Странник Бретонский

      День прощания с Овернью приближался. Катрин, немного смущаясь, попросила Арно остричь её чудесные густые золотые локоны. Она могла сама провести эту простую процедуру, но искала любую возможность побыть наедине с Арно. Арно усмехнулся, сказав, что до этого стриг только овец. На что Катрин в тон ему ответила, что доверяет его опытным рукам своё золотое руно. Произнеся эту фразу, Катрин сняла золотые шпильки, украшенные изумрудами, удерживающие сверкающий поток, спорящий яркостью с солнечными лучами. Катрин сидела на стуле из золотистого дуба, доверив свою голову его рукам. Арно накинул ткань на округлые плечи Катрин и принялся работать ножницами. Катрин наслаждалась его нежными прикосновениями, удивляясь, что руки юноши оказались привычны к такой работе. Через некоторое время пол замка Монсальви устлали золотые пряди, похожие на пышные колосья, скошенные серпом проворного жнеца. Голова Катрин была непривычно лёгкой, а Арно тем временем придирчиво осматривал результат своей работы. Катрин, мучимая любопытством, разглядывала своё отражение в оловянном зеркальце. Девушка осталась весьма довольна увиденным. Золотые кудри свободно вились вокруг ангельски красивого личика Катрин и ниспадали до плеч. Она была похожа на юного пажа, который только поступил на службу к брату графа де Монсальви. Катрин отложила зеркало и чарующей улыбнулась юноше. — Ах, Арно, ты сотворил настоящее чудо. Никогда я ещё не чувствовала себя такой лёгкой, окрылённой, прекрасной. Теперь мне осталось только приобрести костюм для верховой езды, шляпу и сапожки. — Не забывай о лошадях, — ответил Арно, забавляясь детским восторгом волшебницы. Неужели это та колдунья, к которой он шёл, минуя столько препятствий. Сейчас Катрин напоминала расшалившегося монастырского послушника, ускользнувшего от вечного надзора. — Ты умеешь держаться в седле? — Я обучилась этому за время своих странствий. Я предпочитаю арабских скакунов. — Тогда ты можешь выбрать лошадь в нашей конюшне. А что касается головного убора, то я могу тебе предложить серую войлочную шляпу или берет из голубого бархата. — Подозреваю, что берет принадлежит Мишелю. Нет, подобные излишества мне ни к чему. Я выбираю шляпу. Плащ у меня уже есть. Как-то в лесах Оверни я встретила зловредного оборотня, который решил мною пообедать. Так я стала обладательницей серого бархатного плаща, подбитого волчьим мехом. Будет прекрасно получить шляпу в тон к плащу. — Тогда мы сегодня же снимем мерки, — решил Арно. Так Катрин стала обладательницей костюма из серебристой замши и чёрных кожаных сапог. Она же в свою очередь сшила для Арно перчатки из чёрного шёлка, расшитые золотой нитью и жемчугом. Катрин пыталась изобразить розы, но отказалась от этой затеи, решив, что её мастерства недостаточно для подобной идеи. В итоге узоры на перчатках Арно походили на некие мифические растения, которых не бывает в природе. Арно же пришёл в восторг от подарка, чего, увы, нельзя было сказать о его матушке. Своим опытным глазом Изабелла де Монсальви отметила не всегда ровные стежки, причудливый узор и дорогую ткань. Графиня едко сказала, обращаясь к Арно: — Жалко прекрасной ткани, испорченной столь посредственным мастером. Впрочем, вы, милочка, кажется говорили, что ваш дядя суконщик? Это он вас научил так прекрасно разбираться в тканях? — Да, — беспечно ответила Катрин, сделавшая вид, что не обратила внимания на насмешку матери Арно, — дядя Матье весьма состоятельный торговец тканями. У него есть даже собственный виноградник. Я бы хотела пригласить вас всех на праздник, посвящённый сбору винограда. А что касается тканей, то в лавке дяди Матье есть мерцающий атлас, китайский шёлк, парча, достойная королевы, узорчатый шёлковый дамаст, тонкая, как паутинка, кисея, индийский муслин, блестящий бархат. — Жалко, что вы не преуспели в рукоделии, так же как в лекарском искусстве. — Ну никому не дано быть совершенной во всём, — обезоруживающе улыбнулась Катрин, — моя дражайшая Сара варит восхитительное мыло. У неё самый настоящий талант парфюмера. Абу-Аль-Хаир поразил меня своей учёностью, вы прекрасно ведёте хозяйство, но ваше гостеприимство и манера общаться с людьми оставляют желать лучшего. А ваши сыновья весьма одарённые юноши. Хотя Мишель несколько самоуверен. Но мы с Сарой сумеем исправить пробелы в его воспитании. А вот Жиль стремится быть первым во всём, это нередко ему удаётся. У каждого свои недостатки и достоинства. — А как же насчёт недостатков и достоинств моего младшего сына? — спросила Изабелла, уязвлённая тем, что эта девица обвинила её в плохих манерах. — Арно обладает не такими изысканными манерами, как Мишель, но из него получился прекрасный воин, справедливый сеньор, замечательный брат и сын. К несчастью, не все матери умеют любить своих детей одинаково. Бывают, что даже овцы, коровы и свиньи отдают предпочтение одному своему детёнышу перед другими. Что уж говорить о людях, которые зачастую слепы, как кроты. — Увы, к моему прискорбию, вы полностью правы, — согласилась Изабелла, — мой младший сын абсолютно слеп, поскольку в первый раз в жизни поддаётся зову плоти. Но его сердце при этом молчит, как выловленная форель. В оправдание Арно я могу сказать только одно. Мой младший сын готовился к духовной карьере, а потом посвятил себя уходу за больным братом. Он не знаком с мирскими соблазнами, вот и поддался чарам первой встречной красотки. Ему ещё не случалось поваляться на сеновале с безотказной служанкой или податливой пастушкой. Но даже несчастная Манон не была настолько глупа, чтобы возмечтать о браке с дворянином. Куда козу привязали, там ей и траву щипать. Но мне горько осознавать, что Серебряный ястреб попался в золотые силки прекрасной простолюдинки. Катрин вонзила ногти в нежную кожу своих ладоней. Прямые и завуалированные оскорбления Изабеллы были подобны метким выпадам опытного дуэлянта. Последняя фраза оказалась самой обидной. Изабелла намекала и на отрезанные волосы Катрин, и на её низкое происхождение, а заодно подчёркивала, что Арно де Монсальви, чьим фамильным гербом был серебряный ястреб, не снизойдёт до племянницы суконщика. Былая обида из-за предательства Этьена вспыхнула в душе Катрин, но она продолжала безмятежно улыбаться, хотя её глаза стали чёрными и мрачными, как беззвёздная ночь. Она изо всех сил сдерживала себя, понимая, что словами ничего не докажешь. К счастью, Абу-Аль-Хаир решил разрядить обстановку. — До чего вы женщины, суетные и забавные создания! — с деланной непринуждённостью проговорил лекарь. — Только вы можете начать свару из-за какой-то тряпки. Как говорил Абу-Аль-Фарадж: «Я часто раскаиваюсь в том, что говорил, но редко сожалею о том, что молчал». — Тряпки? — переспросила изумлённая графиня де Монсальви. — Вот, матушка, вы уже не помните, из-за чего начался ваш спор, — примирительно заметил Мишель. Изабелла наконец-то взяла себя в руки. О, она помнила прекрасно из-за чего всё началось. Дело было не в дурацких тряпках. Перчатки послужили банальным поводом. Недовольство, как похлёбка. Всего одной капли достаточно, чтобы нарушить равновесие в котелке. Неделю назад графиня де Монсальви случайно увидела, как её сын целует кончики тоненьких пальчиков Катрин. А после она наблюдала и вовсе возмутительную картину. Эта девица и Арно слили свои уста в страстном поцелуе, довольно долго не размыкая объятий. После этого разгневанная Изабелла, не отдавая себе в этом отчёта, искала только повода обрушить свой гнев на стриженую голову Катрин. Она пыталась поговорить с Арно, но сын сказал, что он сам в состоянии разобраться со своей жизнью и проблемами. Арно заклинанал мать оставить в покое его и Катрин. Абу-Аль-Хаир в этот вечер вознамерился сыграть роль миротворца. Во время ужина, состоящего из ракового супа, говядины, тушённной в молоке и щедро приправленной зеленью, сливового варенья и курицы с яблоками, лекарь принялся расхваливать мастерство замкового повара, попутно вспоминая, что в его родной земле основным блюдом является мясо со специями, но здесь он привык к вкусному хлебу, поскольку французы выращивают превосходную рожь, пшеницу и гречиху. Зато французские сладости явно уступают восточным. Катрин согласно кивнула. Абу-Аль-Хаир как-то угостил её щербетом и халвой собственного приготовления. Мавританский лекарь не признавал кексы, конфеты и печенья, которые готовили во Франции, зато отдавал должное вареньям и засахаренным фруктам. С кулинарии тема разговора плавно переместилась на трубадуров и куртуазную любовь. До недавнего времени молодой врачеватель полагал, что менестрели воспевали запретную любовь, но оказалось, что для большинства из них не имело значения замужем ли их дама или нет. Некоторые трубадуры были женаты на предмете своих грёз, но это не охлаждало их пыл. Дальше Абу-Аль-Хаир поведал курьёзные истории, которым сам был свидетелем. Закончил он свою речь фразой Хафиза, которую графиня де Монсальви постаралась принять к сведению: «Чтобы не выказать слабости и не изведать жёсткости, не давай пустых обещаний и не произноси злых слов». В этот вечер Жиль откровенно скучал. Он не замечал красоты Катрин, а домашние дрязги находил самым скучным и банальным явлением. В своих мечтах Жиль уже был на пути в Бургундию, а затем можно наведаться и в родную Бретань. Судя по слухам, скоро там будет весело. Веселье для Жиля заключалось только в волшебстве и сражениях, а мирная жизнь с её заботами, радостями и выяснениями отношений представлялась ему невыразимо скучной. Следующий день был посвящён сборам, а Жиль, сидя рядом с Мишелем, рассказывал ему о родном полуострове, который по форме напоминает голову дракона. Мишель, имеющий способность к языкам, стал обучаться бретонскому наречию. Долгое время Бретонское герцогство служило яблоком раздора между Блуа и Монфорами. В данный момент бретонским герцогом был Жан Пятый, но набеги Пентьевров во главе, которых стояла свирепая Маргарита де Клиссон, дочь коннетабля Франции и вдова Жана де Блуа, графа де Пентьевра. Главной целью в жизни этой неузарядной женщины было сделать своего сына Оливье властелином Бретани. Но пока мечты этой женщины оставались бесплодными из-за недостатка ресурсов. Пока Пентьевры довольствовались набегами и разорением бретонских земель. Жиль с возмущением рассказал Мишелю, что герцог Жан Пятый ведёт секретные переговоры с англичанами. — Это можно понять, — заявил мудрый Абу-Аль-Хаир, — ваш герцог очутился между молотом и наковальней. С одной стороны — французский король, с другой — англичанин, который вознамерился покорить Францию. Да и разбойника, который вознамерился примерить на свою голову бретонскую корону, не надо сбрасывать со счетов. О небо, ты души не чаешь в подлецах! Дворцы, и мельницы, и бани — в их руках; А честный просит в долг кусок лепёшки чёрствой, О небо, на тебя я плюнул бы в сердцах! . — Какая красивая и точная фраза, — воскликнула Катрин, которая до этого момента молча прислушивалась к разговору. — Это Омар Хайям — один из самых выдающихся мыслителей, философов, поэтов, — с гордостью произнёс Абу-Аль-Хаир, — после рассказа этого юноши мне захотелось побывать в Бретани. Чувствую, что там не менее весело, чем в других ваших землях. Непонятно, почему Жиль сбежал оттуда. Как известно, от добра добра не ищут. — Я слышал, что дофин Карл обещал бретонскую корону Оливье Пентьевру, — сказал Жиль. — Ваш дофин, несмотря на юность, представляется мне подающим надежды интриганом, — усмехнулся лекарь, — ему выгодны междоусобицы в вашем герцогстве. Позже Жиль повёл речь о Нормандии, заметив, что Мишелю нужно посетить храм своего небесного покровителя, находящийся на горе Мон-Сен-Мишель в Нормандии. Барнабе и Абу-Аль-Хаир усмехнулись, поняв, что Жиль оказался в своей стихии, найдя в Мишеля благодарного слушателя. — Раньше там находилось святилище друидов, которые раньше обитали в Бретани и Нормандии. Сей остров раньше носил название «Могильная гора». Я читал сочинение Иакова Ворагинского «Золотая легенда». Там рассказывается, что Святой Михаил дал епископу Оберу задание построить храм. Но сей прелат оказался не очень сообразительным, и понял свою задачу с третьего раза, когда разгневанный архангел постучал перстом по его голове. В 708 году было построено сиё аббатство. Нигде нет таких сильнейших приливов и отливов, а зыбучие пески стали могилой многих неосторожных людей. И тем не менее аббатство на горе Мон-Томб может называться одним из чудес света, как и гора Пюи-де-Дом. Прилив мчится со скоростью доброго скакуна, а ещё там живут тюлени. Стоит взглянуть и на риф сотовых червей, создавшим свои жилища из золотого песка и белых, как слоновая кость ракушек. — Решено, — заявила Катрин, — после Бургундии мы просто обязаны посетить Нормандию, а после ты, Жиль, вернёшься к своему дедушке. — Это я всегда успею сделать. Он, наверное, волнуется. — Ещё бы. И всё же хорошо, что ты не стал рассказывать про Мон-Сен-Мишель при моей прабабушке. А то она пожелала бы перенести тюленей и рифы в Овернь. Прабабушка Катрин, впрочем, оказалась довольной новым жилищем. Пруд казался ей намного живописнее и просторнее горного потока. Она нежилась в камышах, вылавливала раков из их нор ради забавы, а позже отпускала их обратно, но главным предметом её восторга оказались водяные лилии, болотные ирисы, растущие рядом с водой, ивы и осока. Привлёк её внимание и запущенный сад, за которым водяница решила ухаживать. Леони искренне возмущалась нерадивой Бертой, которая привела в такое запустение некогда великолепный сад. Катрин пошла навстречу желанию прабабушки и посадила несколько розовых кустов. Девушка грустно подумала о том, что ещё долго она не вернётся в Овернь, в которой обрела покой после всех странствий. Свою жизнь Катрин могла сравнить с мощным приливом, о котором с таким восторгом говорил Жиль. А пребывание в Оверни было подобно тихой заводи или тому пруду, который стал домом для её родственников и Луи. Но Луи был из тех созданий, что пускают свои корни в родной почве, а Катрин была похожа на семечко, которое ветер странствий несёт по всему свету. Она побывала во многих странах, бежала из мятежного Парижа, а теперь покидала Овернь, чтобы вернуться в Бургундию на короткое время. А куда дальше приведёт её судьба? В Бретань, населённую древними духами? В Нормандию, где когда-то хозяйничали викинги, бывшие предками английских королей? Пятьсот лет назад эти язычники были настоящим бичом франкских земель. «Боже, храни нас от ярости норманнов», — как заклинание повторяли мирные жители. Теперь англичанам будет в пору воскликнуть: «Боже храни нас от ярости Катрин и её возлюбленного, Серебряного ястреба». История повторяется. Раньше викинги опустошали Францию, теперь их место заняли англичане. Но Катрин скоро совершит последний акт своей мести. Её последнее жертвоприношение освободит её и Лоизу. И тогда она закроет историю своего мщения. Она простила Этьена и своих соперниц. Теперь ей остаётся только принести в жертву герцога Бургундии, Жана Бесстрашного. Филипп де Орильяк вначале ужаснулся, но после предложил свой план. По его мнению, лучше было заручиться поддержкой дофина, у которого герцог Бургундии давно был костью в горле. Но в прекрасное летнее утро Катрин не хотелось думать о мести. Если бы не договор с Дьяволом, то она бы предоставила правителя Бургундии своей судьбе. Но теперь Катрин прощалась с Овернью, похожей на золотой прекрасный мираж в лучах рассветного солнца. Путники бросили последний взгляд на стены замка Монсальви, утопающего в зелени. Внезапно небо потемнело. Собиралась гроза, бывшая родной стихией Катрин. Небо, словно раскололось на две части. Позади оно было лазурно-голубым, а впереди, сумрачным, как душа грешника. Катрин вздрогнула от страшного предчувствия. Ей казалось, что она оставляет позади безмятежную жизнь и начинает новую — полную горестей, тревог и неизвестности. Но рядом был Арно, а значит, грядущее будет наполнено любовью, нежностью и поддержкой. — До свидания, Овернь, — порывисто воскликнула Катрин, — я не прощаюсь с тобой. Когда-нибудь мы вновь свидимся. Мишель наслаждался свободой, Арно любовался Катрин, которая казалась ему воплощением могучей стихии, языческой богиней, готовой всё сокрушить на своём пути. Жиль предвкушал новые приключения и чудеса, Барнабе по привычке ворчал, Абу-Аль-Хаир сыпал цитатами восточных философов, которые умело подбирал к любому случаю жизни. Сара с грустью вспоминала своё житьё в Оверни, а вот Филипп де Орильяк был счастлив покинуть свой замок и отправиться странствовать по свету. И только Изабелла Монсальви, оставшись в одиночестве, опустилась на колени в своей молельне и принялась молиться о благополучии Мишеля и прозрении Арно.