Осколки Эреба

— Твой отец был для меня важным человеком, — Терсит шагал рядом с Томом вдоль колонн Аидова храма. Следом за ними так же медленно шли Офелия и Леонид. Том склонил голову, и мысли его заполнила скорбь. — Я принял одно очень важное решение, — царь остановился и посмотрел Тому в глаза. — Явись сегодня на пир в честь кончины моего советника. Том стал было возражать, но тёплая маленькая ладонь Офелии легла на его щеку. Терсит развернулся, а Офелия приподняла лицо Тома, призывая посмотреть ей в глаза. — Отец не любит отказов, — она внимательно вглядывалась, словно убеждая Тома. Секунду посмотрев, она обняла него, и в сердце Тома проснулось воспоминание о тёплых и добрых объятиях маленькой девочки в яблоневом саду. Однако его руки не сдвинулись с места. — Спасибо, что разделили мою скорбь, принцесса, — едва произнёс он. Офелия мягко улыбнулась и поправила пряди на его голове. — Ты знаешь, что я могла бы разделить с тобой жизнь, — сказала она голосом, тон которого Том понять не мог. Он был пропитан и сожалением, и ядом одновременно, но Офелия уже накинула на голову капюшон, обняла предплечье брата, и они вошли в храм. Всю церемонию Том то и дело смотрел на Офелию. Что это было? Предостережение? Забота? Когда тело его отца накрыли белым саваном, Том зажёг благовония и положил на его грудь венок из Асфоделя. Терсит насыпал в центр венка монеты для оплаты Харону. Четыре подошедших стражника аккуратно взяли носилки с телом и вынесли из храма. Том провожал отца взглядом в его последний земной путь. Едва церемония закончилась, он сложил в холщовую сумку несколько книг, оставил последний дар Аиду и снял ожерелье жреца. Он не вернётся больше в этот храм и покинет город на рассвете. Душа его будет вечно пылать в самых жутких землях Тартара, но Том понимал, что без Нагайны он не сможет дышать, а в этом городе им места нет. Он предал Бога ради неё, но даже это было правильным, ведь то, что чувствовали они оба, было выше и больше, чем любые боги.       На вечернем пиру было многолюдно. Терсит восседал во главе стола. По правую его руку сидел новый советник царя Фома. Терсит назначил его в ту же секунду, как отец Тома закрыл глаза в последний раз. Тучный мерзкий мужчина, скользящий похотливым взглядом одинаково и по куску зажаренной индейки, и по царской жене, и по стражникам, стоящим у входа. Он часто наклонялся к уху Терсита и что-то нашёптывал, перебирая пальцами и потирая ладони, отчего у царя грудь разрывалась от смеха. По другую сторону сидели Офелия и Леонид. После пары памятных речей и двух бокалов дорогого вина пир снова стал обычной похотливой попойкой, не оставляя ни намека о памяти отца Тома. От этого в его горле собирался мерзкий и тугой комок. Единственное, что заставляло сидеть его за этим столом, — это обещание царя об известии и та самая пружина внутри. Разлука с Нагайной воспринималась физически больно.       С тех пор как он впервые коснулся её той самой ночью, каждый день они встречались в этом саду. Их существование рядом друг с другом было совершенно естественным. Они сидели у пруда, они касались друг друга, они говорили друг у друга в голове. Том узнал, что Нагайна с самого детства понимает язык змей. Что они приходят к ней на её зов. Они практиковали язык с той самой серебряной змейкой, которая признавала в них близкое родство.       Ночь прятала их тела от целого мира. Он нежно касался её изгибов и мог часами просто смотреть, как отзывается тело на его касания. Как изгибается её спина, когда его руки скользят по внутренней стороне её гладких бёдер. Шум воды заглушал вздохи, когда их прикосновения становились разрядами молний. Когда его губы изучали её шею, а язык повторял витиеватые линии вен. Плач Стрикса прятал крики Нагайны, когда Том проводил своим языком по её влажному, узкому и такому нежному лону. Когда поглаживал пальцами её набухшие лепестки и пил её так, словно это эликсир, дающий ему минуты жизни. Когда он входил в неё так глубоко, что казалось, ещё одно движение оставит его в ней навсегда. Раскаты грома ударяли, когда пальцы Нагайны переплетались с пальцами Тома, и шипение заполняло их разумы одними и теми же словами: «Мой / Моя». Когда он терял разум, глядя, как её мокрые горячие губы смыкаются на его стержне, и она в неземном удовольствии прикрывает глаза. Капли дождя охлаждали их кипящую кожу, когда Том прижимал к себе содрогающееся тело Нагайны, пока оно не обмякнет на его груди. И они до рассвета лежали так, глядя друг другу в глаза, улыбаясь душами.       И сейчас, сидя за этим столом, Том ждал только, когда ему позволено будет встать и найти её в саду, чтобы никогда с ней больше не расставаться. Терсит встал, его громогласный пьяный голос объявил о том, что сейчас произойдёт главное событие вечера. — Том, мой дорогой мальчик, — подозвал царь его к себе. — Подойди же скорее. Том встал, нутро его предвкушало беду, и подошёл к царю. Тот вытянул руки в отеческих объятиях и потрепал по плечу молодого жреца. Потом повернул его к публике и продолжил: — Столько лет твой славный отец служил мне верно. С тех самых пор как я подложил под него твою покойную мать, — он засмеялся, и публика вокруг разразилась диким хохотом. — Я думал было, что потеряю его. Но он остался со мной до самого конца.       В груди Тома полыхнул огонь. Он рассек ту самую светлую его часть, в которой не было никого, кроме матери, и стремился вырваться наружу. Руки Тома горели, глаза налились кровью. Пружина, сжимающая его, дала трещину... и тихий шепот в его голове тут же успокоил бурю одним лишь словом: «Мой». Он качнул головой, словно сбросив с себя наваждение, и уставился на всё ещё живого царя. — Сынок, — Терсит снова повернулся к нему. — В знак уважения и памяти к твоему отцу я принимаю тебя в свою семью и отдаю тебе самое дорогое.       В полной тишине едва скрипнул стул. Том, не понимая, перевёл взгляд на источник звука, затем проследил взглядом за рукой Терсита и увидел, как к ним, озарённая счастьем, сияющая, словно богиня, сошедшая с Олимпа, шагает Офелия. Голову Тома пронзил нечеловеческий крик: «Неееет!» Он слышал, его словно Нагайна кричала совсем рядом. И его захлестнула волна такой боли, которую, казалось, он никогда не вынесет. «Мой» раздалось уже шепотом, когда Терсит вложил руку Офелии в руку Тома и толкнул их чуть вперёд. Народ внизу ликовал. Но Том не слышал ни звука, кроме тоненького голоска в своей голове, безнадёжно шепчущего: «Мой. Мой. Мой».       Он не мог допустить происходящего, мысли в голове его путались, пока Офелия уже повернулась к нему и взяла в свои руки его. С ужасом он осознал, что она готова произнести клятву прямо сейчас, а глаза его выцепили в толпе идущего к ним оракула. Только у Офелии в её больной и извращённой голове могла возникнуть мысль превратить пир в честь смерти его отца в свадьбу. — Я не могу, — прошептал Том, едва шевеля губами. Никто не слышал этих слов, и только бровь Офелии медленно взметнулась вверх. Её глаза из красивого голубого оттенка превратились в ледяной синий, а рука в руке Тома чуть дернулась. — Я не могу! — крикнул он так громко, как только мог. Леонид встал с места и сделал шаг в его сторону. Офелия резко отдернула руки и сверлила его таким взглядом, какой означал только его скорую мучительную гибель. Толпа замолчала. Слышно было, как дышит за спиной Тома Терсит. А его главный советник замер с куриной ногой в руке. — Ваше величество, — Том повернулся и посмотрел на него со всей возможной мольбой. — Я жрец Аидова храма, я дал обет служить ему вечно и отдать ему себя. Я не могу стать ни мужем, ни отцом. Он врал. Он врал именем Бога, которому поклонялся, именем Бога, которого покинул несколько часов назад, и если когда-нибудь его примет подземное царство, то самые ужасные мучения будут преследовать его вечность. Но Тому было всё равно. — Тогда этому союзу не бывать, — скрипящим, пробирающим до костей голосом прохрипел оракул. Старый, дряхлый мужичок, явно отказывающийся от яблок, пробирался сквозь толпу. — Жрецы могут связывать свою душу, но давшие обет... — он замолчал и посмотрел на Тома. — Давшие обет жрецы не имеют права принадлежать никому, кроме Бога. Иначе кара постигнет нас всех. Царь всем своим видом показывал дикое разочарование и даже отступил на шаг назад. Его лицо скривилось в ядовитую гримасу: — Что ж, тогда этому не бывать. — Он посмотрел на Тома так, будто пытался стереть его из памяти. Глаза Офелии, ледяные и пустые, смотрели на жреца. Том видел, как в её мыслях нет уже в живых ни его самого, ни жреца. Она, конечно, не могла его простить, но вот отпустить... Том сделал лишь шаг в направлении своего места, осознавая, что если он ещё жив, то, возможно, есть один маленький шанс, как боковым зрением он увидел расползающуюся улыбку Офелии. Холод сковал его спину, и он остановился. — Отец, — произнесла она приторно-сладким воркующим голосом. Она подошла и взяла его под руку, наградив взглядом пушистого оленя. — Прошу тебя, будь милосерден. Такие верные жрецы, видимо, нужны Богам, — улыбка её расползалась ещё шире. И только Том понимал, что улыбка эта произнесёт сейчас ему самый ужасный приговор, который будет гораздо хуже смерти. Гораздо больнее пыток. Офелия быстро кивнула куда-то в сторону, и стражники удалились, а спустя минуту в их руках появилась брыкающаяся Нагайна. И люди снова залились звонким смехом. Том стоял неподвижно, врезавшись взглядом в синюю бездну глаз Офелии, которая так же, не отрывая от него своего взгляда, продолжила: — Пусть сегодня наша семья не стала больше, — она говорила громко и очень театрально. — Но у нас появился новый союзник. Фома, идите же к нам. Толпа взревела, пока этот мерзкий, словно старая свинья, мужчина вытаскивал себя из-за стола, вытирая попутно жирные руки о свои дорогие одежды. Слегка скривившись от запаха Фомы и вида, брезгливо Офелия приподняла его за локоть, не касаясь кожи. — Как думаешь, отец, поскольку оракул у нас уже тут, не пропадать же свадьбе? — Нагайну подтащили к новому советнику и бросили к его ногам. Она сжалась в комок. — И в знак уважения к тебе и твоему советнику я дарую в жёны Фоме мою самую любимую рабыню. Том был готов кинуться к ней и закрыть своим телом, но он знал: как только нога его сдвинется с места, Офелия подарит такую мучительную смерть Нагайне, а его заставит смотреть на это, что все изощрённые пытки всех присутствующих тут развратников покажутся детскими шалостями. Он собрал всю силу, что у него осталась, закрыл своё тело и разум ото всех вокруг и просто стоял. Хотя руки его были сжаты в кулаки до белеющих костяшек, а в голове проносились видения змей, рвущих на части тело Офелии. Фома схватил Нагайну своими руками за волосы и приподнял вверх, гогоча и потрясывая, словно ему вручили трофейный кубок. Голос в голове Тома молчал. Нагайна молчала. Он чувствовал, как болит её сердце, как мысли о смерти заполняют её разум. Он не смел посмотреть в её полные слёз глаза, потому что тогда никто и ничто не остановило бы его от убийства. Он сам вгрызался бы в глотки каждому, кто прикасался к ней, дышал бы их криками и умывался кровью. Он бы разорвал своими руками это богоподобное тело Офелии, но оставил бы её синие глаза и повесил их так, чтобы они вечность смотрели на то, как он ласкает Нагайну в своих объятиях. «Ты моя». Это всё, что он сказал ей, развернувшись и следуя к выходу. Толпа провожала его позором и улюлюканьем, а оракул уже связывал руки Нагайны красной тряпкой, чтобы закрепить их союз.       Никто из толпы не видел, как со всех концов сада, сквозь густую траву к ногам Тома сползались змеи разных цветов и размеров. Никто из этих гнусных и пьяных людей не видел, как глаза Тома из чёрных омутов превратились в багровые болота. Никто не слышал, как роковое гулкое шипение наполняло округу, как горела трава под его ногами, и сотни змей следовали его зову, словно он возглавлял проклятую смертоносную армию. Нагайну, почти без чувств, омыли и положили на белые простыни. На огромной кровати в богатой комнате, в доме на живописной окраине Гесперида. Её волосы заботливо расчесали и разложили по плечам, а нагое тело блестело от эфирных масел. Комната благоухала, и свечи отбрасывали на стены красивые тени. Полог, накрывший кровать, скрывал её от посторонних глаз. Она лежала, словно уже умерла. В её голове не было ничего, кроме удаляющегося Тома, а тело помнило только липкие шлепки и грубые касания жирной грубой руки, которая так по-хозяйски шерстила под её платьем. Её соски горели от постоянных чужих прикосновений, на бёдрах ныли багровые синяки от того, с какой силой он сжимал её в предвкушении прямо под столом.       Когда в комнату ввалилось тучное пьяное тело, Нагайна вжалась в кровать и натянула на себя простыню. Фома руками раздвинул шторы, путаясь в них, словно муха, и упал на кровать. Его глаза скользнули по изгибам молодой жены, и противная скользкая слюна пролилась из уголка рта. Он потянулся к ней за поцелуем, но Нагайна отползла к спинке кровати и натянула простыню ещё выше. — Глупая мышка, совсем скоро ты будешь визжать от восторга, когда я проткну все твои маленькие дырки, — сказал он, заикаясь. Он встал на колени и попытался развязать шнурок на штанах. Его руки путались, но он справился и вывалил наружу грязный, волосатый и потный огрызок. За секунду до его первого прикосновения взгляд Нагайны скользнул к окну.       На мраморном чёрном подоконнике лежал один единственный белый цветок Асфоделя. «Ты только моя» — пронеслось у неё в голове. Внутри её тела она снова почувствовала родную пружину. И голову заполнило тихое море спокойствия. Взгляд стал похож на взгляд хищника, который играет со своей жертвой. Роли на этой кровати поменялись. Фома это тоже почувствовал. Поглаживая себя, он с интересом смотрел на то, как девушка перед ним плавно раздвинула ноги и медленно опустила простыню, оголяя свою грудь. Голова её слегка наклонилась вбок, и глаза сверкнули ядовитой зеленью.       И в эту же секунду комнату наполнило знакомое шипение. Из всех щелей, из-под кровати, из окон, с потолка к ним, извиваясь, ползли змеи. Большие и маленькие, светлые и тёмные, они ласково скользили по телу Нагайны, а потом резко кидались на Фому, кусая его, обвивая кольцами. Его хрипы и стоны отскакивали от стен, он сбрасывал с себя змей, но они с новой силой кидались на него и впивались своими зубами в его руки, ноги, шею, глаза. Нагайна неспешно встала с кровати, поглаживая чешую самой большой змеи. Её зелёные глаза заполнились ядом, пружина внутри треснула, и ничего больше не держало её в напряжении. Она обошла кровать и медленно заглянула в глаза ещё живому, дергающемуся и сопротивляющемуся Фоме. Тот брыкался, рот застыл в безмолвном крике, пока самая большая змея не обвила его жирную шею и не сжала её в своих кольцах. Лицо его раздулось, покраснело, а потом приобрело фиолетовый оттенок. Нагайна с наслаждением и упоением смотрела, как кольца змеи выдавливают из него жизнь, внимательно изучая каждую дергающуюся мышцу на его лице. Рука её мягко поправила растрепавшиеся волосы Фомы. И этот жест словно вытащил весь ужас из него наружу. Она казалась такой жуткой, словно сама смерть стояла напротив. Она стояла так, пока ноги его не дернулись в последний раз. А затем развернулась.       Том сидел на том самом подоконнике, небрежно навалившись на косяк, и наблюдал. Он протянул ей руку, и она шагнула в его объятия. И мир снова исчез и растворился в их поцелуе. Не отрываясь от её губ, он обнял Нагайну, приподнял и посадил на себя. Её пальцы скользили по его скулам. Хищные ядовитые глаза исследовали каждый сантиметр его лица. Том смотрел в эти глаза своими багровыми болотами. В них обоих полыхал гнев и желание единения. Резкая пощёчина обожгла его щеку, и лицо его от неожиданности дернулось в сторону. «Ты отдал меня ему», — пронеслось шипение в его голове. Том повернулся, его ладонь скользнула по шее Нагайны, по её волосам. Он чуть сжал их и дернул вниз так, что её голова чуть приподнялась. Он с такой же внимательностью рассматривал появившийся у неё оскал, скользнул языком по её шее, мочке уха, отводя голову чуть в сторону. «Я не способен отдать тебя кому бы то ни было. Ты моя». Его губы накрыли её рот снова, и Нагайна почувствовала, как внутри что-то вырвалось на свободу. Что-то важное, нужное для них обоих. Её тело жаждало его прикосновений, словно оно иссохнется и рассыплется песком, словно ветер развеет её прах, если губы его оторвутся от её груди. Она гладила его плечи, запускала руки в его волосы, и тело не слушалось и выгибалось под его губами. Её рассекали молнии, пока язык его очерчивал круги возле её сосков, а пальцы нежно гладили позвоночник. Его вторая рука проникла под её ягодицы и одним твёрдым захватом приподняла и посадила ближе. Прямо на его. Всё, чего ей не хватало в этом мире, тут же заполнилось им внутри. Как ключ, подходивший к замку, Том был создан для её нутра физически и духовно. Том рычал и стонал как дикий зверь, задыхаясь, пока она подпрыгивала на нём, совершенно не контролируя свои желания. Они оба задыхались. Им обоим было недостаточно. Недостаточно близко. Ощущение прорастало под кожей, они горели и соединялись телами, душами и сердцами до того самого момента, как вся вселенная вокруг них не взорвалась миллиардами новых звёзд. Они прижимались лбами друг к другу и тяжело дышали. Том сдернул шёлковую занавеску с окна и укутал её обнажённое тело. Спустя тысячелетие в объятиях друг друга они посмотрели на кровавое месиво, оставленное змеями в кровати, и вышли через окно из комнаты.       По остывающему и пузырящемуся от яда телу Фомы лениво уползали змеи, скрываясь в щелях пола.