А впрочем...

Что общего между курицей и человеком?

      Знаете ответ? А я все равно скажу свой: обоих можно зажарить, продать и сделать вообще что угодно. Особенно в таком королевстве как Каро.

***

      Время, что мы проводили там, действительно должно было стать мирным, не считая тех дней, когда под действием алкоголя люди дебоширили в гостинице,намеренно или нет затрагивая их семью.       В таком случае пьяных обнаруживали либо мертвыми, либо ногами вверх в ближайшей помойке. Был ли замешан в этом мой отец или брат? Понятия не имею. Для всех, кто мог меня спрашивать, я была табуреткой, что не знала ничего, кроме как красиво строить глазки и клянчить конфеты у гостей, накручивая на неуклюжие пальцы локоны. Да, волосы отрасли, теперь достигая плеч.       Маловато, с учетом того, что длинные волосы должны были быть всегда собраны, а короткие считались неприличными и распутными. Хотя... Детям это было простительно. Не то, что подросткам или состоявшимся дамам. Хозяйка здания рассказала, что по легендам, через волосы в землю уходят обиды, проклятья и всякая другое нечистое барахло, которое могли наложить на человека.       Но честно, верилось с трудом. В прошлой жизни не держалась за свои три волосинки на башке, так тут в чем разница?       Ну... Разве что в том, что отец любил расчесывать кончиками пальцев мне волосы, а хен занимался волосами, экспериментируя, вплетая в маленькие косы ленты, которые покупал на собственный доход. В нашей семье из трех человек каждый вносил свой вклад. Рон работал, брат тоже...

А я?

       Я все также воровала и попрошайничала. Кому дело до маленькой оборванки, которая надевает старое тряпье, шныряя по улицам, иногда в окружении местных бродяг, утаскивая с лавок неприколоченные кусочки. Булка там, овощ тут, лимон здесь. Да. К этому фрукту у нас в семье сложилось особое отношение. Отец стал чаще покупать его, даже с учётом, что мы поправились и нам явно было лучше. Патриах их небольшой семьи говорил, что это для подкрепления иммунитета, и всего остального.        Правда вместе с лимонами к нам в рацион неизменно вернули и ядовитые цветы, разбавленные такими же ягодами. Честно, никогда не думала пробовать морозник. Но судьба в лице отца заставила.       Подергивания конечностей тело встретило как родное, а вот желание пойти в туалет - нет. Кто ж знал, что там кроме отравления и судорог будет это. Но вроде б обошлось. После пошла бешенная ягода, полностью оправдавшая свое название. Такого закипающего адреналина нужно еще поискать. Чувство, будто тебя загнали в ловушку, сердце отбивает ритм в ушах. А смелости вгрызться в глотку так много, что можно попутать берега. Спасибо, что я была под присмотром, иначе бы точно начала бросаться на стены.       Стыдно, конечно, поглощать ягоды, чтобы получить защиту, но... Другого способа в принципе не было. Хен, вон, лучше меня все переносил в разы и ничего, живой ведь. Мысль о том, чтобы брат когда-либо не выдержал служила отрезвляющей пощечиной где-то в сердце, заставляя конечности холодеть и оставаться рядом с родственником, если эффект от растительной гадости был слишком сильным. Спасибо, что хоть ни в борщевик местный нас кидать собирались. Во-первых, бесполезно, во-вторых, больно. С их укрощенным бюджетом лишних денег на врача все равно не водилось. Так что любые простуды переносились по принципу «Пока папа и хен не знают - у меня ничего нет». Иногда это также касалось сладостей. Забавно, но да. Рон заметил, что на ее внешность ведутся и иногда весьма щедро угощают редкими для простолюдинов шоколадными конфетами. Бывали конечно умники, что пытались подсунуть отравленные, в которых мало того, что упаковка была смята несколько раз, так еще и сам шоколад выглядел так, будто кто-то лично пальцами залиплял ядовитую начинку пластилином. Тогда приходилось либо сливаться из главного зала под заботливое крылышко отца и говорить отцу про «невкусные конфеты», что автоматом вносило человека в список улыбающегося мужчина «на проверку». И честно, никогда бы не попадать к папе на подобное мероприятие. Целым не выйдешь. Зато можно хихикать над тем, как потерпевшие шугаются собственной тени после «профилактической беседы» с батюшкой. Она обожала Рона за это. Ни одно замечание дочери или сына он не задвигал в далекий ящик. Подозрение? Выследить и разобраться. Обида? Отплатить строицейчтоб неповадно было. Увидеть, не дай Боги, синяк? Отец самолично выследит ублюдков и развесит их органы на ближайших веревках для сушки в надзирание, пусть и оставаясь в тени, как личеватель.

***

Итак, почему я упомянула последнее?

      Меня схватили. Вот так, без лишних слов. Эти ублюдки решили, что я дочка хозяина гостиницы и схватили на улице прямо из-под юбки жены владельца, пока та болтала с какой-то дамой. Ай-ай-ай, миссис, оставлять без присмотра дитя, за возню с которой вам еще и платят? Тем более отрока убийцы? Не фонтан, госпожа.       Впрочем, даже те, кто ее схватил, казались начинающими аферистами. Сначала спросили, что она делает с мамой, потом предложили конфету, а когда девочка показательно притворилась глухой, следовали за ними по улице, сверля взглядами спину.       Лучше б Санни и правда не видела всю эту шайку-лейку. Она точно знала, про каких интересных «дядей» расскажет Рону. Несомненно, отцу стоит «наладить общение» именно с ними.        Ну, или не сегодня. Ее всё-таки забрали. Стащив ее и спеленав ее тело, девочку неизвестно каким местом впихали в повозку, обтянутую простой тканью, по типу брезента, но в средневековом эквиваленте. Скорее всего просто пропитанную маслом, как костюмы докторов. Честно, эта история начинала пугать лишь с того момента, как начиналась боль. Ким Рок Су был прав в своих высказываниях. Лучше всего жить без боли. Тут конечно, не то, что его уровень. Но то, как по ее маленькому телу били скачки самой повозки тоже не было радостью для маленького, осознающего себя полностью тела. Теснота и духота, медленно нараставшие по мере того, как пытались закрыть ее силуэт каким-то тряпьем дополняли картину. Возможно, материал был представлен натуральными шкурами, потому что запах именно животных забивался в нос, а аромат крови явно оставлял неприятное амбре. Фу, сразу хотелось отмыться от этого. Но похитителям явно нужно было что-то другое.       Доехав до определенного места, они остановились, послышался скрип и ее схватили за волосы. Так, а вот это было совсем не приятно. На глаза навернулись слезы, когда каждый нерв натянулся подобно нити. Виски заломило болью, отдающей в челюсть.       Чужая рука держала крепко, когда ее стащили с основания и грубо поволокли. На ее визги и крики по телу пришелся первый удар. Чтож, хоть сапоги у них добротные, вяло крутилось в мыслях после того, что казалось перемешало все ее органы в одну кашу. Ощущение того, что ее как щенка пнули, оставляло чувство горечи желчи и металла крови. Ее телу хватило бы нескольких подобных процедур, чтобы откинуть ее тщедушную тушку головой в сторону севера. Честно, даже если тошнота оставляла след, а слезы всё-таки пролились после первого схода адреналина, синяки все равно расцвели на ее теле. Спасибо, что хоть они не трогали «товар», проще говоря - не распуская руки.        В пещерке, куда их запихнули, были клетки, созданные из удивиельно добротных материалов. Видимо, спонсоры, ворошились мысли. Но все прекратилось, когда ее , словно шар для боулинга запустили туда, заставляя залиться почти диким звуком от удара, когда голова встретилась с железом, сопровождаемая глухим и ярким «бряц» одновременно. Кажется она упала, подвернув запястье и ударив палец о прут. Она не чувствовала их. Ни часть головы от удара, ни своего пальца. Радоваться или нет - она решит потом.       Вторым минусом было питание. Оно отсутствовало. Совсем. Те, кто сидел здесь дольше- а это были бездомные дети, судя по их исхудавший телам, словно клетки высосали из них последние силы. Кто-то просто постоянно плакал, кто-то ковырял дно клеток, получая за это удар или тычок палкой, которую наши неволители соизволивали использовать. Видимо до грязных нас им прикасаться не хотелось. Я пыталась кусать руки, которые вытягивали меня из клетки для осмотра. Но что я могла сделать по большому счёту против рук в перчатках. Правильно - ничего. Меня повертели, подергали за волосы, оценили болевой порог и просто швырнули снова в клетку. Спасибо, что хоть ужасов лично мне ощущать не пришлось. Иначе бы и хилая жизнь кончилась бы на нотке чайника по выживанию в клетке у черта на куличках. День, второй, Санни им все еще не давали еды. Иногда клетки с детьми забирали и возвращали лишь пустые. Мысль о том, что ребенка продали какому-то толстосуму с пивным пузом и масляным взглядом, которым тот препарирует детское тело, словно решая, какую часть пожрать или подвернуть пыткам. От подобных мыслей становилось тошно и страшно одновременно, заставляя мурашки дружным маршем шагать от затылка вниз.       Комбинезон-юбка, в котором она была в тот день и рубашка, покрылись грязью, от которой тело чесалось, а паранойя была как сирена в желание поскорее отмыться и не позволить заразе попасть на кожу. Было, плавали. И не плавали, но было. Не хотелось такого. Это сводило с ума больше, чем просто страх, что стал гноиться в душе подобно нарыву. Прошлое все чаще вспыхивало в голове. А если ее бросили? Все же знают, как в их мире было популярно у старших в одно время вспоминать, что мол «Так тебя у нас оставили навсегда. За тобой больше не придут.» Санни в прошлом на такие слова впадала в жуткую панику, потому что казалось, что да, не придут. Особенно когда ты лично слышал угрозы про сдачу в ближайший дет.дом-интернат в качестве наказания. В такие моменты Кассандра была готова верещать и бегать по потолку, заливая все слезами. Не помнит подробностей позже, но ужас, что до сих пор стягивает сердце-да. А теперь, с такой же неустойчивой психикой, но с большей травмой все становилось еще печальнее. Она покачивалась на месте, обнимая колени руками, смотря в пустоту, чтобы дыхание не сбивалось, кровь не била набатом, а разум не скатывался в банальные панические атаки. Прирождённая втягивала воздух часто, вцепляясь пальцами в кожу и поджимая пальцы, расчесывая руки до крови, впиваясь маленькими отросшими ногтями в нежную кожу, что снова покрылась трещинками от стресса и медленно слезала как змеиная кожа по частичкам.       Накал нарастал с тем, как меньше оставалось занятых клеток. Каждый день мог оставаться последним, и для Касаодры это было словно вода, капающая на лоб в безмолвной пещере. Со временем она начинала возносить безмолвные молитвы всем известным Богам, лишь бы отец и брат пришли за ней. Ей уже было плевать на то, как к ней будут относиться потом. Посчитают слабой, что поаласт на такое, глупой или наивной. Все, что угодно, готова даже все время цепляться за штаны Рона, лишь бы больше никто не писал палкой под ребра, заставляя болезненно морщится. В пятый и шестые дни надежда потихоньку угасала в душе, заменяясь головной болью, возникающей от недостатков банальной воды. Это диво они переставали видеть с момента заточения и тело ныло и вопило о желании вернуться в привычность, колотя изнутри не только от голода, но и бульканьем желчи, предупреждающе оставляя вкус горечи и сбитый ритм сердца. Мол, смотри, крови сгуститься и мы вместе посмотрим на твое тело с небес. Гиповолемия, тамкардия, падение давления. Ужасное ощущение, когда знакомые черные точки загораживают обзор. Смертельный срок. Неделя. Даже плакать нечем, чтобы оплакивать кончину существа. Если она правда подохнет тут, как очередная песчинка, раздавленная, она точно сотворит преступление в сторону Богов будущего мира, как коллег тех, кто не откликнулся на ее отчаянную мольбу. Сердце стучало в глотке, когда тело обессиленно лежало в клетке, сворачиваясь в клубок. Губы пересохли, потрескались, кровили от укусов. Но даже тогда кровь становилась почти черной, как кисель, что не успевал даже собраться в каплю, как уже был поглощен обратно. Пожирать сам себя. Это ли не каннибализм. Более слабые дети просто лежали. Кто-то просто смотрел в пустоту, будто их время вышло, и души спешили наперебой с часами покинуть эту ловушку. Атавический ужас смерти витал в пространстве, как роса утра, осежавшая подобно савану дл будущего сопровождения в мир иной. Когда послышались крики, шум в ушах заглуша четкость. Голова была тяжелой, температура казалось, вскипала изнутри, заставляя кровь бурлить. Дрожь в конечностях заставляло потеть еще сильнее, хотя и не было влаги. Когда топот ног приблизился, а клетку буквально вскрыли как банку, доставая ее тело, над ухом послышался дрожащий выдох. Рон. Она бы узнала этим сильные отцовские руки даже так. Значит и хен... Послышался вопль резаной свиньи, словно кому-то загоняли иглы под пальцы и Кассандра впервые едыа разомкнула губы. Брат.       Они пришли. Или это видение перед последней конвульсией, либо ее молитвы услышали. Ей честно все равно сейчас. Когда ее бережно вытянули из пещеры, не оглядываясь на тех, кого уже было невозможно спасти, девочка не могла даже шевельнуть глазами. Настолько резко это ощущалось. Словно песок в глазах.       Когда ее тела коснулись пальцы брата без перчаток - редкое с момента болезней зрелище - ей хотелось плакать. К губам приложили мокрую тряпку, давая влаге пропитать губы, укачивая на месте, как настоящего младенца. Они также оставались на месте. Иначе бы ее просто вывернуло снова от головокружения.       Сколько прошло часов- зачем спрашивать, когда Санни это не заботило. Важнее была лишь капля жидкости, что попадала в ее организм с определённым промежутком. Она позволила себе всхлипнуть, когда впервые зрение открыло лицо отца, полное беспокойства в глазах, пока выражение мужчин ее семьи оставались каменными. Кассандра только с ними понимала, что значит «говорить глазами».       В серых омутах Рона она видела почти животную нежность. Семья и защита были основами этого человека. Месть являлась скрытой точкой опоры, но была бесповоротно зарыта под силой его тяги к содержанию всего ценного в далеком от опасности месте. Разочарование в его глазах было направлено не на нее- на самого себя. Что не справился, не защитил. Санни потянулась к его лицу, когда у самой дрожали губы. Мужское лицо склонилось к ее руке, прижимаясь губами к десткой ладошке, поддерживая собственной конечностью и шепча молитвы о прощении у едва выжившей девочки.       Рядом брат замер, буравя её карей радужкой, обрамляющей точку зрачка, словно желал выжечь ее образ в своей сетчатке. Настолько недвижимой была его фигура и сфокусированное на ней внимание. Будто каждый ее вдох фиксировали в памяти, как новое рождение. Бикрос не держал ее за руку сейчас, не цеплялся за одежду, снова надев перчатки. Но по тому огню, что обжигал воздух было понятно- с нее не сведут глаз. Отложат любую задачу, заменят любое дело, но из поля зрения не позволят пропасть даже на миг. И это не пугало так, как возможность снова пережить этот хоррор.       Так что, она просто сдалась на их милость. Отец не говорил, брат также сохранял молчание. Только тряпка с водой была прижата к ее губам и позволяя пить в нужные отрезки времени. Желудок сжимался, почки отзывались болью, а кровь почти шипя двигалась внутри, заставляя сердце болезненно стучать, будто жалуясь на дополнительную работу. Головная боль тоже оставалась, как спутница, грозясь превратиться в мигрень. Совсем скоро свет сменила темнота, но отец и брат даже не подумали останавливаться. Видимо они шли вдоль какого-то тракта, раз уж пыль была везде, заставляя дурить слезящиеся глаза. Санни не опускали на землю, а девочка и не стремилась выражась самостоятельность. Хватит, довыпендривалась. Теперь с рук отца или хена вряд ли попросится сама.       Спокойствие их общей тишины разорвал стук копыт и колес позади, а после и звук.

-Ох, Боги всевышние, господа, вам нужна помощь?

Вот же ж... Ну за что?