wrap me in your skin and bones

***

Сразу же после Хэллоуина яркие оранжевые листья начинают жухнуть, цветом медленно перетекая в подгнивший-коричневый, на который из окон замка смотреть было не так уж и увлекательно. Дожди все еще глухо барабанят по стеклу, а как ни выгляни на улицу – там мрак, холод и завывающий ветер. Подстать настроению Драко. Дело не в том, что он не понимает, что у его последствий есть поступки – как раз наоборот. Он прекрасно осознает, что он сказал и, чуть менее четко, почему он это сказал. Остаток того дня он проводит, ворочаясь в кровати и бессмысленно разглядывая темно-зеленый полог. Хотелось встать и пойти на Астрономическую башню, но гадкое чувство, клубком угрей свернувшееся внизу живота, подсказывало ему, что она будет занята, а его компания там – не очень приятна. Оставаться один-на-один с собой не хотелось, но именно это Драко и заслуживал. Портить вечер друзьям, которые так долго его ждали, в отличе от него, смысла не было. После пиршества, Панси, конечно, приходит к нему и даже вместе с Блейзом, но что страшнее – сначала приходит Теодор. Тяжелая артиллерия по части вправления мозгов на место: работает безотказно, так что творить глупости не хочется еще до-о-олгое время. В довершение всего Блейз требует с него клятву на пальчиках, что он не будет молчаливо нести бремя собственного идиотизма еще как минимум несколько месяцев, а такие клятвы, как водится, не нарушают. Следующей пары по Зельям Драко опасается с подрагивающими, чуть подгибающимися, коленками, но под темным взглядом Тео говорит себе, что он большой мальчик и с последствиями надо разбираться. Блейз кидает ему быструю улыбку на прощание, а Панси молчаливо и максимально стоически уходит в сторону парты Лонгботтома, даже не сжав его плечо его в знак поддержки. Кротко вздыхая, Драко идет разбираться с последствиями. – Доброго утра, – осторожно здоровается он, складывая сумку на стол. Поттер не поднимает взгляд от учебника, а только говорит: – Свернись в рогалик и поцелуй себя в зад, Малфой, – и это именно тот момент, который заставляет шестеренки в голове Драко затормозить. Потому что он не слышал этой интонации в свой адрес уже очень и очень давно, курса вроде как с третьего, когда он в своем поведении достиг небывалых низов. Это был тон, пропитанный жгучей злостью и яркой ненавистью, а максимум, который он получал от Поттера последние несколько лет, – это раздражение, изредка смешанное с усталостью. В последние несколько недель он и этого редко удостаивался! Гарри даже однажды почти-улыбнулся его сарказму, Драко уверен! И эта фраза, сказанная таким знакомым голосом, бьет прямо под дых, потому что Драко внезапно понимает, что совершенно не скучал по этой колючей атмосфере. Ему нравилось их шаткое перемирие, вызванное желанием крестного попить у них больше крови. Драко нравилось, когда Поттер его не ненавидел. Черт. – Прости, – говорит Дракo. Это прямо-таки вылетает из его рта, и сдержать этот порыв сложно, как бы сильно не корчилось воплощение отца у него в голове. Почти машинально то, как он следует желанию исправить ситуацию, залечить рану в отношениях с Поттером. – Ха, надо же! Так ты знаешь это слово, я бы и не подумал, – огрызается Гарри, раздраженно листая учебник. Драко морщится в ответ на выпад, а потом съеживается еще каплю сильнее, когда профессор Снейп кидает на них один резкий и предупреждающий взгляд с того конца кабинета. Сглатывая, Драко оглядывает аудиторию, но взгляд ни за что не цепляется. От Поттера все еще пышет раздражением, колким и горячим, таким плотным, что протяни руку – сможешь нащупать в воздухе между ними. Он делает глубокий бесшумный вдох через нос и ныряет в бездну. Где-то в глубине души он прекрасно понимает, что если сейчас озвучит то, что несмело формируется в его голове, то пути назад не будет. Именно поэтому его учили такой выдержке, такому самообладанию, mamma всегда говорила, что у него слишком верткий для его благополучия язык. Мерлин, как же она была права. С выдохом, Драко говорит то, что не должен был под строжайшим запретом матери и предупреждающим взглядом отца, но то, что задолжал Поттеру уже давно. – Заслужил, – затем глубоко вдыхает и выдыхает, пытаясь унять нервы в животе. – Но мне правда жаль. Я… не хотел перегибать палку. Одно дело просто раздражать тебя, но я не хотел… уже давно не хочу задеть тебя по-настоящему, – признается Драко, чувствуя, что предательский румянец обжигает уши, хотя в Подземельях всегда прохладно. Гарри поднимает голову и, пусть он смотрит на него, все еще хмурясь, что-то в его взгляде смягчается. – Как ты тогда назовешь то, что было несколько дней назад? – уточняет он, и во всех чертах так и читается флер жесткого неверия. Словно он ждет, рассчитывает, что Драко извернется, найдет лазейку, которая позволит ему быть технически правым. Не так уж он не прав. Драко все-таки был Малфоем. Сыном своего отца, гордостью матери. Иногда ему хотелось просто уметь признавать свои ошибки и извиняться. – Эй, я дал себе слово, что буду лучше, – с легкой ухмылкой говорит Драко, – но не говорил, что буду идеален все время. – Так себе у тебя пока получается, – отзывается Гарри, разглядывая го сожалеющее лицо, бегая взглядом по глазам: правда или нет? Очередная насмешка или реальное первое извинение? Спустя мгновение, вполголоса говорит: – Но, как я понимаю, такие вещи требуют усердия. – Этого мне не занимать, – бормочет Драко. – Уж мне ли не знать. Столько лет цепляться к одному человеку – это надо уметь. – Признай, что тебе тоже было весело. – Может быть, – фыркает Гарри, наконец-то более теплым и приглашающим присоединиться тоном. – Особенно, когда на третьем курсе Джордж разбил тебе лицо. – Опять же, заслуженно, – признает с гримасой Драко. – Но, – мешкается лишь секунду, прежде чем протянуть прямую ладонь между ними. – что ты скажешь на то, чтобы мы подзабыли эти промахи и начали заново? Есть что-то смешное в том, как по-птичьи на него моргает Поттер с чуть приоткрытым ртом, говорит себе Драко, стараясь изо всех сил не показывать, что пальцы у него на самом деле чуточку подрагивают. Гарри продолжает молчать, разглядывая его как диковинку в магазине из Лютого переулка, поэтому Малфою приходится выдавить из себя кривоватую ухмылку: – Смотри-ка, – шепчет он, в хрупкий момент между ними, уже начиная сдаваться. – кажется, я все еще могу застать тебя врасплох. – Ты всегда мог, – говорит, наконец, Поттер, промаргиваясь и прочищая горло. И затем, когда Драко уже начинает сворачивать пальцы в кулак и опускать руку, он отвечает на рукопожатие. Его ладонь горячая. Крепкая. Кожа немного грубовата, можно легко угадать мозоли от игры в квиддич. Для Драко это – слишком много сенсорных импульсов за раз, поэтому он не улавливает, что еще там говорит По- Гарри. Все, о чем он может думать, пораженный, это: ты меня тоже, но не говорит этого, ради Мерлина и отцовской вменяемости, вслух. Его молчание не умаляет правдивости. Гарри Поттер всегда поражал его, как револьвер, тайно пронесенный на шпажный поединок.

***

Местечко за теплицами ей показал Блейз, а ему в свою очередь его раскрыли хаффлпаффцы. Ей кажется это стратегически неверным решением, но в дурмане от особых травок, которыми слыл факультет трудолюбивых и дружелюбных, вероятно, совершались вещи и похуже. Панси только удивляет, что они не подумали, что Блейз, хитрый и коварный, с блеском в глазах таким же, как на блестящих монетках, что он передавал из рук в руки за травяные скрутки, не раскроет их секретное место профессорам; или хотя бы не будет угрожать компроматом. Скрытое от глаз, место было уютным. Тихим, потому что сюда редко кто-то забредал без определенной цели, а расписание проверок профессора Спраут и ее подопечных, назначенных следить за растениями, все уже давно выучили, и в нужные часы у дальних теплиц было, как и положено, пустынно. Ей тут нравилось. Открывался приятный вид на лес, имелась деревянная скамеечка, в которую въелся запах скруток, раскуренных множеством хаффлпаффцев и прочих доверенных лиц, вроде Блейза. Чуть кутаясь в аккуратную теплую мантию, Панси впитывает тишину и спокойствие, что витали в этом уединенном уголке. Тем неприятнее слышать, как под чьими-то шагами похрустывают ветки и шуршит промерзшая земля. Бесшумно, Панси раздраженно выдыхает и готовиться уходить: никаких новых знакомств ей было не нужно, а терпеть разнеженных и накуренных – уж увольте. Она лучше пойдет дописывать эссе по Истории магии в пыльной библиотеке. Когда в ней сгущается достаточно раздражения, словно этих спокойных минут и не было, из-за угла теплицы показывается темная долговязая фигура. У фигуры темные, чуть волнистые волосы, яркие красные пятна на щеках, нелепые красные губы и дурацкий гриффиндорских шарф. – Лонгботтом? – удивленно спрашивает она, поворачивая голову. Невилл моргает, словно просыпаясь ото сна, словно только сейчас осознал, где он стоит и перед кем. Он не выглядит так, будто поражен ее существованием на скамеечке. Он выглядит так, будто вполне ожидал на нее наткнуться, но когда нашел, то вдруг забыл, зачем искал. – Панси? – эхом отзывается он, слишком мягким голосом, чуть сонным и мечтательным. Она выразительно выгибает бровь. – Чего тебе? – Я хотел… – глядя на нее, он сглатывает и начинает снова. – Хотел узнать у тебя, – Панси хмурится. – Нет, спросить… – Лонгботтом, давай быстрее, – обрывает она. – Будь смелее, я же все-таки не Снейп, – язвительно говорит, резко улыбаясь. – Пока что не кусаюсь. Все-таки прониклась она к нему какой-то осторожно взрощенной симпатией, иначе бы не возилась с его стеснением так мягко. Глубоко вдыхая и выдыхая, Невилл собирается с мыслями. И затем, вместо того, чтобы что-то спросить, как ему хотелось, он достает палочку и выполняет несколько взмахов, от которых с лица Панси ухмылка слетает молниеносно. Под ее потрясенным взглядом, Невилл двигается так, словно осторожно выполняет па и заканчивает в поклоне, с палочкой, направленной на нее и свободной рукой отставленной в сторону. Она смотрит на этот завершающий жест и поверить не может, что еще не рассмеялась ему в лицо. Потому что жест этот – вопрос, и предложение, и признание, закрученное в один тугой комок. Старомодно, на ее вкус. Никто сейчас не использует весь этот пыльный этикет для ухаживаний, потому что люди стали раскрепощенней. Даже среди аристократов это считалось моветоном; ухаживания проходили проще на званых ужинах, предложения руки и сердца делались чаще в деловой обстановке между родителями суженных, с крепкими рукопожатиями и подсыхающими чернилами на добрачном соглашении. Где он вообще узнал об этом, у своей бабушки? О, Мерлин, подумала она с надвигающимся смиренным ужасом, внимательно разглядывая облачка пара, что вырывались с каждым вздохом Невилла, он спросил об этом у своей бабушки. Следом думает: Хорошо, что никто не видел. Хорошо, что вокруг никого нет, что никто не сможет быть свидетелем надвигающемуся унижению, которое Панси предоставит Невиллу, когда откажет. Она сделает это ярко и болезненно, как и всегда, не так ли? Разве что она смотрит на Невилла, – такого мягкого и хорошего, – и не может найти чертовых– слов! Откровенно говоря, он выглядит по-идиотски, застыв в такой позе, склонив перед ней голову. Было бы так легко выхватить палочку из его хватки, – хотя он так крепко ее сжимает. Даже кожа побелела, отстраненно думает она, разглядывая мелко дрожащий кончик деревка. Вся ситуация была донельзя глупой, надо было проклясть его еще на первом парном занятии и уж подавно после подложенного в учебник цветка, о чем Панси вообще думала, когда потакала этой игре? Если игрой можно назвать отсутствие оскорблений и благосклонное принятие небольшого презента. В голове проносится предательское: “О его руках, наверное”, и это тот момент, который подсказывает ей, что пора отвечать, потому что она начала отвлекаться. Но у него хорошие руки. Когда она глубоко вдыхает и выдыхает, когда уже открывает рот, чтобы ответить, Невилл чуть сдвигается, поднимая на ее свои темные блестящие глаза, обрамленные темными ресницами. Он выглядит… нервно. Теплый шарф не спасает от пятнистого румянца на щеках. Его палочка все еще подрагивает. Панси смотрит на его разомкнутые губы, затем снова в глаза, так трепетно разглядывающие ее в ответ и не может найти слов. Вместо этого с удивительной четкостью в ее голове возникает порядок жестов, который она могла бы воспроизвести, чтобы ответить на начало ухаживаний положительно. Черт. Чертчертчертчерт. Вставая с лавки, она поднимает руку, словно двигается под водой, на самом дне Черного озера; ей всегда было интересно, так ли ощущали себя наживки во втором испытании на Турнире? Достает палочку из чехла и зеркалит его действия с большим изяществом и количеством взмахов палочкой. В конце концов они оказываются не напротив друг друга, как на дуэли, – это было бы знаком ее отказа, – но рядом друг с другом, словно защищаясь от кого-то еще, как единый фронт. Хотя Панси всегда предпочитала нападать первой. Вязка белесого дыма извергается из их палочек, окутывая запястья, и ложится плоским узором на кожу, бледнее на тон, словно они оба загорали на солнце, повязав кружева на запястья. Все это должно происходить на балу, на виду у ее родителей и семьи, и друзей, а не в застывшем саду, где они выглядят глупо, танцуя без музыки и смеха на фоне. Она полагает, что и в тишине есть своя прелесть. Вместе, они опускают палочки и выпрямляются. Убирают их все в той же тишине, пока Панси неровно дышит и пытается угомонить громко стучащее сердце: она правда приняла ухаживания Лонгботтома? Не в качестве шутки? Словно услышав ее внутреннюю набирающую обороты истерику, Невилл встает перед ней и осторожно берет ее за холодные пальцы, поднимая руку к своему лицу: – Ты не пожалеешь, – шепчет он, касаясь губами ее кожи. В ответ она чувствует внутренний тремор: его губы такие теплые, как и его пальцы, мягко обхватывающие ее. Она вдруг понимает, почему женщины раньше носили перчатки. Если еще хоть секунду этот контакт кожа-к-коже продлится, то она сделает что-то страшное. – Хорошо бы, – полуугражающе шепчет она в ответ, сдерживая желание прикусить нижнюю губу, это выглядело бы слишком кокетливо, не знай он, что это ее способ избежать крика. Невилл поднимает взгляд, встречая ее, и улыбается, словно считав полушутку, неуверенность. Словно считав, как обычная версия Панси Паркинсон прикусывает язык, проглатывает свой яд и отступает. О, Мерлин, на что же она согласилась?

***

Воздух на поле перед началом матча дрожит. Гарри всегда это поражало и интересовало: один он чувствует это напряжение? Этот зуд в самых деснах, это жужжание в самых костях? Это только Гарри, потому что каждый раз адреналин бьет как в первый раз, когда он сел на метлу и взлетел, или все ощущают эту смену атмосферы, заряженную выплескивающейся магией тысячи школьников? В такие моменты Гарри не совсем себе доверяет. Уже в воздухе – все его чувства собираются, кристаллизуются в острую сосредоточенность, с которой он выуживает блестящую точку снитча в сером небе. В воздухе он может позволить себе опасные маневры, потому что с метлой он – одно целое, а порывы ветра, выбивающие воздух из легких, только подстегивают, потому что Гарри откликается в тон и скользит так плавно, словно родился в воздухе. На земле же, перед самым началом матчей, когда их уже выпускают на поле, чтобы размяться, но трибуны еще только заполняются, когда Джордан или Луна готовятся к напряженным нескольким часам комментирования, когда постепенно нарастает набатом шум толпы, Гарри предпочитает отойти в сторону. Потому что в таком состоянии у его нервов вырастают собственные нервы, а Гарри никогда не был хорош в самообладании. Оливер всегда отпускал его, несмотря на свою твердую веру в то, что сплоченность команды надо поддерживать всеми силами; потому что если он не отпускал бы, то шансы пятьдесят на пятьдесят, что Гарри либо покалечит себя своей же метлой, либо сорвется на сокоманднике. Поэтому и после его выпуска рутина остается такой же: Гарри отходит в сторонку, чтобы не распыляться, а Рон и Джинни справляются с командным духом. Ловцы все равно часто стоят… обособленно от остальных. Надо сказать, он тем не менее не ожидает найти себя в компании… Малфоя. Атмосфера стала лучше, между ними, Гарри должен это признать. Как и то, что их отношения не настолько окрепли, чтобы придурок мог подкрадываться, пока Гарри разминается в полуприседе. – Чего тебе? – бубнит Гарри. Он не стремится затевать ссору, но Малфой его по очевидным причинам конкретно в данный момент ужасно напрягает. – Нервничаешь, Поттер? – спрашивает он, вздергивая брови. – Мечтай, – огрызается Гарри, но без особого жара. Затем он встает, чувствуя, что мышцы уже разогрелись, и прямо смотрит на Драко: на его спокойную, даже вальяжную позу, в которой он облокотился на свою метлу, на его зеленую мантию с огрызающимся серпентом. Вид его – знакомый до боли. – Ты уже думал о том, – беззаботно спрашивает Драко, поглядывая на хмурое осеннее небо. – что это наш последний матч в квиддич? Думал. Не важно, кто сегодня победит, потому что это будет их последний матч. Оливер бы самолично кинул его в Черное озеро, если бы узнал, но Гарри правда вдруг стало меньше волновать, кто получит в этом году кубок Квиддича, потому что это их последний год. Они с Роном и Джинни никогда больше не выйдут на поле вместе. Гарри никогда больше не будет соревноваться за снитч с Чжоу, не после январского матча. Никогда больше не выйдет против Драко, чтобы постоянно толкаться и пихаться у самого финиша, потому что только он мог противостоять Гарри с должной свирепостью. Это сосущее чувство в животе похоже на то, что он чувствовал, когда из команды ушел Оливер. Или Джордж с Фредом. Это закономерно: они окончили Хогвартс, им больше нечего делать в школьной сборной. Однако в глубине души Гарри почему-то рассчитывал, что все останется как прежде. Как в первый раз, когда он поднялся в воздух. Черта с два Малфой об этом услышит. – Тебе в голову закрались сантименты? – Еще чего, – фыркает Драко, отмахиваясь. Затем он ловко перекидывает метлу в другую руку, и глаза его из прозрачно-серого вдруг становятся темнее, металлическими. Гарри видит в них надвигающуюся грозу и подбирается в ответ. – Скорее пытаюсь размягчить тебя. – Странная тактика, – тихо говорит Гарри, наблюдая за ним. – Так хочется ухватиться за шанс получить кубок в последний раз? – Некоторые люди склонны идти за своими мечтами, Поттер, – говорит Драко лениво, чуть отклоняясь назад в этой своей самодовольной манере, задирая подбородок. Затем он фокусирует взгляд на Гарри. – Ты – бездумно преследуешь, тебя легко сбить с толку, – Гарри бы поспорил, он не только на метле держится отлично. – Я же охочусь. – В чем разница? – спрашивает Гарри, голосом из хрипловатого шепота, потому что внезапно горло пересыхает, словно превратившись в пустыню. В ответ Драко улыбается, и это сладкая, маленькая улыбка. Немного самодовольная в уголках, потому что, конечно, она же принадлежит ему. И это опасно, потому что эта улыбка что-то делает с головой Гарри. Малфоя к нему подпускать опасно, даже если у них перемирие и новое начало. Да хоть десять начал, чертыхается про себя Гарри, когда Драко двигается ближе, так что улыбка больше не попадает в поле зрения. Опасно, бьется набатом в голове, когда он чувствует горячее дыхание на кромке собственного уха. В хрустяще-свежем, электрическом, воздухе ноября это тепло ощущается обжигающим. Он не двигается ни на сантиметр. – У меня есть стратегия. Я преуспеваю. И затем Драко отходит сам, сначала на шаг, чтобы Гарри смог увидеть его чертово самодовольное лицо, затем еще на несколько, пока не разворачивается и не припускает пружинистым галопом к своей команде. Спустя мгновение к нему подбирается Рон, спрашивая с этим своим осторожно-оскорбленным-заранее взглядом, что надо было Малфою, не доставил ли он проблем, все ли в порядке. Рассеянно, Гарри кивает, да, все хорошо, и старается выпутаться из чувства, что речь шла не совсем о квиддиче.

***

– Как полагаешь, он вообще начинал искать снитч? – позабавленно спрашивает Панси, облокачиваясь локтями на перила и разглядывая летающие вспышки красного и зеленого. Драко и Поттер не в пример спокойнее дрейфуют в небе чуть выше основной игры, оглядываясь и сканируя пространство. – Не думаю, – протягивает Тео в ответ. – Задница Поттера куда привлекательнее. – Хм, – задумчиво говорит Панси. – Тогда через сколько у бравого капитана лопнет терпение? Оценивающе взглядывая на агрессивно оглядывающегося на метле Угхарта, Тео прикидывает вслух, чтобы позабавить Панси и сделать нахождение на улице в такую погоду более приятным для нее: – Где-то около пяти минут. – Три, и это будет Блейз, – встревает с ухмылкой Гринграсс. Панси вежливо и незаметно отодвигается, морща нос от резкого запаха чужих духов. Никакого вкуса. – Ты просто посмотри на него. Он в паре секунд от взрыва. – Думаешь? – саркастично тянет Теодор, опираясь локтями на ограждения. – Ты же его так хорошо знаешь. – Ой, промолчал бы, – недовольно откликается она, взмахивая рукой. Затем – уже своими волосами, псевдоэффектно уходя. Нотт и Паркинсон переглядываются и издевательски смеются ей вслед.

***

Конечно, Малфой ловит снитч первым. Триумфальная улыбка ему к лицу.

***

После матча, когда многие уже разошлись, они спускаются с трибун в самый низ, на поле. Замечая их, Драко и Блейз прощаются с сокомандниками и летят в их сторону, завершая последний круг победителей. Драко сияет практически так же, как и снитч, который он сегодня поймал. – Празднуем? – счастливо говорит он, ловко приземляясь и самодовольно отряхивая мантию. Пасни заливисто смеется и вешается ему на шею, чтобы поздравить. Блейз соскакивает со своей метлы совсем рядом, как всегда грациозный, с развевающимся плащом и влажной от пота кожей. Тео находит себя… восхищающимся трудами природы и конкретно миссис Забини, когда Блейз хищно улыбается, все еще наполовину в режиме охотника. – Поздравляю, – низко говорит ему Тео. Блейз кивает, с отсутствующим взглядом облизывая губы, все еще наполовину на поле. Тео находит себя повторяющим движение. Находит себя желающим провернуть такое с губами Блейза самостоятельно; особенно пока он отходит от успешной игры, довольный, но еще напряженный, не знающий, как скинуть остаточный адреналин. Тео видит это в том, как Блейз перекатывает плечами под мантией, как постукивает пальцем по черенку любимой метлы. В том, как расфокусирован его взгляд. Тео хочет сыграть на нем, как на любимом инструменте: заставить расслабиться и отпустить контроль, потому что не обязательно больше ждать удара от бладжера. Тео хочет развязать все узлы собственными руками, чтобы взгляд Блейза поддернулся поволокой и сонной негой, как летом в доме Ноттов, когда было слишком жарко, чтобы двигаться. А затем он находит Панси, приобнимающую Драко за талию, и внимательно следящую за его собственным выражением лица. Черт.

***

Как и можно было ожидать от этого взгляда, Панси молча увязывается за ним, когда они расстаются с Драко и Блейзом с обещанием встретиться на ужине. Тео лопатками чувствует ее усердные размышления, и ему даже интересно, к каким выводам она придет, если он не будет ей мешать. Вместо этого он уводит их в отдаленную часть замка, где в такое время не так много людей, и присаживается на широкий подоконник, доставая из брюк пачку сигарет. Тогда-то Панси и понимает, что время пришло. – Что происходит? – спрашивает ора, требовательно разглядывая его яркими глазами. – Я знаю, что что-то происходит, поэтому мне нужно, чтобы ты был максимально честен со мной, Теодор. О, так он теперь Теодор. И то, как она смотрит – напряженно, чуть поджав губы, – она невероятно серьезна, так что Тео кивает и указывает ей рукой на свободное место напротив себя, вместо того, чтобы подразнить ее и спросить: “Не то что?” Панси осторожно присаживается на холодный камень и щелкает пальцем, чтобы наложить Согревающее. Поправляет юбку, рубашку, затем ожидающе и очень выразительно смотрит на него своими зелеными глазами. Тео передает ей свою зажженную сигарету и, когда она делает первую затяжку, не сводя с него взгляда, говорит: – В сентябре ты спрашивала, что не так с Блейзом, – размеренно говорит Тео. Она кивает, выпуская дым. – Он влюблен. – У него новая интрижка каждую неделю, – замечает Панси, протягивая сигарету обратно. Тео кивает, таинственно улыбаясь, и чуть опускает голову, чтобы скрыть эту улыбку. Панси прищуривается, напряженно размышляя, потому что ей не нравится чего-то не знать. Информация – это чертовски важно, и ей не нравится, когда ее ограничивают в этом ресурсе. Она к такому не привыкла. – Но не в этот раз. – Верно, – кивает Тео, все еще смотря вниз. Внутри его грудной клетки тихо и спокойно, потому что это все правильно. Этот разговор один-на-один, сигарета между ними, цепкий взгляд, хмурое небо за окном и откровенность. – И как долго? – она нетерпеливо постукивает пальцами по камню. Тео глубоко вдыхает и выдыхает, размышляя, как бы ей лучше это преподнести. – Я думаю, около пары месяцев, – говорит он. – Это догадка, – замечает Панси резко. Тео снова тянет ухмыльнуться уголком губ от этого допроса с пристрастием, и он себе не отказывает. Панси это только сильнее раздражает, он знает – видит по ее глазам. – Да. Догадка. – Хорошо, – уступает она. Затем снова сцепляется с ним взглядом. – Кто? Ему даже не нужно задерживать дыхание, как перед прыжком в холодную воду. Несмотря на то, что он еще ни разу не признавал это вслух, еще ни разу не говорил об этом ни с кем, кроме жадных демонов внутри своей головы и Гермионы Грейнджер, это кажется таким легким и естественным. – Я. Лопатки Панси стукаются об стену, когда она отклоняется, чуть шире распахивая глаза. Пару секунд она бегает взглядом по его фигуре, все еще расслабленной, даже вальяжной, а затем собирается снова: – Уверен? – Конечно. Она чуть склоняет голову вбок, раздумывая об этом, о том, как Блейз вел себя в последние несколько месяцев. Вспоминает каждый его отказ от свиданий и чего-то большего, произнесенный в ее присутствии. Вспоминает странные заминки посреди разговора. Иногда – когда она упоминала Тео. Иногда – нет. В общем и целом, она Тео верила, но был еще один момент, который требовал уточнения. – Он об этом знает? Тео фыркает с сигаретой во рту, слегка закашливается и, вытаскивая ее, улыбается. Панси улыбается в ответ, чуть расслабившись от его выражения лица – такого невыносимо довольного. – На данный момент – думаю, что да. Паркинсон снова напрягается. – То есть он еще не признавался тебе сам, – констатирует она, и Тео тихо выдыхает: “Нет”. Это делало ситуацию несколько более запутанной, чем она предполагала изначально. – Хорошо. А ты что об этом думаешь? – Я думаю, – говорит Тео, снова затягиваясь. – что Блейз счастливчик. – Это почему? – уточняет Панси, разглядывая его критическим взглядом. – Многие люди считают, что влюбиться в своего лучшего друга – это проклятие похлеще Жалящего. – Потому что его чувства взаимны, – просто признается Тео, пожимая плечами. В голове у Панси со щелчком складывается картинка. Если не знать, на что обращать внимание, то эти детали легко было упустить, потому что они оба ну просто мастера в том, чтобы затирать за собой следы, но Панси ведь знает их так долго. Ей потребовалось всего две недели, чтобы понять, что с Блейзом что-то не так и еще полтора месяца, чтобы заметить, что и Тео ведет себя несколько странно. Но теперь, когда она знает, в чем дело, это так легко. Да, Блейз не перестал флиртовать, потому что это его вторая натура. Но он перестал искать большего внимания, чем это. Ему оно не так уж и нужно было от других людей, если он был влюблен в Тео. И если вглядеться, то он чаще вешался именно на Нотта – это сложно пропустить, когда Блейз так щедр на физический контакт. А этот? Ничем не лучше, что-то фыркает в Панси, заставляя ее покачать головой. Ходит вокруг Блейза, словно коршун около добычи, присматривается и наблюдает. Панси еще помнит его тяжелый взгляд, направленный на Блейза, – такое сложно забыть, потому что она никогда не думала, что увидит Тео настолько… заинтересованным в ком-то. Честно говоря, они все считали, что он просто… не способен на такое. – Тебе не надоело кружить вокруг него? – спрашивает в итоге она, поднимая бровь. – Если я правильно поняла, то это, – тут она помахивает рукой в воздухе, пытаясь охарактеризовать природу их проблемы и не находя слов. – продолжается уже несколько месяцев. – Это как танго, – говорит Тео, прикрывая глаза. – Надо уметь наслаждаться процессом. Разгоряченным, утонченным процессом. – Отвратительно, – говорит Панси, снова откидываясь назад и стукаясь лопатками о каменную стену. – Это как слушать про секс моих братьев. – Зачем ты это сказала? – корчит Тео лицо, сразу теряя всякую негу. – Потому что для меня это так! – смеется Панси, слегка нервно. Тео только покачивает головой, словно разочарован, и снова затягивается. Несколько минут они сидят в приятной тишине, пока она формулирует вопросы, читающиеся вспышками в ее глазах. – Тебя не смущает разница, – здесь Панси делает исключительно короткую и деликатную паузу, какой аристократы вроде них учатся с младенчества, чтобы подобрать правильные слова. – в ваших секскуальных аппетитах? – На данный момент, – Тео затягивается, втягивая щеки и глядя на небо. – нет. – То есть ты думаешь, что он изменится? – Нет, – со смешком отвечает он. – Не думаю. – Тогда ты? – Раньше никто не вызывал у меня такого интереса, как Блейз, – в конце концов отвечает Тео, облизывая губы. Почему-то важно, чтобы Панси поняла. Она склоняет голову вбок и рассматривает его еще пристальнее. – Но ты же не… – начинает она с сомнением. Тео поднимает бровь. – не испытываешь его, да? – Что? – он хмурится. – Ты не ставишь ему никакого ультиматума, да? Из-за того, что у него было много связей раньше… – Нет, Мерлин, я похож на того, кто будет ставить ультиматумы? В смеющихся глазах Панси читается легкое согласие, и затем она выдыхает: – Я просто волнуюсь. – Я бы тоже волновался, – с тяжелым подтекстом говорит Тео, мрачно разглядывая пейзаж за окном. Панси даже знать не хочет, что там происходит внутри его головы. Но, разглядывая его, не может не подумать о том, что никогда не рассчитывала увидеть Тео, влюбленным в кого-то. Несколько лет назад, когда Тео не выказывал тех же признаков слабоумия при виде коротких весенних юбок девушек или оголяющихся после тренировок парней, они решили, что ему такое в целом и не интересно. Так случалось, в этом не было ничего особенного. Просто отличительная черта Тео. Тем страннее было, уже привыкнув к этой мысли, вдруг увидеть его таким… голодным по кому-то. Впрочем, этот год был полон неожиданностей, не сказать чтобы прямо неприятных. Не только окружающие удивляли ее своим поведением, но и она сама; может, стоило сделать скидку? При мысли о Невилле она внезапно позволяет себе улыбнуться. – О чем ты думаешь? – Ни о чем, – говорит Панси, опуская взгляд и машинально оборачивая пальцы вокруг еле-заметного рисунка кружева на запястье, защищая свой секрет. Тени от ресниц падают ей на щеки, припудренные розовым румянцем. – Врешь, – ласково журит Тео. – Ты в последнее время часто и усердно думаешь. Иногда – вот с таким вот мечтательным выражением лица. – Да ладно тебе. – Я тебя никогда такой не видел, – говорит Тео, с глазами полными тепла, в уголках которых собрались лучики. Панси их любит, эти лучики. Благодаря им точеное лицо Тео не выглядит таким… мрачным. – Что изменилось? – Я… – и тут ее горло сжимается, не выдавая больше ни звука, а щеки становятся такого оттенка красного, какой Тео видел только на ее губах. Панси скрадывает голову в свои руках, прячась, и оттуда приглушенно слышится смущенное: – Я пока не хочу рассказывать. Каким вообще образом разговор перешел от него к ней! Что за несправедливость! С детской уверенностью она знает, что Тео где-то только что смухлевал, как бывало, когда им было семь лет и они играли в настольные игры. – Мм, – тянет Тео низко, расслабляясь вдоль стены. Затем что-то приходит ему на ум и змеиная улыбка сама находит свой путь к его губам: – Может, я неправильно задал вопрос, – он хмыкает, стряхивая пепел в окно. Панси поднимает голову, выглядя абсолютно очаровательно с румянцем, взъерошенными волосами, обычно такими аккуратными, и возбужденно блестящими глазами. Она выглядит слегка дико. Взволнованно. – Кажется, стоило спросить: “Кто повлиял?” И затем, не ожидая ответа, он затягивается сигаретой, втягивая щеки и не в силах скрыть мягкую насмешку в глазах. – Заткнись, – шипит она, шлепая его рукой по острой коленке. И затем происходит вторая по счету любимая вещь Тео, после изобретения книг: Панси рассыпается в хихиканье, таком приглушенном и смущенном, какое он помнит еще с детства. – Если ты так мило просишь, – смеется он.

***

Несмотря на свою давню, – настолько давнюю, что даже вспоминать порой стыдно, его мама спать укладывала, рассказывая сказки про Героя всея магического мира!, – одержимость Поттером, о его детстве он знал не так и много. Лишь широкими мазками: родителей… не стало. Отдали ее сестре-магглу. Остальное можно было подобрать, почти не стараясь, если тебя с детства учили читать людей. В первый год школы на Поттере во внеучебное время одежда всегда висела мешком. Не столько потому что он был ужасно тощим, хотя не без этого, сколько потому что одежда была явно на вырост. Был бы Драко менее жестоким, он бы закрыл глаза на то, что одежда явно уже была кем-то использована до Гарри. Малфой никогда не замечал на нем синяков, по крайней мере таких, которые выходили бы за рамки мальчишеской жизни в замке без постоянного присмотра взрослых или таких, которые Драко поставил ему сам. Всегда, возвращаясь в Хогвартс, Поттер ощутимо выдыхал – Мерлин, да даже уже сидя в поезде он выглядел куда более расслабленным, чем на перроне. В общем, нельзя было сказать, что Драко питал хоть какие-либо иллюзии насчет проживания в доме магглов, будучи волшебником. Примерно также сладко жилось грязн- полукровкам, вероятно, какое-то время назад среди волшебников. Особенно когда он заметил в поведении Поттера одну деталь, которая скребла его внутренности с того самого момента, на четвертом курсе, когда его впервые осенило. Когда Поттер, так или иначе, проигрывал, то ненадолго переставал нормально питаться. Это не так заметно, если не присматриваться, но как же Драко тщательно и въедливо присматривался. Поттер набирает еду в тарелку, конечно. Разве что значительно меньше, чем обычно, и вместо того, чтобы съесть положенную порцию он просто... мотает ее по тарелке, нерешительный и апатичный. Малфой не уверен, что он сам осознает, что делает это. И обычно, обычно Драко было бы все равно, будь это кто-то другой. Извиняться за то, что он лучше и быстрее в воздухе, он не станет. Это была честно заслуженная победа, что бы там Поттер не намекал про размягчение морального строя противника. Однако… Поттер нужен был Драко в адекватном состоянии. Не хотелось, чтобы горячий, потрясенный взгляд, которым Гарри его наградил после слов, сказанных томно по секрету перед матчем, превратился в тусклый и несчастный. Все планы Драко развеялись бы по ветру. Именно этим он себя оправдывает, когда импульсивно подбирает зеленое яблоко со стола, прежде чем уйти на Зелья вслед за друзьями.

***

– В этот раз ты принес перекус? – отвлеченно спрашивает Гарри, пролистывая учебник в поисках нужной страницы. – Думаешь, будет так скучно? – Это не для меня, – заявляет Малфой и с определенным утверждением, кроящимся в жесте, ставит яблоко на стол. Медленно, Гарри поднимает взгляд от учебника. Секунду рассматривает яблоко: зеленое-зеленое, оно выглядит ужасно кислым. Не лучший вариант перекуса, но учитывая, каким смутно голодным себя чувствовал Гарри… и оно бы сошло за пир. Это было… в какой-то степени мило, что Малфой так пытался. Гарри не уверен, что когда-либо представлял себя думающим “мило” в отношении Малфоя, однако… – Ешь, – говорит Драко, складывая руки на груди, когда он не двигается ни на сантиметр в сторону угощения. И Гарри просто– берет и делает. Подбирает яблоко, обхватывая мозолистыми от метлы пальцами, подносит к карамельным губам. Кусает, глядя Драко в глаза. Сочный хруст разносится по аудитории, привлекая пару взглядов. Драко сглатывает, потому что рот наполняется фантомным вкусом яблочного сока, какой пробует сейчас Поттер; Драко чувствует это так ярко, потому что сам съел подобное яблоко пятнадцать минут назад за слизеринским столом. Периферийно, он улавливает вопросительно поднятые брови Теодора и определенным образом искривленное лицо Уизли, но ни капли внимания не может уделить ничему, кроме того, как вдумчиво Поттер пережевывает свой первый укус, все еще глядя Драко в глаза. Это зрелище пробуждает в Драко желание ослабить галстук и скинуть пиджак. Разве в Подземельях всегда было так жарко? Помыкать Поттером всегда было в каком-то забавном смысле приятно, но заставлять его делать что-то без единой жалобы? Заставлять Поттера быть таким покладистым только лишь с помощью одного слова и взгляда? Покладистым для Драко, из всех возможных кандидатов? Это было… это… эм. Это превращало мозги Драко в кашу и делало его глупым, если говорить откровенно. Что совершенно не входило в план. Но кто ему обещал честную игру по правилам? Особенно учитывая, что у Поттера было какое-то врожденное желание их невзначай нарушать.

***

Гарри не был таким уж идиотом, каким его периодически рисовала Скиттер. Взгляды Малфоя, жгучие и хлесткие, пришпиливающие Гарри на ровном месте, просто невозможно было пропустить. Это было чуть ли не первое, что он заметил, как только отвлекся от резкой линии малфоевской челюсти, подчеркнутой легким летним загаром. Глядя на себя самого в зеркало, Гарри не совсем понимал, на что пялится половина замка; ему всегда казалось, что это была скорее репутация. Титул знаменитого Мальчика, который выжил и Героя все Британии, приманивающая восторженные вздохи и кокетливые заигрывание с прядками волос. Глядя на себя в зеркало Гарри видел… просто себя. Свои непослушные волосы, торчащие во все стороны. Обкусанные и потому ярко-красные губы. Небрежную одежду, часто выправленные мятые рубашки и кривовато завязанный галстук, который Гермиона поправляла уже не задумываясь и не прерываясь в своем пересказе нового интересно заклинания, которое она недавно нашла. Нелепые красные пятна на щеках после квиддича и контрастирующие, ярко блестящие зеленые глазищи за круглыми очками. Гарри не казался себе нелепым в общем и целом, но и настолько привлекательным, чтобы на него вешались толпами, он тоже себя не чувствовал, так что постоянное внимание со стороны окружающих считывалось… фоново. Оно считывалось фальшивым. Особенно хорошо навык игнорирования Гарри удалось отточить во время Турнира Трех Волшебников, когда внимание к нему приковывалось чуть ли ни весь учебный год – и не только среди учеников Хогвартса, для которых новизна поттеровской персоны еще не поистерлась. Малфой с его привычными издевательствами и насмешками был глотком свежего воздуха. Так что когда в этом году он обратил на него внимание, Гарри пришлось уделить этому еще одно лишнее мгновение, потому что это могло произойти только в одном случае: если Малфой издевался. В зеркале на него смотрело все то же лицо, прикрепленное к тому же же самому телу, – может, каплю выше, чем раньше? – разве что с выгоревшими больше обычного волосами после игр в квиддич на заднем дворе с Роном, Джинни и близнецами или попыток помочь миссис Уизли в саду. В зеркале не было ничего такого особенного. Малфой продолжал смотреть. И издеваться за то, что Гарри не смог себя удержать один чертов раз. Гермиона говорила ему быть осторожнее. Гермиона говорила, говорила часто и настойчиво, на эту тему, пока Рон кивал, наполовину сочувственно и на другую половину неприязненно морщась, – потому что Малфой, серьезно? Если быть честным, то большую часть времени Гарри просто внимательно на нее смотрел, не улавливая ни крупицы смысла, потому что Малфой, серьезно? Но поскольку Гермиона была более упертым человеком, Гарри перестал говорить ей, что у него нет никаких чувств к Малфою, кроме соперничества и, изредка, смеси злости с ненавистью. Он перестал это говорить, потому что тогда у Гермионы появлялся этот взгляд, укоряющий и слегка сочувствующий, а затем она начинала говорить что-то о том, что отрицание мало чем помогает. Надо было слушать внимательнее. Возможно, тогда у него не было бы сейчас кризиса, взорвавшегося прямо в лицо, по поводу того факта, что у него были определенные чувства в районе трепещущего сердца, когда Малфой… заботился о нем? Одно дело было смириться с тем, что он считал Драко привлекательным. Это был совершенно другой кризис, случившийся под конец третьего курса, который Гарри провел, судорожно проверяя и получая подтверждение тому, что, да, не все парни считают привлекательными других парней. Удивительным образом, – хотя чему удивляться, если Рон всегда был замечательным другом?, – его успокоил Рон, когда нашел его на грани нервного срыва, спрятавшимся в редком укромком уголке в Норе между стеной и пыльным шкафом с одеждой. Удивительным тут, наверное, было не столько то, как внимательно и спокойно Рон выслушал его дрожащий монолог о девочках, которых их однокурсники начали находить привлекательными, но и о мальчиках, которых их однокурсницы тоже начали находить привлекательными, а сколько пример, который он привел, чтобы показать, что все в порядке: факт существования Блейза Забини. Не было таким уж секретом, что он флиртует со всем, что движется, однако Гарри думал, что это просто особенность конкретно Забини. На четвертом курсе Гарри в этом только сильнее убедился: не было совсем никаким секретом, как яростно он флиртовал одновременно с Виктором Крамом [находившем это все забавным, к ужасному оскорблению чувств Рона] и с ученицами Шармбатона. Но при этом Гарри заметил и еще кое-что: как грациозно некоторые шармбатонки приглашали на танец девушек из Хогвартса, или как пятикурсник с Когтеврана набрался смелости и под крики своих друзей пригласил хмурого дурмстрангца. [Польщенный румянец обоих к концу танца он тоже замечательно уловил] В общем говоря, специально для Гарри был проведен очередной культурный экскурс в волшебное общество: любить девочек, будучи наследником чистокровного рода очень поощрялось, ровно как и любить мальчиков, будучи наследницей уважаемых родителей, однако было совершенно нормально обращать внимание и на свой пол. Рон, пожав плечами, с осторожной улыбкой пошутил, что Гарри в еще более выгодном положении, раз ему нравятся и те, и другие, и вот тогда Гарри сорвался на очередной круг слез, но уже от облегчения. [Ночью, когда они пытались заснуть под громкое стрекотание сверчков, Рон попросил его никогда так больше не пугать.] После этого смотреть на Малфоя стало чуть легче. Слушать гермионины речи – сложнее, потому что, конечно, он ей рассказал. И, как это всегда бывает, Малфой не мог оставить все как есть, поэтому вернулся на седьмой курс еще горячее обычного, чтобы сделать жизнь Гарри невыносимее. И ладно бы он просто вернулся привлекательным, – раздражающе широкоплечим и самодовольным, разнеженным теплым климатом Франции и слегка загоревшим, полным сил и яда. Он вернулся со своими бесстыжими взглядами и ухмылками. Со своими подведенными глазами и открытыми ключицами. Нельзя винить Гарри в том, что его первым объяснением такому поведению было то, что Малфой издевается. Это было бы закономерно. В природе Драко было дразниться; возможно, он кому-то проспорил, а Гарри сделал все слишком удобным со своим невовремя сфокусировавшимся на чужих губах взглядом. Стычка на Хэллоуин это только подтверждала, но потом Малфою надо было прийти и извиниться перед ним, прямо в аудитории, где были свидетели. Ему надо было выглядеть так нервно, словно ему действительно было важно доказать Гарри, что он не хотел, его бледной руке с длинными пальцами обязательно надо было тонко дрожать, в ожидании решения Гарри. Он ведь мог ему отказать. Если бы он отказал, то никогда бы не узнал, что лицо Малфоя может быть таким… мягким. Слишком открытым. Смотреть на него такого было почти больно. Если бы он отверг ту же ладонь во второй раз, то никогда не узнал бы, что пальцы у него прохладные, но хватка крепкая. Он бы вряд ли узнал, каково это, слышать хриплый шепот у своего уха, пока вокруг поднимается ветер, а напряжение перед матчем гудит в венах. Гарри снова думает о тех словах. Про погоню, про стратегию, про победу. Про мечты. Может быть, Малфой и не издевался. И это совершенно меняло дело, совершенно меняло каждое их взаимодействие за последние два с половиной месяца. Он думал об этом постоянно, с того момента. Голос Малфоя преследовал его перед сном, отдаваясь мурашками на коже при воспоминании о слегка угрожающем “я преуспеваю”, сказанном почти в самую кожу. На лекциях он представлял, как, должно быть, изогнулись губы Драко, когда он вычеканивал слово “стратегия” ему прямо на ухо, и неловко ерзал на стуле, когда профессор задавал ему вопрос, а он не мог найти ответ. То есть, может быть они с Малфоем… находят друг друга взаимно привлекательными. Может быть, мрачно думал Гарри, размазывая желток по тарелке сегодня утром. А потом на Зельях, в довершение ко всему, Малфой принес ему это дурацкое яблоко. Потому что заметил. Потому что пока Гарри наблюдал за Драко, тот наблюдал в ответ. Со стороны это выглядело наверняка интересно: Драко, Гарри, яблоко, парта между ними. Малфою понравилось, что Гарри принял угощение. Гарри понравилось, что он его в принципе принес. И это ли не ужасно? После Зелий он сбегает из аудитории, кинув Гермионе, что встретится с ней и Роном у кабинета перед следующим занятием. Ему нужно время, чтобы заняться своим кризисом и своим трепещущим сердцем, потому что именно это оно и делало, когда Драко выложил перед ним яблоко с этим напряженным взглядом, требуя поесть. В совятне относительно спокойно; настолько, насколько может быть спокойно в доме для сотни говорливых и иногда агрессивно-настроенных пернатых созданий. Хедвиг находится быстро, и она рада его видеть. – Привет, девочка, – нежно говорит Гарри, пальцем поглаживая ее по перьям. Она в ответ изворачивается и нежно покусывает его, заставляя дрожаще улыбнуться. Каким вообще образом Гермионе удается всегда узнавать обо всем раньше него? Это ужасно раздражало. Возможно, только каплю сильнее того факта, что он был, – невыносимо, невозможно, – влюблен в Драко Малфоя. Опять же, одно дело было считать его привлекательным. Одно дело было думать о непристойностях прямо на Зельях, осторожно разглядывая чужие губы, растянутые в дразнящих ухмылках, или вспоминать перед сном то, как крепко Малфой прижимал его к стенке. Это было одно; пусть постыдно, но относительно привычно; да и к тому же, кто в в замке не занимался тем же? У людей же были глаза. Совершенно другим было желание взять его за руку, просунуть свои пальцы сквозь, сцепиться так, чтобы отогреть его кожу. Крепко сжать, почувствовать опору, не отпускать, – а именно такие желания преследовали Гарри как только Малфой отпустил его руку тогда. Просидеть несколько часов кряду вместе, обмениваясь остротами. Совершенно другим была мысль осторожно убрать выбившуюся из прически белесую прядку и убрать ранимое выражение с его лица. Мягко целовать пухлые губы, выпирающие косточки на руках, трогательные розовеющие на холоде кончики ушей. Приносить ему чертовы яблоки в ответ, делать за него всю работу на Зельях или просто составлять компанию, пока он занимается любимым делом. – Кажется, Хедвиг, я влип, – шепчет Гарри ей по секрету. Правильно было признаться в этом ей первой. Она все-таки была его первым другом, даже если была птицей. Как только Гарри смиряется с тем фактом, что не просто хочет Малфоя чисто физически, но и желательно со всем конфетно-букетным, что идет до постели, и той близостью, что появляется после нее, за окном медленно начинают кружиться первые белоснежные хлопья снега.