требуется для обычного разговора, с тем особым выражением, которое Лоэн уже видел сегодня один раз — у самого Флинса, когда тот не отрывался от книги, явно вслушиваясь в каждое слово. — Знаете, — говорит Иллуги наконец, и в его голосе появляется что-то новое — мягкое, осторожное, — а вы наблюдательный. Большинство просто... принимает это как чудачество. «Ну, такой уж Флинс». И не задумывается дальше. — А ты задумывался? — Я с ним... — Иллуги на секунду замолкает, подбирая слово, и в этой паузе Лоэн отчетливо слышит что-то, чему пока не может подобрать названия — не ревность, нет, скорее узнавание, как если бы кто-то случайно наступил на больной мизинец, который ты сам набил ровно тем же способом. — Я его дольше знаю. С детства, считай. Привыкаешь замечать. — И что замечаешь? Молодой командир долго молчит — настолько долго, что Лоэн уже думает, что разговор на этом и закончится, — а потом улыбается. Не той широкой, открытой улыбкой, как минуту назад, когда рассказывал про флинсовы монеты. Эта мягче, нежнее. И, кажется, немного грустнее. — Что он отличный собеседник, прекрасный товарищ и абсолютно невозможный человек, — говорит Иллуги, и в этом списке определений как будто чего-то не хватает, какого-то четвертого пункта, который он явно проглатывает. — Идемте, капитан, нам обоим не помешало бы поспать пару часов перед утренним докладом. Он ускоряет шаг, явно считая разговор закрытым, и Лоэн идет рядом, мысленно отмечая две вещи. Первое: что Иллуги, кажется, знает о Флинсе значительно больше, чем готов рассказывать. И второе, куда более неприятное: что сам Лоэн, проходивший мимо этой темы ровно один раз, уже умудрился наступить на тот же больной мизинец — причем настолько метко, что Иллуги это заметил. «Замечательно, — думает Лоэн, глядя в мокрую спину Иллуги впереди. — Просто замечательно. Я тут и месяца не провел, а уже коллекционирую конкурентов». Мысль настолько абсурдна, что Лоэн фыркает вслух — и тут же делает вид, что просто закашлялся от сырости, когда командир оборачивается с вопросительным взглядом. «Конкурентов за что, позвольте спросить?» — мысленно уточняет он сам у себя, и ответа, конечно, не находит. Точнее, находит — но настолько неудобный, что предпочитает временно сделать вид, будто не находил.

***

И все же Флинс не исчезает из его поля зрения. Это, пожалуй, самое раздражающее в нем — не холодность и не непроницаемость, а то, что он просто есть. Везде. Появляется там, где его не ждут, в самое неподходящее время: читает книгу во Флагмане, когда там собираются Светоносцы и рыцари Ордо Фавониус; темнеет на побережье, где проходит один из маршрутов патруля; даже на кухне Пирамиды под боком у Иллуги, почему-то нарезающего бутерброды в ночной час. И каждый раз это выглядит так, будто он просто всегда там и был — просто раньше никто не смотрел в нужную сторону. Лоэн начинает смотреть в нужную сторону. Против воли и с нарастающим раздражением. Первый раз — через день после боя на хребте. Флинс обнаруживается в оружейном складе Пирамиды, где методично осматривает древки копий с видом человека, у которого есть четкий список претензий и неограниченное время для их изложения. Смотритель склада — пожилой ратник по имени Бруно, который, кажется, не удивлялся ничему последние лет двадцать, — стоит рядом с блокнотом и молча записывает все, что Флинс произносит. — Вот это, — Флинс берет копье, поворачивает его, указывает на место крепления наконечника, — трещина. Мелкая, но при следующем ударе раскроется. Заменить. Бруно послушно пишет, высунув кончик языка от усердия. — Это, — следующее копье кружится и порхает в тонких флинсовых пальцах, — никуда не годится — баланс смещен. Кто точил? — Новый кузнец, — мрачно сообщает Бруно. — Второй месяц как пришел. — Попросите переточить. Аккуратно объясните, что смещение баланса вправо при длинном замахе означает промах на треть корпуса. — Пауза. Флинс задумывается, вращение в его руках замедляется. — Или не объясняйте, если хотите — я могу сам. — Я передам, мастер Флинс, — поспешно говорит Бруно. Карандаш скрипит по бумаге. Лоэн, зашедший за своим арбалетом, который сдал на хранение в общий арсенал, останавливается в дверях и, прислонившись к косяку, некоторое время наблюдает за ними. — Ты вообще-то Хранитель Маяка, — произносит он наконец с легким раздражением. — Или это должность настолько свободная, что включает еще и инспекцию арсенала? Флинс оборачивается — без спешки, с той же привычной неторопливостью — и смотрит на Лоэна с легким, кошачьим наклоном головы. — Сломанное оружие убивает людей, — говорит он просто. — Маяк, арсенал, патруль — все это части одного. Разве нет? — Части одного чего? — тупо переспрашивает Лоэн. — Выживания, — Флинс снова поворачивается к полке, берет следующее копье. — Вы забрали арбалет? Лоэн моргает. Черт возьми, откуда он знает, что арбалет принадлежит ему? На древке ни гравировки, ни опознавательных знаков. — Да. — Тетива немного растянута. Не критично, но при стрельбе на дальние дистанции даст погрешность. — Флинс говорит это, не оборачиваясь, как будто мимоходом. — Бруно, запишите, будьте добры. — Я сам разберусь со своим оружием, — говорит Лоэн с интонацией человека, который пытается звучать сухо, а не задетым. — Конечно, — соглашается Флинс, и в его голосе — ни тени иронии, ни малейшей попытки надавить. Просто факт, принятый к сведению и немедленно убранный с дороги. — Прошу меня извинить, зря позволил себе влезть не в свое дело. Это, как ни странно, раздражает сильнее, чем если бы он возразил.

***

Другой раз — спустя несколько недель, во время вечернего обхода восточной стены. Лоэн идет с Сильей, они оба чертовски устали и уже почти дошли до конца маршрута, когда обнаруживается, что Флинс сидит на парапете — прямо на камне, свесив ноги наружу, с высоты, от которой у нормального человека должна кружиться голова, а пальцы до боли впиваться в камни, — и смотрит в темноту. Просто сидит и смотрит. — Мастер Флинс, — Силья, похоже, совершенно не удивлен, лишь сонно кивает ему и проходит мимо. — Вы снова здесь. — Хорошая видимость, — отзывается Флинс, не оборачиваясь. — Тучи разошлись. Видно северный берег. Лоэн подходит ближе — осторожно, потому что высота там действительно серьезная — и смотрит туда же, куда смотрит Флинс. Темнота, море, где-то вдали едва различимая полоска берега. И над ней — редкое, почти невозможное для Нод-Края небо, вышитое звездами. — Раз в две-три недели, — произносит Лоэн, вспоминая. — Что? — Силья останавливается и смотрит на него непонимающе. — Он говорил, — Лоэн кивает в сторону Флинса, — что звезды здесь раз в две-три недели. — Примерно так, — соглашается Флинс, игнорируя вопиющую грубость, которую позволяет себе Лоэн, говоря о нем в третьем лице. Оборачивается наконец — медленно, с высоты смотрит на Лоэна теми самыми глазами, которые в темноте горят особенно явно, — и чуть сдвигается в сторону. — Присаживайтесь, капитан, если хотите. Видимость еще минут на сорок, потом снова затянет. — Я на обходе, — говорит Лоэн сухо. — Маршрут заканчивается здесь, — вставляет Силья с чистосердечием человека, который просто сообщает факт. — Технически мы уже все обошли. Лоэн смотрит на Силью с легким раздражением. Потом на Флинса (с чуть более явным раздражением), который снова отвернулся и смотрит на звезды с тем же спокойным, нечитаемым лицом, что и всегда, — и которому, кажется, совершенно все равно, сядет Лоэн рядом или нет. Именно поэтому Лоэн садится. Он свешивает ноги вниз, в пьянящую пустоту, пальцами сжимает парапет, но вскоре расслабляется. Тепло флинсового бока греет сквозь одежду, он сидит настолько расслаблено, что начинает казаться, что они где-то на лавочке в парке. А еще Лоэну кажется, что если он начнет соскальзывать, его непременно удержат. Они сидят минут двадцать молча — Силья ушел обратно в казарму, сославшись на холод, и теперь на стене только они двое и звезды, которых здесь, оказывается, вполне достаточно, если смотреть внимательно. Флинс не пытается разговаривать, даже не делает ни одной попытки завести вежливый разговор ни о чем. Просто сидит и смотрит завороженно, и в этом молчании неожиданно не ощущается никакой неловкости, что само по себе довольно странно, потому что Лоэн с малознакомыми людьми молчать не умеет категорически. — Ты часто сюда приходишь? — спрашивает он наконец. — Когда небо позволяет. — И что — просто сидишь и смотришь? — Да. — И тебе не скучно? Флинс молчит. Не ту секунду, за которую человек подбирает ответ, — дольше. Будто вопрос задел что-то неожиданное, до чего он и сам редко добирался. Или его раньше вообще не спрашивали о нем самом. — Здесь хорошо думается, — говорит он наконец, и в голосе у него — что-то, чего Лоэн до этого не слышал. У него не получается распознать эту новую флинсову интонацию. А еще он, как обычно, элегантно ускользает от ответа, ухмыляясь самыми уголками губ: — Когда не идет дождь. Лоэн смотрит на него — на этот профиль, высокий и спокойный, подсвеченный далекими звездами — и решает, что вот оно. Трещина. Маленькая, едва заметная, но трещина в непробиваемой брони вежливого равнодушия. — О чем думается? — спрашивает он, и в его голосе тон, которым он обычно берет показания: мягко, без нажима, будто просто интересуется. Обычно это работает безотказно. Флинс оборачивается. Смотрит на Лоэна — медленно, с тем самым морганием — и в его желтых глазах мелькает что-то, что Лоэн успевает опознать как узнавание. Будто Флинс видит прием насквозь и нисколько этим не обеспокоен. — О разном, — отвечает он ровно. — О маяке. О маршрутах. О монете, которую нашел на прошлой неделе в развалинах у северного берега. Господин Иллуги рассказывал вам, говорят? — Откуда он все всегда знает, черт возьми? — О вас, капитан, в частности. Лоэн не ожидал этого. — Обо мне? — Вы интересный человек, — произносит Флинс сдержано, с той же ровной интонацией, как говорят о погоде. — Самый молодой капитан Ордо Фавониус за долгое время. Такой сердитый. Внимательный. Притворяетесь, что вам все равно, но подмечаете все вокруг. Такой любопытный. Лоэн открывает рот — и закрывает. Что-то в этом его портрете неприятно точное. — Это не комплимент, — говорит он наконец. — Нет, — соглашается Флинс без малейшей паузы. Он снова отворачивается к звездам, давая понять, что разговор, по его мнению, закончен — мягко, без грубости, как закрывают книгу после прочитанной главы. Через двадцать минут тучи действительно затягивают небо обратно, пряча свои сокровища. Флинс встает — плавно, без усилий, как будто не сидел на краю стены — и смотрит вниз, на серую воду под ними, лижущую основание Пирамиды и скалы. — Рад был разделить с вами эту ночь, мой капитан. — говорит он легко, словно только что не вскрыл Лоэна с точностью хирурга. А в животе что-то екает при слове «мой». — Тетиву все же проверьте. И уходит. Лоэн сидит еще какое-то время, глядя в затянутое тучами небо, которое уже не кажется настолько бесконечным и всеобъемлющим, каким было еще пару мгновений назад, и отчаянно замерзая без чужого теплого бока. — Высокомерный, — произносит он вслух, для протокола. — Невозможный. Совершенно невыносимый человек. Небо ему не возражает.

***

Третий раз — и самый неприятный в смысле последствий для душевного равновесия Лоэна — случается на совещании, уже после очередного доклада про нехватку людей, когда все расходятся и Варка задерживается поговорить с кем-то из Светоносцев. Флинс стоит у карты — снова с придавленными бокалами и чашками углами, — и смотрит на нее с выражением, которое Лоэн научился интерпретировать как: «думает о чем-то конкретном, просто не торопится об этом говорить». — Ну и? — Лоэн подходит, потому что стоять и ждать, пока Флинс соизволит сказать что-то вслух — это выше его сил. — Что там? — Восточный берег, — Флинс указывает тонким пальцем в перчатке. — У вас, кажется, есть мысли про этот участок. Я слышал, вы обсуждали его с Магистром перед совещанием. Лоэн хмурится. — Откуда ты слышал? Ты в тот момент сидел у стены с книгой. — Да, — соглашается Флинс без тени смущения. — И при этом слышал разговор через ползала? — У меня хороший слух, — говорит Флинс с безграничным терпением и смотрит на Лоэна — ровно, как будто ждет, пока тот перестанет упрямиться и перейдет к сути. — Так чем вы хотели поделиться с Магистром? — Промежуток между заставами, — Лоэн, чертыхнувшись мысленно, все же разворачивается к карте. — Вот тут — почти два часа пешего хода без прикрытия. Если зайдут с воды, мы не успеем отреагировать. Флинс смотрит на карту. Молчит. — Я хотел обсудить с Магистром возможность создания укрепления в этом месте, но он и слушать не желает, — устало говорит Лоэн, потирая переносицу, где угнездилась головная боль. — Нам не хватает людей, мы не можем позволить себе еще один форт, — передразнивает он голос Варки. — Зато, видимо, можем позволить себе терять людей и мирных жителей каждые пару дней. Я просто не могу больше слушать о том, что там в очередной раз нашли новые трупы или, что там пропал ребенок… Флинс изучающе сверлит его висок, но Лоэну в кои-то веки плевать. Он действительно устал. Хранитель Маяка, видимо, находит в его выражении лица что-то, что искал, потому что тихо говорит: — Там есть скала. — Палец в перчатке указывает на точку чуть севернее. — Если поставить наблюдателя — видно будет на час раньше. Не нужна новая застава, достаточно одного человека с сигнальным зарядом и запасом оружия. Лоэн смотрит на точку. Потом на Флинса. — Это... — он пытается найти, к чему придраться, но карта не врет. — Это хорошо. Почему ты не сказал на совещании? Все равно же слышал, что мы обсуждаем эту местность. — Меня не спросили, — отвечает Флинс просто. — Ты мог сказать сам. — Мог, — соглашается Флинс, и в его тоне — ни капли сожаления. — Но у вас, капитан, уже было готово то же решение, только с большей затратой ресурсов. Иногда полезно дать человеку дойти самому — а потом предложить чуть более короткий путь, если он открыт. Лоэн недоверчиво смотрит на него. — Ты, — произносит он медленно, чувствуя, как привычная злость вскипает внутри, — только что сказал, что нарочно дал мне придумать более сложное решение, чтобы потом предложить свое? — Нет, — Флинс качает головой, и уголки его губ чуть приподнимаются. — Я сказал, что иногда полезно дать человеку дойти самому. Выводы делаете вы сами, мой капитан. — Это одно и то же. — В некотором роде, — соглашается Флинс с безупречной невозмутимостью, — возможно. Доброго вечера, мой капитан. И уходит — не торопясь, не оглядываясь, с видом человека, который расставил все фигуры и спокойно покидает шахматную доску. Лоэн остается у карты. Смотрит на точку, которую показал Флинс. Потом на дверь. Потом снова на точку. Лоэн думает о прошлой неделе, о докладе Светоносцев, который он пытался пробить через Варку. Укрепление на этом самом участке, элементарное, дешевое, которое закрыло бы брешь, но которое они просто не могут возвести — некому там нести службу. Лоэн думает про трупы, которые находят в округе раз в несколько дней. Изуродованные, покореженные. Про ребенка, который пропал на прошлой неделе у восточной деревни, и его безутешных родителях. Он почти желает им, чтобы их дитя никогда не было найдено — слишком страшны были тела взрослых людей, которые он видел. И вот оно, наконец, — решение. Простое. Элегантное. И Флинс его знал с самого начала совещания — сидел со своей гребаной книгой, слушал, ждал, пока Лоэн дойдет до этой мысли сам. Как дрессировщик, который не тянет собаку за поводок, а просто стоит с лакомством и ждет. А Флинс все это время сидел рядом. И знал. И молчал. «Сволочь, — думает Лоэн. — Редкостная сволочь». Он складывает карту резче, чем нужно. В этот вечер он почти готов признаться самому себе, что он этого ратника практически ненавидит. А когда Лоэн кого-то ненавидит, он разрабатывает план.

***

К следующему сбору во Флагмане Лоэн готовится с тщательностью, достойной военной операции. Что, в общем-то, не так уж далеко от истины — просто фронт здесь несколько другого характера, а главная цель кампании, как он надеется, сидит у дальней стены с книгой, как и во все прошлые разы, и явно понятия не имеет, что уже назначена объектом тактического интереса. План прост, как удар копьем в лоб: алкоголь. Достаточно качественный, чтобы не вызвать подозрений, и достаточно крепкий, чтобы наконец пробить эту его до отвращения ровную невозмутимость. Лоэн видел десятки людей, которые никогда не пьянеют — обычно это означало, что они еще не пили в его, Лоэна, компании. — У меня план, — сообщает он Силье по пути, со всей возможной торжественностью. — Очередной? — Силья смотрит на него с тем самым нод-крайским выражением, которое теперь читается Лоэном как «капитан опять что-то выдумал, надеюсь, без последствий для меня». — Историческая миссия, — поправляет Лоэн. — Сегодня мы выясним, есть ли у Хранителя Маяка вообще предел. — Предел чего? — Чего угодно, — отзывается Лоэн с энтузиазмом человека, у которого появилась цель в жизни, пусть и сомнительная. — Терпения. Трезвости. Невозмутимости. Я готов проверить все по очереди. Силья издает неопределенный звук, который можно интерпретировать как угодно, но точно не как поддержку, но Лоэн все же решает считать это согласием. Он ненавидит этого Флинса так сильно, что готов пожертвовать своим обетом трезвости, данным им самому себе перед путешествием в Нод-Край. Флагман встречает их привычным гулом и запахом эля — сегодня народу больше обычного, кажется, Светоносцы тоже решили устроить что-то вроде неформального сбора, потому что в дальнем углу за длинным столом расположилась целая компания, включая Иллуги, который что-то увлеченно рассказывает, активно жестикулируя, и Флинса — тот сидит чуть в стороне, как всегда с книгой, как всегда спиной к залу. — Хранитель Маяка, — Лоэн подходит с двумя кружками в руках, одну из которых ставит перед Флинсом с видом человека, дарящего произведение искусства. — Сегодня вечер дегустации. По моим данным, в Нашгород завезли что-то новое, и было бы преступлением не проверить качество выпивки в компании знатока местных напитков. Флинс поднимает взгляд от книги — медленно, с легким любопытством, которое у любого другого читалось бы как скука. — Знатока, — повторяет он с легким наклоном головы. — Льстите, мой капитан. Я просто живу здесь дольше большинства. — Это и делает вас знатоком, — Лоэн садится напротив, без приглашения, с уверенностью человека, который точно знает, что его не выгонят — хотя бы из вежливости. — Ну? За знакомство со здешними традициями? Они салютуют бокалами друг другу, собирая на себе несколько заинтересованных взглядов. — За знакомство, — соглашается Флинс с той же неторопливой улыбкой — до глаз, разумеется, не доходящей, — и делает глоток. Лоэн внимательно наблюдает. Ничего. Абсолютно ничего. Он даже не морщится от крепости, которая успела обжечь лоэново горло и угнездиться где-то в желудке. Флинс ставит кружку на стол с тем же выражением лица, с каким до этого читал книгу, и произносит: — Неплохо. Слегка терпковато, но это поправимо. — Поправимо? — переспрашивает Лоэн, чувствуя, как азарт вспыхивает где-то под ребрами с новой силой. — Это что, профессиональное мнение? — Скорее наблюдение, — Флинс пожимает плечами — едва заметно, одним движением. — Ложка меда изменила бы вкус в лучшую сторону. Это, разумеется, ничуть не останавливает Лоэна. Следующие два часа превращаются в то, что сам Лоэн позже назовет «методичным исследованием», а любой нормальный человек назвал бы «попыткой спаивания одного конкретного Светоносца под предлогом гостеприимства». Лоэн заказывает напитки один за другим — пиво, вино, что-то местное и крепкое, название которого никто толком не может перевести, — и каждый раз Флинс пробует, выносит короткий вежливый вердикт («интересно», «слишком сладко», «определенно на любителя»), и возвращается к книге. Особенность в том, что книгу он, кажется, так и не закрывает. — Знаешь, — Лоэн подпирает голову рукой, наблюдая, как Флинс перелистывает страницу с той же безупречной аккуратностью, что и час назад, — у большинства людей после четвертой кружки почерк меняется. Голос меняется. Хоть что-то меняется. — А у меня? — Флинс не отрывает взгляда от страницы, но в голосе Лоэну слышится что-то похожее на интерес. — У тебя, — Лоэн взмахивает рукой в его сторону, — вообще ничего. Сидишь, как статуя в библиотеке. Только статуи обычно не пьют. — Вы преувеличиваете, мой капитан, — Флинс наконец поднимает взгляд, и в свете факелов его глаза кажутся ярче обычного — или это просто алкогольное освещение играет в свои игры с восприятием Лоэна. — У меня прекрасное настроение этим вечером — я провожу время в приятной компании и в хорошем месте. Просто я не вижу необходимости его демонстрировать настолько... громко, как некоторые. — Громко, — тянет Лоэн с притворной обидой. — Это камень в чей огород? — Ни в чей конкретно, — отзывается Флинс с той самой улыбкой, которая каждый раз заставляет Лоэна на секунду забыть, что он вообще хотел сказать. — Просто наблюдение. — Опять наблюдение, — Лоэн со стуком ставит свою кружку на стол — может, чуть громче, чем планировал, потому что выпитое уже дает о себе знать. Они снова собирают чужие взгляды на себе. — Слушай, а тебя вообще что-нибудь может вывести из себя? Хоть что-то тебя волнует? Ну хоть чуть-чуть? Я серьезно, мне просто любопытно — это какой-то светоносческий тренинг по самоконтролю, или ты родился таким обмороженным? На секунду — буквально на секунду — Лоэну кажется, что что-то меняется. Флинс смотрит на него чуть дольше обычного, и в этом взгляде проскальзывает что-то, что слишком быстро прячется обратно за привычной вежливостью, чтобы Лоэн успел опознать, что именно это было. — Возможно, — отвечает Флинс наконец, и в его тоне появляется легкая, едва ощутимая ирония, — вам просто пока не удалось найти подходящий способ, мой капитан. — Это вызов? — Лоэн подается вперед, чувствуя злость и азарт во всем теле — тот самый, который заставляет забыть про усталость, дождь и общую безнадежность нод-крайской службы. — Это наблюдение, — Флинс возвращается к книге с видом человека, закрывающего тему окончательно. — В третий раз за вечер, если вы считаете. Лоэн считал. И именно поэтому решает зайти с другой стороны. — Ладно, — он встает, чуть пошатываясь — больше для эффекта, чем по необходимости, хотя эффект и необходимость в данный момент слились в неразличимое целое, — и наклоняется к Флинсу, понижая голос до того, что должно звучать заговорщически. — А как насчет того, чтобы выяснить это... физически? Флинс снова отрывается от книги и смотрит на него на этот раз с выражением, которое можно опознать без особых усилий: легкое, искреннее недоумение. — Прошу прощения? — Поединок, — поясняет Лоэн с торжественностью человека, предлагающего решение всех проблем мира одновременно. — Спарринг. Здесь, на заднем дворе. Прямо сейчас. Посмотрим, удастся ли мне наконец заставить тебя хоть немного... — он подбирает слово, — ...вспотеть. В переносном смысле. Или в прямом, мне, в общем, все равно. За соседним столом раздается сдавленный смех — кажется, Иллуги, который явно прислушивался к разговору последние пять минут и теперь активно делает вид, что увлечен беседой с другими Светоносцами. Флинс несколько секунд молчит, разглядывая Лоэна, чуть склонив голову в сторону, словно большая кошка, и потом аккуратно закрывает книгу. — Мой капитан, — произносит он мягко, почти ласково, и в его голосе впервые за вечер слышится что-то, очень отдаленно похожее на снисходительность, но настолько вежливо обернутое, что почти не царапает, — при всем уважении: вы выпили достаточно, чтобы перепутать заднюю дверь с парадной, не говоря уже о копье с собственной рукой. Думаю, поединок в данных обстоятельствах будет... несколько однобоким. — Это что значит? — Лоэн выпрямляется с оскорбленным достоинством, которое слегка подводит его, потому что для этого ему приходится опереться рукой о стол. — Это значит, — Флинс поднимается из-за стола — плавно, неторопливо, тем самым движением, которое Лоэна заставляет замереть, как мышь перед змеей, — что вам, пожалуй, пора спать, мой капитан. — Я в полном порядке, — заявляет Лоэн с убежденностью, которая бы звучала куда убедительнее, если бы в этот момент пол под его ногами не решил внезапно стать слегка наклонным. — Не сомневаюсь, — отзывается Флинс с фирменной, ничего не выражающей улыбкой, и в следующую секунду Лоэн обнаруживает, что его рука каким-то образом оказывается перекинута через талию Флинса, а его самого удерживают под мышку и за плечо — твердо, аккуратно, без малейшего усилия, как будто он весит не больше копья. — Эй, — Лоэн пытается вырваться — без особого успеха, потому что хватка у Флинса оказывается на удивление крепкой для человека, который весь вечер выглядел так, будто состоит исключительно из учтивости и хорошей осанки, и который выпил не меньше самого Лоэна, — я еще не закончил... у меня были планы... поединок… — В следующий раз, — обещает Флинс с той интонацией, с какой взрослые обещают детям мороженое после прививки, и ведет его к выходу — мимо стола Светоносцев, мимо смеющегося (уже откровенно, не скрываясь) Иллуги, мимо Сильи, который смотрит на происходящее с выражением человека, окончательно потерявшего надежду понять новое начальство. Снаружи дождь, разумеется, идет. Снаружи дождь идет всегда. — Знаешь, что самое обидное? — бормочет Лоэн, пока Флинс ведет его в сторону казарм, сохраняя при этом безупречную, нечеловеческую невозмутимость. Больше, конечно, тащит, чем ведет — Лоэн умудряется пересчитать все булыжники заплетающимися ногами. — Я весь вечер пытался добиться от тебя хоть какой-то реакции. А получил... — он широким жестом обводит ситуацию в целом, — это. Вот дерьмо. — Реакцию вы получили, мой капитан, — отзывается Флинс спокойно, снова чуть ласково. — Просто, возможно, не ту, на которую рассчитывали. — И какую же я получил? — Заботу, — отвечает Флинс просто, без тени иронии, и от этой простоты Лоэну внезапно становится трудно сформулировать хоть что-то остроумное или просто злое в ответ. До казармы они доходят в молчании — Лоэн слишком занят попытками осознать услышанное, а Флинс, кажется, вовсе не считает молчание чем-то, что нужно заполнять. У дверей он аккуратно прислоняет Лоэна к стене — ровно настолько, чтобы тот не упал, но недостаточно, чтобы почувствовать себя совсем уж беспомощным, — и на секунду задерживается. — Доброй ночи, мой капитан, — произносит Флинс, и в свете единственного фонаря у входа его глаза кажутся почти золотыми. — Постарайтесь выспаться. Завтра, подозреваю, голова будет напоминать вам о сегодняшнем вечере значительно настойчивее, чем я. Они таращатся друг на друга еще какое-то время. Дождь стучит по козырьку, под которым пришвартовал его Флинс. — Подозреваю, ты прав, — соглашается Лоэн, глядя ему вслед — Хранитель Маяка уже разворачивается, чтобы уйти, длинные волосы соскальзывают с плеча мягкой предрассветной волной, — и, уже почти про себя, добавляет: — раунд какой-то там, полный провал. Если Флинс и слышит это, то не подает никаких признаков. Впрочем, как и всегда.

* * *

Похмелье оказывается именно таким, каким Флинс его и обещал — настойчивым, методичным и абсолютно беспощадным. Утренний доклад Лоэн отсиживает в состоянии, которое можно описать как «формально присутствует», и единственное, за что он искренне благодарен Нод-Краю — это за то, что здесь и без похмелья принято щуриться от тусклого света, так что никто особо не удивляется. К обеду состояние улучшается до «функционирует», и Лоэн, пользуясь редким окном свободного времени, находит Иллуги во дворе Пирамиды — тот сидит на бревне, методично затачивая что-то острое и явно не предназначенное для разговоров, но Лоэн уже выучил, что это не повод не начинать этот самый разговор. Иллуги — это вообще отдельная история. Лоэн не планировал с ним дружить: просто так вышло после того боя с Дикой Охотой, что они раза три оказались в одном патруле, потом вместе застряли под дождем на посту, ожидая смену, которая опоздала на два часа, — и за эти два часа выяснилось, что Иллуги умеет молчать без неловкости, умеет смеяться над тем же, над чем смеется Лоэн, и не лезет с вопросами, когда видит, что человеку не до разговоров. Хороший признак. Редкий. С тех пор как-то само собой сложилось. Лоэн всем тыкает — это не грубость, это просто он, — и Иллуги однажды начал отвечать тем же, без предупреждения и без торжественного объявления о переходе на новый уровень отношений. Лоэн заметил, не сказал ничего. Значит, договорились. — Слушай, — Лоэн садится рядом без приглашения, — можно вопрос? — Если он не про вчерашний вечер, — отзывается Иллуги, не отрывая взгляда от заточки, но уголки его губ предательски подрагивают, словно он изо всех сил пытается не рассмеяться, — то да. — Он немного про вчера, — признается Лоэн с честностью, на которую способен только человек, у которого уже все болит и которому, в общем-то, нечего терять. — Но не в том смысле, что ты думаешь. Я хочу спросить про Флинса. — А, — Иллуги откладывает заточку и поворачивается к нему — с тем особым выражением лица, которое у людей появляется, когда они уже знают, о чем пойдет разговор, но из вежливости делают вид, что нет. — Что именно? — Ну, — Лоэн пытается сформулировать вопрос так, чтобы он звучал как праздное любопытство, а не как… — он всегда такой? В смысле — всегда настолько... — он мучительно подбирает слово, — ...закрытый? Или это что-то личное, типа, против меня конкретно? Может, я что-то не так сделал на первой встрече, не знаю там, не так поклонился, и теперь у меня штрафные баллы. Иллуги издает короткий смешок — искренний, но какой-то усталый, как будто слышит этот вопрос не в первый раз и от не первого человека. — Нет, он со всеми такой, — отвечает Иллуги, снова берясь за заточку, хотя теперь это выглядит больше как способ занять руки, чем как реальное занятие. — Ну, почти со всеми. Просто... степени разные. — Степени? — Ну вот ты, например, — Иллуги кивает в сторону Лоэна, — получил «вежливо, обаятельно, но дистанция в три шага». Это, в общем, стандартный набор для новых людей. — Он на секунду задумывается. — Хотя в твоем случае, кажется, дистанция чуть короче, чем обычно. Он редко вообще ведется на провокации, а вчера явно... повелся. По-своему. — По-своему, — повторяет Лоэн с сомнением. — Он меня практически на руках до казармы донес, как мешок с мукой. — Вот именно, — Иллуги многозначительно поднимает брови, и в этом жесте — легком, почти незаметном — Лоэну вдруг кажется, что он упускает какую-то важную часть разговора, происходящую где-то параллельно произносимым словам. Голова нещадно гудит, когда он пытается это обдумать. — Обычно он просто... уходит. Если кто-то слишком надоедает — он находит способ исчезнуть, мягко, без скандала, но эффективно. А тебя он, — Иллуги делает паузу, явно подбирая слово аккуратно, — довел до места. Лично. Это уже что-то другое. — Другое — это какое? — Ну, — Иллуги пожимает плечами с подчеркнутой беспечностью, которая, впрочем, не очень вяжется с тем, как старательно он в этот момент разглядывает свою заточку, — например, как со мной. Или с Варкой. Последнее имя повисает в воздухе на секунду дольше, чем кажется случайным. — С Варкой? — переспрашивает Лоэн, чувствуя, как где-то на периферии сознания начинает складываться картинка, контуры которой ему пока не очень нравятся. — Ну да, — Иллуги кивает с видом человека, констатирующего общеизвестный факт. — Они давно знакомы. С тех самых пор, как Варка тут проводил... — он на секунду замолкает, явно подбирая нужное слово из числа «безопасных», — экспедицию. Варка про Флинса вообще много всего говорит. Часто. По разным поводам — и по делу, и не очень. — Я заметил, — Лоэн вспоминает совещания, на которых Магист действительно довольно часто упоминает Хранителя Маяка. — Хотя, признаюсь, я думал, это просто… профессиональное уважение. Командир ценит толкового бойца, все такое. — Ну да, — соглашается Иллуги слишком быстро и слишком легко, и в этой легкости проскальзывает что-то, что Лоэн уже видел у самого Иллуги, в ту секунду, когда тот замолчал, подбирая слово «дольше». — Профессиональное уважение. Именно. Пауза, повисающая после этого, кажется Лоэну значительно длиннее, чем должна быть для такой простой фразы. — Слушай, — Лоэн наклоняется чуть ближе, прищуриваясь с тем самым выражением, с которым обычно подкатывает к собеседникам, у которых явно есть, что скрывать, — а тебе самому Флинс не кажется... — он делает неопределенный жест рукой, подыскивая формулировку, которая прозвучала бы достаточно невинно, — ...сложным? В смысле — ты ведь, как ты сам говоришь, знаешь его дольше всех. Тебя это не... не утомляет? Эта вечная дистанция? Иллуги долго молчит, разглядывая свою заточку так внимательно, будто там написан ответ на какой-то совершенно другой вопрос. — Знаешь, — говорит он наконец, и в его голосе звучит что-то очень теплое и печальное одновременно, — иногда мне кажется, что дело не в дистанции. Дело в том, что Флинс... — он подбирает слово медленно, осторожно, как будто оно может разбиться, — ...всегда дает ровно то, что нужно тебе. Не больше и не меньше. И от этого его сложно... — Иллуги снова замолкает, явно меняя формулировку на ходу, — ...сложно злиться на него по-настоящему. Как бы тебе ни хотелось. — А тебе хотелось? — Иногда, — признается Иллуги с легкой, кривоватой улыбкой, которая совершенно не похожа на ту широкую и открытую, которую Лоэн видел так много раз на его лице. — Чаще, чем я готов признать. Лоэн смотрит на него — на эту странную смесь грусти, тепла и какой-то усталой нежности на лице Иллуги — и внезапно понимает то, чего еще минуту назад не понимал. Это не разговор о Флинсе. Точнее — это о Флинсе, но не только о нем. Это еще и разговор, в котором Иллуги, кажется, рассказывает ему — очень осторожно, очень издалека, обходными путями, которыми Светоносцы, видимо, привыкли ходить, — что-то о себе самом. И немного о нем, Лоэне. Что-то, что, судя по всему, Иллуги носит уже давно, привычно, как старую рану, которая не болит постоянно, но дает о себе знать в определенную погоду. — Иллуги, — медленно произносит Лоэн, чувствуя себя так, будто стоит на краю чего-то, во что лучше бы не заглядывать, но уже поздно отступать, — ты сейчас не про себя случайно говоришь? Голова дает о себе знать, Лоэн чувствует, что звучит гораздо топорнее, чем мог бы, но, Иллуги замирает на секунду, а потом смеется. Легко, открыто, совершенно искренне, как человек, которому задали вопрос настолько нелепый, что обижаться не получается. — Про себя? — переспрашивает он с таким видом, будто это действительно смешно. — Капитан, у меня есть дела поинтереснее, чем страдать по поводу людей, которых невозможно заполучить. Жизнь слишком короткая, знаете ли. — Пауза — маленькая, почти незаметная, но Лоэн ее замечает, потому что теперь умеет замечать такие вещи. — Особенно у Светоносцев. Он поднимается, отряхивает штаны — привычным, бодрым движением, которое совершенно не вяжется с только что мелькнувшей паузой. — К тому же, — добавляет Иллуги, уже разворачиваясь уходить, и в его голосе — та самая легкость, за которой, если знать куда смотреть, прячется что-то более старое и более тихое, — мне казалось, мы говорили про тебя. Ты очень внимательно слушал для человека, которому это «просто любопытно», капитан. — Про меня? — Лоэн тяжело и тупо моргает. — Когда это мы перешли на меня? — О, — Иллуги широко улыбается, глядя на него сверху вниз с выражением человека, который только что выиграл партию, о существовании которой его соперник даже не подозревал, — где-то между «не подавай признаков» и «вечная дистанция», капитан. Ты очень внимательно слушали для человека, у которого это «просто любопытство». Разреши мне тоже полюбопытствовать? Лоэн кивает. Голова негодующе отзывается болью. — Как он тебя называет? — Иллуги светится искренним интересом. — Чего? — Ну, как обращается к тебе? У него для всех есть какое-то свое прозвище, он никогда не называет никого по имени. В именах есть своя магия, — Иллуги принимает остраненный вид, который должен напомнить Флинса, но вместо этого делает его похожим на коматозника, — если знаешь истинные имена вещей, то они уже не будут просто вещами. — А как он зовет тебя? — уточняет Лоэн, прокручивая в голове все разговоры, состоявшиеся у него с Хранителем Маяка. — Мне он всегда говорит просто «капитан», — Лоэн задумчиво запускает пальцы в волосы и взлохмачивает их еще больше, — нет, еще довольно часто «мой капитан». Это что-то значит? — А меня «молодой господин», — на лице Иллуги отражается легкая смесь боли и удивления, причину которой Лоэн отчаянно не хочет интерпретировать. Иллуги очень по-флинсовски игнорирует вопрос. — Почему? — Если юноша обучен манерам, то отчего бы не звать его господином, — Иллуги закатывает глаза, но очень точно изображает невозмутимую интонацию Флинса, с которой он мог бы произнести эту фразу. А потом на его лице проскальзывает тоска. Лоэн видел ее в собственных глазах в последние недели, а теперь, вот она, перекочевала на улыбчивое лицо командира. — Ты для него очень интересен, капитан. Флинс никогда не присваивает ничего себе, даже словом. Он вообще очень верит в их силу. С этими словами он подхватывает свою заточку и направляется в сторону казарм, оставляя Лоэна сидеть на бревне в гордом одиночестве — с похмельной головой, которая теперь, кажется, болит по совершенно новой причине, и с отчетливым, неприятным ощущением, что его только что прочитали, как открытую книгу. Причем прочитали с куда большим сочувствием, чем он бы хотел. «Любопытство, — мысленно повторяет Лоэн, как мантру, глядя в серое нод-крайское небо с искренним желанием, чтобы оно сейчас разверзлось и поглотило его целиком — желательно вместе со вчерашним вечером, этим разговором и общим осознанием происходящего. — Да. Именно. Чистое, профессиональное любопытство». Звучит даже более неубедительно, чем обычное лоэновоское «временно».

* * *

Флинс исчезает на несколько дней после вечера во Флагмане — не то чтобы Лоэн специально это отслеживает, просто Нод-Край по его меркам небольшой, а Флинс в нем заметный, и отсутствие заметного человека само по себе заметно. Иллуги, когда Лоэн мимоходом упоминает это — небрежно, в конце разговора про патрульные маршруты, совершенно случайно, — пожимает плечами с видом человека, которого это не удивляет ни капли. — Маяк, — говорит он. — Он всегда так. Пропадает на несколько дней, потом появляется как ни в чем не бывало. Я уже привык не переживать. Почти. «Почти» Лоэн решает не трогать. Флинс появляется на четвертый день — поздно вечером, в Пирамиде, во время ужина, который Лоэн ест в одиночестве в дальнем углу столовой, потому что после тяжелого дня с двумя патрулями подряд разговаривать с людьми решительно выше его сил. Он просто входит, оглядывает зал тем спокойно, замечает Лоэна — и направляется к нему. Ставит на стол поднос. Садится напротив. — Добрый вечер, мой капитан, — говорит Флинс уже так привычно. — Ты вернулся, — констатирует Лоэн, потому что надо же что-то сказать. — Как видите. Они едят. Молча — но не той молчанкой, которую нужно срочно заполнять, а просто в тишине, как два человека, которые достаточно устали, чтобы не притворяться, что у них есть силы на светскую беседу. Лоэн меланхолично прихлебывает суп и краем глаза наблюдает за Флинсом — просто потому что привычка, выработанная за долгие недели наблюдений, никуда не делась. Флинс выглядит устало. Не так, как устают люди после тяжелого патруля — это Лоэн умеет читать хорошо, сам такой. Иначе. Тоньше. Как будто несколько дней на Маяке были не отдыхом, а чем-то, что тоже требует сил, просто других. Под глазами — едва заметно, но есть — тени, которых Лоэн раньше не видел. Плечи чуть опущены, на миллиметр, но Флинс всегда сидит прямо, как натянутая тетива, и этот миллиметр — много. «При стрельбе на дальние дистанции даст погрешность». Лоэн почти удивленно думает: «ему тоже бывает тяжело». Мысль такая простая, что почти смешно — а все равно что-то в грудной клетке от нее слегка сдвигается. Конечно, бывает. Он живет один на острове, ночью зажигает маяк, чтобы другие не разбились о скалы, чтобы отпугнуть исчадия Бездны, и делает это вне зависимости от того, хочется ему или нет. Он Светоносец, а у них, как известно, «широкий спектр обязанностей». Но вот он сидит напротив с едой, которую ест медленнее обычного, и выглядит так, как, наверное, выглядит любое существо, когда думает, что никто не смотрит. — Флинс, — говорит Лоэн. — Мм? Обычный Флинс никогда не отвечает вот так, с ложкой супа во рту, даже не глядя на собеседника. Обычный Флинс сказал бы что-то вроде «да, мой капитан?» и засверкал бы своими невозможными глазами, насмешливо улыбаясь. — Ты нормально? Флинс тяжело поднимает взгляд от стола. Смотрит на Лоэна несколько секунд, внимательно, с тем выражением, которое Лоэн теперь умеет отличать от дежурной вежливости, но пока не понимает, что за ним кроется. — Да, — говорит Флинс наконец. — Спасибо, что спросили. Это звучит как стандартный вежливый ответ — и одновременно не звучит им совсем. Потому что пауза перед ним была на секунду длиннее. Общаться с Флинсом — это обращать внимание на такие мелочи. — Не обязательно говорить «да», если нет, — произносит Лоэн, и сам удивляется, насколько это звучит серьезно. Без подколки, без второго дна. Флинс смотрит на него еще секунду. Потом что-то в его лице делает очень маленькое, почти незаметное движение — не улыбка, нет, что-то еще меньше — и он снова опускает взгляд на еду. — Устал немного, — признается он тихо. — Бывает. Это, наверное, ровно столько, сколько Флинс вообще способен сказать о себе в один присест. Лоэн это чувствует — и, против всех привычек, не тянет дальше. Просто кивает. Возвращается к своей тарелке. Они снова едят молча, зато вдвоем. Когда Лоэн встает — поднос, стул, стандартное «доброй ночи», — Флинс говорит, не поднимая взгляда от кружки: — Мой капитан. — Мм? — Лоэн отзывается, как сам Флинс несколькими десятками минут раньше. — Насчет восточной заставы. — Флинс наконец смотрит вверх, и взгляд у него — ровный, спокойный, как всегда, только тени под глазами никуда не делись. — Вы правы были. Хорошее решение. — Ты уже говорил, что у тебя было лучше, — напоминает Лоэн хмурясь. — Говорил, — соглашается Флинс без тени смущения. — Но ваше тоже хорошее. Разные подходы к одному результату — это не недостаток. Людей можно было бы найти, уверен, что вы бы справились. Лоэн смотрит на него. — Ты только что сделал мне комплимент? — Высказал профессиональное наблюдение, — поправляет Флинс. — Ты, — Лоэн указывает на него пальцем с легким торжеством, — только что похвалил мое решение. Признай, — и тут же идет в атаку. — Но ты все равно повел себя, как козел, когда не сказал о своем варианте. Ты представить не можешь, как я был зол на тебя. — Мой капитан, — Флинс устало откидывается на стуле, отставляет свою почти нетронутую тарелку в сторону. — Люди принимают решения лучше, когда считают их своими. Навязанное решение отвергают — даже правильное. Магистр Варка никогда не примет идею от Хранителя Маяка, как бы не льстил мне. Но он примет ее от своего капитана. Лоэн уходит с подносом и легким опустошением. Он только что выиграл что-то маленькое, незначительное, совершенно не поддающееся формулировке, но от этого так приятно, словно он обогнал Эмбер на ежегодных соревнованиях по полетам на планерах между шпилями Мондштадта. И в то же время абсолютно точно проиграл. Ночью он не сразу засыпает. Лежит на жесткой казарменной кровати, смотрит в потолок — серый, каменный и влажный, то есть типично нод-крайский — и думает. В кои-то веке не про маршруты и не про восточный берег. Про то, как Флинс сказал: «устал немного». Тихо, без декораций, без привычного панциря — без дистанции, без церемоний. Просто — устал. Такое бывает. Лоэн за прошедшие недели собрал про этого человека целую коллекцию наблюдений — раздражающих, цепляющих, таких, которые не выветриваются. Книга, удерживаемая пальцем о закрытия. «Здесь хорошо думается», в самом неподходящем для этого месте. Монеты и мозаики из костей, которые он ни разу не видел, но на которые ему было бы любопытно посмотреть. Медленное, кошачье моргание. Улыбка, которая не доходит до глаз. «Мой капитан», произносимое исключительно вежливо, на грани ласкового. Тонкая рука в перчатке, которая без усилий способна удержать его в вертикальном положении. Шахматная партия, разыгранная с участием самого Лоэна на поле. А теперь еще тени под глазами и усталое «бывает», сказанное в темноту кружки. Слова Иллуги не выходят из головы: «всегда дает ровно то, что нужно тебе». Он тоже успел получить это нужное от него. Варка, наверное, скажет что-то похожее. А кто делает это для Флинса? Мысль неудобная. Лоэн ее замечает, опознает и честно пытается убрать куда-нибудь подальше — туда, где лежат другие неудобные мысли про эту командировку, про грусть, которую вызывает дождь, про страх перед Дикой Охотой. Не убирается. — Черт, — произносит Лоэн в потолок тихо и с чувством. Потолок ничего не отвечает. Снаружи, где-то далеко, горит Маяк — Лоэн знает это, хотя из казармы его не видно. Просто знает, что горит. Каждую ночь, без исключений. Он думает об этом еще какое-то время, а потом наконец засыпает — и во сне не видит ничего конкретного, только теплый желтый свет, окутывающий его, тихий и ровный, как фонарь в темноте.

***

Возможность поговорить с Варкой подворачивается через пару дней — вернее, Лоэн не ищет ее специально, но и не упускает, когда та сама буквально падает ему на голову в виде совместного патрулирования. Магистр, как оказывается, периодически выходит на обычные обходы вместе с рядовыми бойцами — то ли из чувства долга, то ли потому, что, по словам того же Сильи: «Магистру скучно сидеть на месте больше двух дней подряд». Маршрут пролегает вдоль скал — мокрых, скользких, с видом на серое море, которое сегодня настроено особенно негостеприимно, — и где-то на середине пути, когда остальной отряд отстает на полкорпуса, Варка вдруг произносит, глядя в сторону горизонта с подозрительной задумчивостью: — Слышал, ты пытался напоить Флинса. — Новости здесь распространяются быстрее, чем Дикая Охота, — констатирует Лоэн со вздохом, понимая, что отпираться бессмысленно. — Да. Пытался. Результат, как ты, наверное, уже знаешь, был сокрушительным. Для меня. — Иначе и быть не могло, — Варка издает смешок — низкий, рокочущий, будто море что-то перекатывает у него где-то глубоко в груди. — Я тоже пробовал. Дважды. Один раз даже почти сработало. — Почти? — Он стал чуть более разговорчивым, — Варка пожимает массивными плечами, и Лоэну на секунду кажется, что под этим движением вибрирует сама скала. — Он полчаса рассказывал мне про какой-то редкий минерал, который нашел на севере. Очень увлеченно. А потом так же спокойно ушел спать, как будто ничего и не было. — То есть, — медленно произносит Лоэн, — максимум, чего можно от него добиться — это лекция про минералы? — Или про монеты. Или про книги, которые он читает. Или про уход за оружием. Или черт знает еще про что, тем полно, — Варка кивает с видом человека, перечисляющего хорошо изученный список. — У него богатый внутренний мир, надо признать. Жаль, что он касается в основном неодушевленных предметов. — Знаешь, — Лоэн решает зайти прямо, потому что окольные пути уже один раз привели его к разговору, в котором он сам оказался разоблачен, и второй раз так рисковать не хочется, — мне начинает казаться, что я не единственный, кому интересно, есть ли у этого человека хоть какой-то предел. Варка молчит несколько шагов — это долго, и для человека его комплекции на удивление тихо ступая по скользким камням, — а потом произносит, не оборачиваясь: — Предел у него есть. Просто он не такой, как все думают. — В смысле? — В том смысле, — Варка наконец останавливается, опираясь ладонью на обломок скалы, высящейся посреди песка одинокой стеллой, с видом человека, который собирается сказать что-то более емкое, чем обычно, — что Флинс не «холодный» и не «равнодушный», как многие считают. Просто его... интересы лежат в других местах. Совсем других. — То есть он не равнодушный, — повторяет Лоэн с сомнением, — но равнодушен конкретно к людям? — Не совсем равнодушен, — Варка качает головой, и в его голубых глазах появляется что-то задумчивое, далекое, как будто он смотрит не на скалы перед собой, а куда-то значительно дальше — в прошлое, возможно, или просто в собственные мысли, которые давно ходят по кругу. — Скорее... он по-своему заботится. Постоянно. Просто очень специфическим образом. Знаешь, как? Он всегда дает людям ровно то, что им нужно. Не то, что они просят, заметь — а то, что им действительно нужно. Иногда это совпадает. Иногда нет. И вот снова. Варка произносит слова Иллуги точь-в-точь. Что дал им обоим Флинс? Чего они хотели больше всего, в чем нуждались? Лоэн вспоминает, как Флинс довел его до казармы вместо их несостоявшегося поединка. «Заботу, — сказал он тогда. — Просто, возможно, не ту, на которую вы рассчитывали». — Да, — отзывается Лоэн, — это я уже успел заметить. — Заметил, значит, — Варка коротко улыбается — мягко, без особой иронии, но в этой мягкости Лоэну чудится предупреждение, завуалированного настолько тщательно, что его легко принять за обычную дружескую болтовню. — Тогда, может, заметил и другое: сам он никогда не делает первого шага. Ни в чем. Если ты ждешь, что он первым предложит что-то — выпить, поговорить, подружиться, что угодно — забудь. Не дождешься. Хоть сто лет жди. — Звучит как личный опыт, — замечает Лоэн осторожно. — Звучит как наблюдение многомесячной давности, — поправляет Варка с философским спокойствием, которое, впрочем, держится на волосок от чего-то менее спокойного. — От человека, который, в отличие от тебя, не торопится. У меня времени много, малец. У Светоносцев — тоже, надо признать, хотя по другим причинам. — И что, — Лоэн прищуривается, чувствуя, что разговор подбирается к чему-то важному, — за несколько месяцев в Нод-Крае ты так и не дождался? Варка молчит. Долго настолько, что Лоэн уже думает, что вопрос остался без ответа, а потом произносит, тщательно, как человек, выбирающий слова не для собеседника, а для себя самого: — Знаешь, что я думаю иногда? Я думаю, что Флинс — не человек. Не в том смысле, что он какое-то чудовище, нет. Просто... может, он Альв, не знаю, не разбираюсь я в этом. Может, что-то очень похожее. Понимаешь, о чем я? Он, конечно, не скажет об этом, даже если спросить его прямо. Лоэн неопределенно кивает — он слышал об Альвах, конечно, кто из бывавших на севере не слышал, — но не до конца понимает, к чему ведет Варка. — Если это так, — продолжает Магистр медленно, — то, возможно, дело не в том, что он сдержан или закрыт. Возможно, дело в том, что у него просто... другая природа. Романтика, привязанность — это все, в общем-то, очень человеческие штуки. А если ты не совсем человек — может, тебе это просто... не нужно? Не интересно? Как нам, например, неинтересно есть камни, хотя для какого-нибудь существа это, возможно, деликатес. — Сравнение, — отмечает Лоэн с легкой кривой улыбкой, — крайне романтичное. — Извини, — Варка хмыкает, и в этом смешке слышатся самоирония и усталость — человек, давно смирившийся с тем, что про некоторые вещи проще шутить, чем говорить прямо. — Я солдат, а не поэт. Но смысл, думаю, ты понял. — Понял, — кивает Лоэн, и какое-то время они идут молча, под мерный шум волн и скрип мокрых камней под сапогами. — Значит, по-твоему, у меня нет шансов. Это звучит легче, чем он ожидал — почти как шутка, хотя в груди при этом неприятно сжимается, будто признание уже само по себе что-то меняет, делает реальным то, что до этого можно было считать просто забавным наблюдением со стороны. — Я этого не говорил, — Варка качает головой, и в его голосе — неожиданная, почти отцовская мягкость, странно контрастирующая с его внушительными габаритами. — Я говорю — не торопись. И не жди от него того, чего он, возможно, физически не способен дать. Не потому, что ты недостаточно хорош, малец. А потому, что некоторые вещи просто... вне зоны его понимания. Как бы сильно тебе ни хотелось, чтобы было иначе. — А если, — Лоэн произносит это медленно, будто пробуя слова на вкус, — он все-таки способен? Просто никогда не пробовал? Варка долго смотрит на него — внимательно, изучающе, с тем выражением, с каким смотрят на молодого, безрассудного бойца, который только что предложил план, одновременно гениальный и абсолютно самоубийственный. — Тогда, — говорит он наконец, и в его голосе очень тихое, очень личное, очень болезненное, — тебе придется быть тем, кто сделает первый шаг. И, возможно, второй. И третий. Сколько потребуется. Потому что он — не сделает ни одного. — А ты? — спрашивает Лоэн тихо. — Ты пробовал? Варка не отвечает. Просто идет дальше — медленно, тяжело, глядя на пенистое море впереди, и в этом молчании Лоэну вдруг становится отчетливо, неуютно ясно, что он только что задал вопрос, ответ на который уже знает. И что этот ответ — «нет», и что за этим «нет» стоит то, о чем Варка, Магистр Ордо Фавониус, человек, способный одним взглядом построить целый отряд, предпочитает молчать — не потому, что не хочет говорить, а потому что некоторые вещи, видимо, проще нести в одиночку, чем произносить вслух. «Замечательно», — думает Лоэн, глядя на широкую спину Варки впереди. «Просто замечательно. Иллуги. Варка. Кто следующий — Силья? Дядька на кухне? Кто-то из Дикой Охоты?» Мысль, разумеется, нелепая. Но почему-то она не настолько успокаивает, насколько должна бы. «Ладно, — думает он, и в этом «ладно» куда больше упорства, чем должно быть у человека, которому только что, по сути, вежливо посоветовали сдаться. — Значит, первый шаг. И столько, сколько потребуется потом». Это вновь звучит как план. Нелепый, безрассудный, но, по крайней мере, план. А с планами Лоэн всегда умел работать.

***

Все сводится, впрочем, не к хитроумной интриге, а к одной стычке — той самой, которую Лоэн потом еще долго не сможет вспоминать спокойно. Очередная стая Дикой Охоты на восточном берегу. Их меньше, чем обычно, и все должно было пройти чисто. Почти прошло. Лоэн не успел скомандовать отступление на секунду раньше. Всего одну секунду. Эрик — двадцать два года, хороший стрелок, всегда прикрывавший левый фланг — успел шагнуть вперед раньше, чем приказ дошел до него. И теперь Эрик в лазарете: переломы ребер, рваная рана на плече. Лекарь говорит — выживет. Лоэн сидит с час на пустой лазаретной койке и пялится на проступающую на бинтах кровь. Потом стоит у дверей лазарета еще полчаса после того, как его вежливо, но настойчиво выставляют — просто смотрит в приоткрытую щель на то, как поднимается и опускается грудная клетка Эрика. Дома, в Мондштадте, у него невеста и родители. Здесь, в Нод-Крае у него только он, Лоэн. Люди разворачиваются туда, куда он показывает. Останавливаются тогда, когда он говорит «стоп». Это не метафора — это буквально то, что происходит каждый раз, и двадцать лет жизни Эрика сейчас в этом единственном «стоп», которое Лоэн произнес на секунду позже, чем нужно. Это где-то ломающее, как у Эрика, под ребрами, тупое и горячее, и оно не уходит. Лоэн возвращается из лагеря в Пирамиду позже остальных — просто потому что нет сил идти быстрее, — и обнаруживает, что ноги несут его не к казармам, а в сторону маленького причала. Того самого, с лодками на привязи у самых мостков, мимо которых он столько раз проходил раньше. Он стоит на пристани какое-то время, глядя на темную воду и далекий, едва различимый свет Маяка — крошечную точку в кромешной темноте, упорно и ровно горящую, что бы там ни происходило вокруг. И думает о том, что за последние недели он успел стать капитаном с репутацией человека, на которого можно положиться, — отряд, маршруты, снаряжение, моральный дух подчиненных. Держит так долго и так привычно, что перестал замечать тяжесть. До сегодняшней ночи. И вот сейчас, стоя на мокрой пристани в три часа ночи, Лоэн с пугающей ясностью осознает, что устал. Не от боев. Не от Нод-Края, хотя и от него тоже. От того, что вот уже сколько лет — с того самого момента, как на его плечи легло звание капитана, — он держит. Постоянно. Маршруты, людей, решения, последствия решений. Держит так долго и так привычно, что забыл, каково это — не держать. Хоть на секунду. Хоть для кого-то. Лодка отвязывается легко — слишком легко, как будто весь мир сегодня против того, чтобы Лоэн передумал, — и через двадцать минут он уже причаливает к острову с Маяком, мокрый, замерзший и абсолютно, до отвращения уверенный в том, что делает. Свет горит в окне — конечно горит, Флинс никогда не спит в обычное время, шарахается же по всему Нод-Краю по ночам, сколько раз уже Лоэн его видел, — и когда Лоэн поднимается по узкой каменной лестнице и без стука открывает дверь (вежливость, кажется, окончательно осталась где-то на той стороне моря), Флинс поднимает взгляд от книги, лежащей на его коленях, с выражением, в котором — впервые за все время их знакомства Лоэн различает что-то похожее на глубочайшее удивление. — Мой капитан, — произносит Флинс медленно, откладывая книгу — не закладывая ее пальцем, просто закрывая ее целиком, что само по себе уже о чем-то говорит. — Час неурочный. Что-то случилось? — Случилось, — соглашается Лоэн, стряхивая воду с волос тем же резким движением, каким стряхивают усталость, которая никуда не уходит. Он подходит ближе — без обычной бравады, без подколок, просто подходит, и в этом отсутствии привычной злости, азарта и игры есть что-то настолько непривычное, что Хранитель Маяка, кажется, считывает это раньше, чем Лоэн успевает произнести хоть слово. — Я устал, Флинс. — От Нод-Края? — Флинс приподнимает бровь, и в его голосе — легкая, привычная ирония, та самая, за которой он обычно прячется. — Это, признаться, не новость для большинства новоприбывших. — От себя, — поправляет Лоэн тихо, и в этом куда больше честности, чем во всех его подколках за последние недели вместе взятых. — От того, что нужно всегда решать. Всегда быть тем, кто впереди, кто отвечает, кто держит. — Он делает еще шаг, останавливаясь совсем близко — настолько, что его мокрые колени касаются колен сидящего Флинса. — Знаешь, ты ведь всегда даешь людям то, что им нужно. Не то, что они просят — то, что нужно. Так мне сказали. — Кто сказал? — Флинс осторожно поднимается на ноги, но что-то в его позе — едва заметное, на грани восприятия — становится чуть более внимательным. Настороженным, может быть. Или просто — внимательным так, как Флинс никогда не бывает внимательным к чему-то неодушевленному. — Неважно, — Лоэн качает головой. — Важно, что я понял, что мне нужно. И, в отличие от всех остальных, я пришел и сказал тебе об этом прямо. Без намеков, без светской беседы про погоду и прочую чушь. — И что же, — в его голосе плещется неподдельный интерес, — вам нужно, мой капитан? Лоэн смотрит на него — на это лицо, спокойное и красивое одновременно, на эти желтые глаза, которые сейчас, в свете единственной лампы на столе, горят почти как настоящее пламя, — и впервые за все это время не чувствует ни капли той привычной игривости, с которой обычно подходил к этому человеку. — Мне нужно, — говорит он тихо, — чтобы кто-то другой решал. Хоть на одну ночь. Чтобы я мог просто... — он делает неопределенный жест рукой, не находя слов, — ...перестать быть собой. Хоть ненадолго. И чтобы это был ты. Потому что ты единственный человек здесь, который точно не пожалеет меня за это и не станет потом смотреть так, будто я сломался. Флинс молчит. Молчит долго — настолько долго, что где-то в недрах Маяка успевает что-то скрипнуть, а снаружи волна с тяжелым шумом разбивается о камни у подножия, — и в течение всего этого молчания он смотрит на Лоэна. По-настоящему смотрит — медленно, внимательно, с тем самым выражением, с каким разглядывают что-то очень старое и очень ценное, найденное случайно, среди вещей, которые давно считали хорошо знакомыми. Что-то нужное. Это не похоже на его обычный взгляд — тот, спокойный, отстраненный, скользящий по поверхности. Совсем другое: будто Флинс впервые открыл книгу, которую держал в руках уже очень давно, но никогда не читал дальше первой страницы — а теперь вдруг, наконец, добрался до того самого места, ради которого, оказывается, все это время ее и хранил. Лоэн стоит и не двигается. Не подгоняет, не подкалывает, не пытается заполнить тишину очередной шуткой — просто стоит и ждет, и в этом ожидании — то самое доверие, которое он, кажется, только сейчас по-настоящему осознает сам: он не просто просит. Он показывает ему то, чего, судя по всему, Флинсу никто никогда не показывал — не страх перед его странностями, не настороженность, не попытку «исправить» или «разгадать», а готовность отдать себя целиком. Без остатка. Без подвоха. И Флинс, кажется, это видит. — Мой капитан, — говорит он наконец, и в его голосе впервые за все время их знакомства появляется неуверенность. — Вы понимаете, что просите? — Понимаю, — говорит Лоэн. — Это не... — Флинс останавливается. Что-то в нем сейчас — Лоэн видит это отчетливо, как никогда раньше — ведет тихую и очень личную борьбу. — Я не уверен, что это разумно. С моей стороны. — С твоей стороны? — Лоэн чуть наклоняет голову. Тот не отвечает. Вместо этого его рука — медленно, как будто сама по себе, без участия хозяина — начинает тянуться к лицу Лоэна. Пальцы в перчатке приподнимаются, замирают в воздухе в нескольких сантиметрах от его щеки — и Флинс резко выдыхает сквозь зубы, резче, чем, наверное, хотел бы, и убирает руку. Но Лоэн уже увидел его глаза в ту секунду, пока рука тянулась. Там — голод. Темный, очень настоящий, совершенно не вязавшийся с безупречной выдержкой, которую Флинс носит как броню. Он смотрит на Лоэна так, будто готов сожрать его прямо здесь, не сходя с места, — вместе со всей его дерзостью, усталостью и этим дурацким решением приплыть на Маяк посреди ночи. Лоэн думает, что в его жизни еще не было момента, когда он хотел бы быть съеденным сильнее, чем сейчас. — Флинс, — говорит он тихо, почти просяще. — Я знаю, что ты никогда не делаешь первый шаг. Но я его уже сделал. Это считается. Что-то в лице Хранителя Маяка меняется — едва заметно, но безошибочно: уголки губ чуть смягчаются, не в ту привычную, ни к чему не обязывающую улыбку, а в самую настоящую, и взгляд — впервые за все время — перестает держать ту привычную дистанцию, которой Флинс встречал абсолютно всех. Вместо этого он шагает навстречу Лоэну. И когда он наклоняется и накрывает губы Лоэна своими — медленно, уверенно, без сомнений, будто наконец-то нашел нужную страницу в книге, которую читал слишком долго, — Лоэн чувствует, как все его дерзкое самообладание, с которым он держался последние недели, растворяется без остатка в одно мгновение. Потому что в этом поцелуе никакой осторожности. Никакой дистанции. Флинс целует так, будто точно знает, что делает — и впервые в жизни делает это для себя самого, а не для кого-то другого, забрав инициативу так стремительно и так полно, что у Лоэна не остается ни единого шанса, ни единой возможности удержать хоть что-то из привычного контроля. Он долго стонет в поцелуй, когда чужие зубы сжимаются на его нижней губе, затем снова, когда язык настойчиво проникает в его рот. И еще раз, когда Лоэна рывком усаживают на стол поверх лежащих там книг, бумаг и карт местности, словно он важнее всего остального сейчас. Пока он сидит на столе, Флинсу не нужно наклоняться так низко, он может позволить себе оторваться от чужих губ и зарыться носом в волосы на виске, спуститься покусывающими поцелуями по линии челюсти и прикусить нежную кожу горла там, где воротник формы открывает к ней доступ. Лоэн откидывает голову и запускает пальцы в чужие волосы, когда зубы сжимаются за самым уголком челюсти. Губы сменяют зубы. Зубы сменяют юркий язык. Горячие, словно жарко растопленная печь, ладони уже без перчаток — и когда только успел снять — блуждают по его спине, спускаются от бедер к коленям и в собственническом жесте поднимаются обратно. Лоэн плавится, плавится, плавится, впервые за долгое время по-настоящему согреваясь в руках Флинса. Он закрывает глаза, растворяясь… — Чего ты от меня хочешь? — хрипло спрашивает Флинс, вырывая Лоэна из мутного транса, в который сам же и погрузил. Он впервые обращается к нему на «ты». Он впервые настолько разбит, взъерошен и уничтожен рядом с Лоэном. И спрашивает он это, опасаясь новоприобретенной вседозволенности. — А чего хочешь ты сам, Флинс? Лоэн видит как тот тяжело дышит. Как голод из потемневших глаз никуда не ушел, лишь обнажился еще больше, словно расстегнутая форма на теле Лоэна, под которой блуждают горячие белые руки Флинса. Он сглатывает и Лоэн видит как двигается его горло. Он все еще возмутительно одетый между его широко разведенных коленей. — Сейчас или вообще? — ухмыляется все-таки Флинс. — Пусть будет сейчас, для начала, — зеркалит усмешку в ответ Лоэн. — Тебя. В животе с тяжестью волны обрушивается возбуждение. Это так просто, так легко, так мало, но ему достаточно, чтобы вспыхнуть синем пламенем. Теперь Лоэн хочет не только быть съеденным заживо, но и сгореть до костей. — Забирай, — хрипло выдыхает он и стягивает расстегнутую форму, оставаясь в одних брюках. Он спрыгивает со стола, чтобы снять и штаны, но босые ноги неприятно касаются ледяного пола — в доме все еще очень холодно, когда к нему не прикасается Флинс. Он шипит, но в тот же миг его подхватывают на руки, Лоэн успевает только скрестить ноги на чужой талии. Мир куда-то плывет, когда он снова впивается губами в губы Флинса, а тот мычит что-то низкое и протяжное, отдающееся вибрацией во всем теле. Через пару мгновений он понимает, что поплыл не мир, а он сам — Флинс перенес его и теперь с силой прибоя обрушивает их обоих на постель, не переставая целовать. Лоэну мягко в чужих простынях и подушках. Лоэну жарко под весом чужого тела. Лоэну щекотно от скольжения шелка длинных волос по его груди и животу. Лоэну очень сладко и хорошо от рук Флинса, успевающих касаться его везде и сразу. Он выгибается тугим луком с заряженной стрелой, когда Флинс вытягивает его из брюк и белья. Он бесстыдно — и откуда только взялась храбрость — раздвигает ноги, когда Флинс спускается влажным языком вниз по его животу. Он почти кричит, когда его касаются там губами, языком; даже зубами, но очень осторожно, с толикой любопытства. Хранитель Маяка запускает свою исследовательскую миссию по телу Лоэна, где он сам и капитан, и разведчик, и мирный житель одновременно. То, с каким вниманием и интересом он относится к каждой находке — к тому, как Лоэн краснеет, когда Флинс впервые проводит губами по чувствительной головке, как закидывает ноги ему на плечи, прижимаясь ближе, как бессвязно молит архонтов, когда Флинс заглатывает его целиком и поднимает глаза на лицо Лоэна — кажется почти трогательным, если бы не было настолько грязным. Никто и никогда не делал всего этого с Лоэном. — Ты так потрясающе звучишь, — бормочет Флинс, разворачивая его и ставя на колени и локти, которые тут же начинают дрожать и разъезжаться от переизбытка ощущений. Флинс целует его копчик и надавливает своими кипяточными ладонями на поясницу, вынуждая прогнуться сильнее. — Ты всегда такой послушный, мой капитан? — Пожалуйста!.. — Лоэн срывается на крик, когда кончик чужого языка начинает кружить вокруг туго сжатых мышц. Он сам не знает о чем сейчас просит — то ли остановиться, то ли не заканчивать вообще никогда, то ли о чем-то вовсе другом. — Флинс, не зови меня к-капитаном… Только сегодня, п-пожалуйста! — Как же мне тебя называть? Мм?.. — Флинс отрывается от него только, чтобы что-то проговорить и прижаться укусом к белоснежной коже на ягодице. — Молчишь, мой Лоэн, — укоряет он. — Это не вежливо. А Лоэн готов закончить здесь и сейчас о того, что Флинс зовет его по имени. От того, что вот прямо в данный момент, когда он, ошалев от переизбытка ощущений, самостоятельно насаживается на чужие пальцы, растягивающие его вместе с каким-то ароматным маслом, он действительно полностью и безоружно его. Его снова переворачивают на спину и Флинс уже готов нависнуть над ним, когда Лоэн взбрыкивает ногами и резко садится в постели. — Только не так! — почти умоляет он, но тут же капитулирует, понимая, что не ему что-то решать этой ночью, — если ты сам не хочешь остаться в одежде, конечно. Но Флинс втягивает его в покровительственный поцелуй, вкладывая в дрожащие пальцы Лоэна пряжку своего ремня. Они совместными усилиями, трясущимися руками Лоэна и ослепительно горячими пальцами Флинса расстегивают какое-то бесконечное количество заклепок и пуговиц, ремней и пряжек в одеждах. Лоэн благоговейно перестает дышать, когда Хранитель Маяка предстает перед ним полностью обнаженным и перекидывает за спину волну своих потрясающе мягких (это Лоэн уже знает) волос; сам без подсказки откидывается на подушки, послушно раздвигая ноги, но не может перестать любоваться белизной чужой кожи, складностью сильных мышц — весь Флинс на ощупь, словно металл, обтянутый в шелк и бархат. Он снова не может сдержать стонов удовольствия, когда Флинс нависает над ним, и Лоэн ощущает его живительное тепло всем телом, обвивается вокруг него руками, ногами, тычется слепыми губами в его лицо, шею, ключицы — везде, где только может дотянуться, словно он прикасается к самому солнцу. — Мой Лоэн, — тянет Флинс, когда тот замолкает слишком надолго под ним. Он только жмурится и качает головой, пытаясь привыкнуть к ощущениям. — Ты так хорошо справляешься, мой Лоэн, ты такой молодец, — слова перемежаются с поцелуями, Лоэна снова голодно прикусывают за горло, — я горжусь тобой. — Что за сеанс психотерапевтической помощи, — охает Лоэн, когда Флинс проникает в него до конца и замирает. Его пальцы расчерчивают красные полосы на чужой спине, а за его плечами ему не видно даже потолка. Наверное, если постараться, то струящиеся волосы могут закрыть ему обзор и по сторонам — он изолирует себя всего от остального мира, останется только Флинс над ним, вокруг и внутри него. — Ты точно о сексе говорил? — Приятно видеть, как красноречие возвращается к тебе, — улыбается одними губами тот. Его глаза остаются дикими, словно у кошки, загоняющей свою добычу. — Мне кажется, сегодня мы чуть ли не впервые за все время нашего знакомства говорим нормально, — выдыхает Лоэн сквозь зубы и срывается на полный удовольствия стон от первого толчка. — Х-хочу узнать о тебе больше. — Что, например? Все. Он хочет знать все, но готов начинать с малого. — Флинс — это настоящее имя? — Лоэн влажно проникает языком в чужой рот, поудобнее скрещивает лодыжки на чужой спине, запускает пальцы в волосы на чужом затылке. Кажется, эта грива струящегося шелка — его новая слабость. — Нет, — Флинс ухмыляется открыто. — Какое полное? — Кирилл Чудомирович Флинс, — Лоэн тут же пробует повторить, но язык путается в чужеродном количестве согласных. Глубокий кусающий поцелуй не поспособствовал обучению. Но у него будет время научиться. — А это н-настоящее? — искусанные поцелуями губы Флинса растягиваются в очередной кошачьей усмешке. — Ты очень проницательный, мой Лоэн, — от того, как он произносит «мой Лоэн», сам Лоэн готов умереть прямо здесь и сейчас. Никто и никогда не произносил его имя с таким невыносимым количеством нежности. Флинс чуть меняет угол наклона, и теперь Лоэн воет от удовольствия всякий раз, когда тот вколачивается в него до звонкого шлепка кожи о кожу. — С-сколько т-тебе л-лет? — голос дрожит и запинается на каждом толчке, но он не хочет останавливаться. — Я сильно старше тебя, — на безупречном лбу Флинса появляется испарина. Лоэн слизывает соленые капли широким движением языка. — А Варки? — не сдается Лоэн. Флинс сверкает на него глазами нечитаемо и выскальзывает из него плавным движением. Лоэн скулит от образовавшейся пустоты, от того, как тут же начинает замерзать без обжигающего тепла тела над собой. Но его снова ставят на колени, ловят его руки и сжимают одной сильной, обжигающей ладонью за спиной, заставляя Лоэна неустойчиво балансировать на коленях. Другая рука нежно и опасно скользит по его горлу. — Ты испугаешься, если я скажу, что гораздо, гораздо старшего его? — Флинс погружается в него одним длинным толчком и тут же снова начинает двигаться. — Нет, — мой Флинс, не произносит Лоэн потому что срывается на крик удовольствия. У него дрожат ноги и точно останутся синяки на запястьях, но ему плевать. Ему плевать на Варку, плевать на службу, Дикую Охоту и весь мир вокруг — лишь бы они не останавливались прямо сейчас. Флинс кусает его в плечо, мягко целует в ушную раковину, его волосы падают на лоэнову грудь и тот нежится под их шелковым прикосновением. Тяжелые капли его смазки капают на постель. — У тебя кончились вопросы? — мурлычет в самое ухо и сердце Флинс. — Их п-примерно тысячи, — стонет Лоэн, — но, на самом деле, мне п-плевать. — Надо же, — тянет Флинс. Он отпускает затекшие руки Лоэна, но не горло, заставляет откинуться себе на грудь, прижаться всей спиной к своей пламенеющей коже. — И почему же? Лоэн тут же снова запускает обе руки в его волосы, тянет за них, заставляя уткнуться чужие губы в свои, оглушительно стонет, когда ощущает сбившееся дыхание на своем лице, — его пьяно ведет всякий раз, когда он ловит его крошечные проявления слабости. Но Флинсу действительно любопытно. Он замирает, замедляя движения, сверлит своими невозможными глазищами, ищет что-то в мутной глубине лоэновских глаз. — П-потому что и так выбрал тебя сегодня ночью. Флинс выдыхает резко, притягивает Лоэна за затылок и прижимается своим лбом к его лбу. Есть что-то уязвимо трогательное в том, как он это сделал. Словно сомневался в том, что его могли выбирать. Что его могли желать больше всего остального на свете. Флинс снова обрушивает их на постель, вжимает в простыни всем весом, кусает куда-то в загривок, плечи, челюсть и двигается так стремительно, что у Лоэна темнеет в глазах, что его тело, кажется, больше не принадлежит ему — оно отдано этому существу раз и навсегда. И если Флинс на самом деле не человек, в чем сомневаться уже точно не приходится, а, например, какое-то божество, то Лоэн готов стать первым грешником и первым апостолом одновременно. Его пальцы беззащитно скребут простыни, когда их накрывает горячая, белоснежно узкая ладонь. Их пальцы переплетаются.

* * *

Через два дня Лоэн выходит на утренний доклад первым. Это само по себе событие — обычно он появляется секунд за тридцать до начала, оттягивая момент своего появления ровно настолько, чтобы никто не посмел назвать это опозданием, но и никак не раньше. Сегодня он стоит у стола с картами, когда приходит Силья — самая ранняя пташка, и тот настолько удивлен, что останавливается в дверях с выражением человека, проверяющего, не перепутал ли он комнату. — Доброе утро, — ухмыляется Лоэн. — Доброе... — Силья осторожно входит, косится на него еще раз. — Капитан, вы... в порядке? Лоэн не уверен, успели ли сойти синяки на его шее и видно ли их Силье с этого ракурса. Как-то скрывать их он, правда, не намерен, но все же. — В полном, — Лоэн разворачивает карту на столе, придавливает углы чем попало по традиции Магистра. — Смотри, я думал про восточный берег. У нас там слабое место в патрулировании — вот здесь, между двумя заставами, промежуток почти в два часа. Нужно либо сдвинуть график, либо добавить пункт между ними, вот тут, — он указывает на ту самую точку, по которой скользил палец, затянутый в перчатку. — Мой отряд может выделить нескольких бойцов с арбалетами, это позволит вести огонь на поражение, не вступая в ближний бой, а также даст возможность подать сигнал вовремя. Он не знает точно, зачем рассказывает все это Силье — тот не принимает никаких решений, не может повлиять на мнение Лоэна или Магистра. Все, что остается ему делать — это нести свою службу так, как он может. Терпеливо, смиренно, до конца его дней. Но Лоэну просто хочется быть чуть-чуть добрее этим утром к ближнем своим. Силья смотрит на карту, потом на Лоэна, потом снова на карту. — Вы... это сами придумали? Сегодня утром? — Нет, — признается Лоэн легко, чувствуя, что это абсолютно не задевает его, — вчера ночью. Не спалось. Это правда — просто не вся. Полная версия выглядит так: два дня назад он вернулся с острова с Маяком лишь на рассвете, с головой, которая была абсолютно, кристально пуста — не той пустотой усталости, когда мыслей нет, потому что их вытолкало наружу, а той, которая бывает после долгого сна, когда просыпаешься и несколько секунд просто лежишь, не думая ни о чем, и это ощущение кажется таким редким, что хочется его зафиксировать. Запомнить точно, как оно выглядит изнутри. Потом, разумеется, мысли вернулись. Но они вернулись чистыми — без привычного фонового шума, без постоянного давления ответственности, которая никуда не девается, просто теперь Лоэн, кажется, снова умеет ее нести, а не только чувствовать ее тяжесть. Маяк той ночью светил особенно ярко. Лоэн заметил это, уже садясь в лодку, и почему-то именно эта деталь — крошечная, незначительная — застряла в голове крепче всего остального. А еще его поцеловали в лоб на прощание, обхватив лицо горячими ладонями. На совещании Варка смотрит на него вскользь, мимоходом, но Лоэн давно уже выучил, что «вскользь» у Магистра означает примерно то же самое, что «внимательно до самых костей» у любого другого. После, когда остальные расходятся, Варка задерживается у карты и произносит, не поднимая взгляда от маршрутов: — Хорошее предложение насчет восточного берега. Одобряю. — Спасибо, — отзывается Лоэн. Он не чувствует гордости, но и привычной усталости в нем нет. Ему просто… спокойно. — Хорошо выглядишь, — добавляет Варка все тем же тоном, с каким говорят о погоде. — Выспался, что ли? — Что-то вроде того. Пауза. Варка наконец поднимает взгляд, и в его прозрачных голубых глазах что-то теплое, что-то неожиданно похожее на облегчение, как будто Магистр узнал то, что давно хотел знать, но не знал, как спросить. — Хорошо, — говорит Варка просто, и в этом «хорошо» — столько всего, что Лоэн предпочитает не разбирать это по составным частям. — Иди работай, капитан. И Лоэн идет.

***

Флинс исчезает на Маяке на несколько дней без объяснений и без записок. Лоэн знает, что это нормально. Знает — и все равно ловит себя на том, что смотрит в сторону моря чаще, чем раньше, и что огонь Маяка на горизонте теперь читается по-другому, не так, как было долгие месяцы назад, когда он только приехал. Не как ориентир, но что-то личное, его. На третий день Лоэн обнаруживает, что жует мятную жвачку — запасы привезены из Мондштадта, потому что в Нод-Крае такого не достать, — и что ноги снова несут его к пристани. На этот раз засветло, без адреналина после боя и без особой экзистенциальной усталости в качестве оправдания. Просто потому что хочет и может. Почему-то он знает, что там ему будут рады. «Это, — признается себе Лоэн, пока плывет к острову под серым, но хотя бы не дождливым небом, — кажется, и есть то самое». Флинс открывает дверь раньше, чем Лоэн успевает постучать, и смотрит на него с тем выражением, в котором теперь, если знать, куда смотреть, читается едва заметное тепло, на самом дне этих желтых глаз, похожих на солнце, которое вот-вот сядет за горизонт, но никак не решится. — Мой капитан, — приветствует его Флинс. — Флинс, — отзывается Лоэн. — Пустишь? Флинс отступает в сторону молча, и Лоэн входит. Каблуки его сапог отбивают гулкий ритм по выскобленным доскам пола. Внутри Маяк он уже знает — помнит с той первой ночи, смутно, правда, через усталость и адреналин. Но сейчас, при тусклом дневном свете, все выглядит иначе. Спокойнее. Узкое пространство, книги на всех горизонтальных поверхностях, полка, на которой Лоэн задерживает взгляд дольше обычного: те самые легендарные мозаики из кусочков костей, тщательно сложенные в узоры. Странные, немного жутковатые и одновременно красивые — как многое у Флинса. Они сидят в глубоких креслах — Лоэн с кружкой чего-то горячего, которую Флинс поставил перед ним без вопросов, сам Флинс с книгой, которую, впрочем, почти не читает, — и разговаривают про восточный берег; про то, как заваривать чай; про то, что снег в этом году придет позже обычного по каким-то местным приметам, которые Лоэн не понимает, но слушает внимательно, ведь слушать его оживленную речь так приятно. Это легко — разговаривать с Флинсом, когда не пытаешься его сломать. Легко и как-то восхитительно просто. В какой-то момент Лоэн закидывает в рот свежую пластинку мятной сладости, жует и надувает небольшой пузырь, как делал это много раз в детстве и не делал уже много последних лет. — Мой капитан, — произносит Флинс тихо, с легким укором. — Мм? — Мы на кладбище, — говорит Флинс с той же безупречной мягкостью, с которой говорит все остальное, — формально, конечно. Периметр Маяка — это земля Светоносцев. Здесь покоятся те, кто отдал жизнь за Нод-Край. — Он делает паузу, и в этой паузе — не осуждение, а что-то скорее похожее на деликатность. — Жевать жвачку на кладбище — это, как бы мягче сказать… — Моветон? — заканчивает Лоэн и улыбается. Как будто вытворять то, что они делали здесь несколько ночей назад, не было сродни богохульству. — Именно, — соглашается Флинс, и в его глазах мелькает то самое — искреннее, мелкое, почти незаметное веселье. — Позвольте. Он протягивает руку — в перчатке, как всегда, ладонью вверх. Ждет. Лоэн смотрит на эту ладонь. Потом на Флинса. Потом снова на ладонь. Но, кажется, Флинсу это действительно важно. Поэтому выплевывает жвачку. Сам не понимает, почему это так просто — не в смысле механики движения, а в смысле того, что никакой части его существа, которая обычно очень активно сопротивляется любым чужим указаниям, не приходит в голову возражать. Он выдрессированная собачка — Флинс смотрит на него своими невозможными золотыми глазами и протягивает руку, и Лоэн готов слушаться. Снова и снова. И он не возражает этому тоже. Флинс убирает руку, заворачивает жвачку в какую-то бумажку с той аккуратностью, с какой обращается со всеми мелкими предметами — монетами, птичьими перышками, самим Лоэном, с кусочками кости, — и смотрит на Лоэна мягко, тепло, в глазах искрится веселье. — Спасибо, мой капитан, — говорит Флинс тем не менее серьезно. — Всегда рад. Они молчат еще какое-то время, но тишина не тяготит его. Он пьет свой горячий чай и наблюдает за завитками пара. Ему спокойно. — Сегодня на небе покажутся звезды, — осторожно закидывает удочку Флинс. Ему непривычно, в глазах снова проступает неуверенность, которую Лоэн уже научился различать. Флинс, конечно, просто невозможный — человечество давным давно изобрело речь, но он до сих пор предпочитает общаться глазами. — Могу составить тебе компанию? — тут же отзывается на его немой вопрос Лоэн. — Почту за честь. Снаружи ветер треплет что-то у подножия Маяка, и где-то далеко — за скалами, за серой водой, за стенами Пирамиды — идет обычная жизнь Нод-Края: патрули и совещания, Дикая Охота и дождь, который, конечно, никуда не денется. Но здесь, в узком пространстве Маяка, с горячей кружкой в руках и Флинсом напротив, который снова открыл книгу — уже по-настоящему, — Лоэн вдруг чувствует кое-что, чего не ожидал почувствовать в Нод-Крае никогда. Ему хорошо. Не «терпимо», не «сойдет», не «привык» — хорошо. Без оговорок и всяких «но». Он смотрит на Флинса — на его склоненную голову, на волосы, рассыпавшиеся по плечу, на то, как дневной свет, проникает в комнату и подсвечивает пылинки, танцующие в воздухе — и думает, что, кажется, впервые за всю свою жизнь хочет что-то отдавать. Не получать, не добиваться, не корежить, чтобы получить свое — отдавать. Этому странному, невозможному, чудаковатому не человеку, который живет на острове, собирает мертвые монеты и складывает мозаики из костей, и который, судя по всему, никогда не ждет ничего для себя. Но обязательно получит от Лоэна. Лоэн пока не знает, что именно. Но «пока» — это, кажется, не навсегда. Маяк горит ровно и тихо, и снаружи в кои-то веки не идет дождь. Для Нод-Края — это уже что-то.