Странник Бретонский

      Хрупкие руки Катрин сотворили очередное чудо. Жиль был здоров, готов тронуться в путь, хотя былое воодушевление и веселье развеялось как дым от минувшего пожарища. Только остывшие угольки и остались. Тут Жиль одёрнул себя. Не нужно думать о пожарах, паводках, бурях и прочих бедствиях. Так и несчастье можно напророчить. Их дружной, но такой невезучей компании для полного счастья только пожара не доставало. Хотя это уже было по дороге к Катрин. Но тогда Жиль спасся сам и выручил всю компанию. В то время он был самонадеян, упрям, высокомерен и не желал слушать поучений ворчливого, подозрительного и вечно всем недовольного Барнабе. Что взять со старика! Но сейчас сам Жиль стал суеверным, как старуха на пороге смерти и осторожным, как поселянка, несущая от колодца полный кувшин с водой. Путь до родной хижины предстоит неблизкий и нелёгкий. Только одна оплошка — и все труды пойдут насмарку. Жиль усмехнулся, может праща несчастного браконьера поставила его мозги на место, может нежные руки Катрин охладили горячую баронскую голову, а может просто Жиль начал понимать то, что он и так изрядно набедокурил за время своих странствий. Подросток порывисто вскочил с постели, упал на колени и принялся молиться Святому Николаю, бывшему покровителем странников. Потом он вознёс молитвы основателям и покровителям Бретани: Святому Самсону Дольскому, Святому Бриаку, Святому Тудвалу, Святому Мало, Святому Павлу Аврелиану, Святому Корентину из Кемпера и Святому Патерну Уэльскому. Абу-Аль-Хаир с удивлением наблюдал за религиозным пылом и неподдельным рвением юноши, граничащим с экстазом. Жиль де Лаваль всю свою жизнь бросался из крайности в крайность. Он не признавал полумер, сгорал дотла и снова возрождался, готовый грешить и каяться. Его набожность странным образом сочеталась с желанием выйти за рамки, совершить сделку с Дьяволом, заниматься недозволенными науками. В ком-нибудь другом подобное могло показаться лицемерием. Но Жиль истово верил в Бога, что не мешало ему на протяжении своей жизни дружить с дочерью Дьявола, заниматься алхимией, некромантией, магией и астрологией. Когда Абу-Аль-Хаир поближе познакомился с жителями Бретани, то понял, что подобная черта была присуща не только Жилю. Потомки кельтов, впитавшие с материнским молоком суеверия, магию друидов, существенно отличались от жителей иных французских провинций. Жиль достаточно быстро овладел собой. Благодаря своевременной медицинской помощи, он был готов спуститься к ужину. От былой тошноты, головокружения и слабости осталось только воспоминание. Сейчас к Жилю вернулся его обычный аппетит, и он готов был слопать целого поросёнка. Арно казался непривычно хмурым и протянул своим товарищам по несчастью коричневые травинки. — По словам Сары, эта трава станет универсальным противоядием на всю жизнь, — заметил рыцарь. — Неужели, ты полагаешь, что нас могут отравить? — изумился Мишель. — Какая выгода от нашей смерти графу де Пардильяку? — Никакой, — согласился Арно, — но не все могут контролировать свои слова и поступки, — тут виконт де Монсальви выразительно посмотрел на Жиля. На лбу паренька была повязка, надетая для маскировки. В противном случае людям показалось бы подозрительным исчезновение шишки на голове подростка. В то время обвинение в колдовстве можно было заработать проще простого. Катрин опасность не грозила, а вот Абу-Аль-Хаир мог бы поплатиться жизнью за малейшее подозрение, которое могло возникнуть у обитателей замка. И без того челядинцы графа с осуждением поглядывали на необычного лекаря. — Так в чём же дело? — воскликнула Катрин, теряя терпение. — Я говорил с этим недоумком, с этим глупым сосунком, с этим ходячим недоразумением. — С графским сыном? — догадался проницательный Абу-Аль-Хаир. — С кем же ещё, — усмехнулся Арно. — Слуги в этом доме молчаливы, как статуи. Граф пока ещё не снизошёл до беседы со мной. А вот виконт де Пардильяк принялся мне жаловаться на жизнь и в особенности на мачеху. Он сравнил её со всеми распутницами прошлого. Особенно меня повеселило сравнение с Сапфо, которая прославилась поэтическим даром, но никак не распутством. А ещё он сказал, что у Сапфо были фиалковые глаза как у моего оруженосца. — Да ну? — усмехнулась Катрин. — Откуда он это взял. — Наверное, память его подвела, — в тон ей ответил Арно, — древнегреческий поэт Алкей в своём стихотворении называл Сапфо фиалкокудрой. При этих словах Катрин беззаботно рассмеялась, а Абу-Аль-Хаир не мог не процитировать своего любимого Омара Хайяма. — Не порыбачил ты, но хвалишь свой улов! Не блещешь знанием, но говорун каков!.. Наставник истины добиться хочет сути, А не звучания запомнившихся слов. — Не стыдно чего-то не знать, — разумно заметил Мишель, — стыдно бахвалиться несуществующими знаниями. Арно от неожиданности открыл рот. Сейчас Серебряный ястреб напоминал серебристую форель, выброшенную на берег и судорожно хватающую воздух ртом. Обычно Мишель старался превосходить всех окружающих, словно поставив цель стать первым во всём. Жиль тоже стремился к лидерству и совершенству. И вот Мишель впервые признал, что человек не может быть совершенным во всём. Именно эту фразу сказала Катрин, когда Изабелла де Монсальви попыталась уязвить девушку, намекнув, что её вышивка далека от идеала. Катрин не обладала усидчивостью, зато имела много других разнообразных талантов, частично обоснованных её инфернальным происхождением. Похоже, что эта поездка заставила признать таких разных друзей свои заблуждения и частично отринуть гордыню. Жиль уже не так сильно напоминал того задиристого подростка, похожего на боевого петушка. Катрин поняла, что была жестока и несправедлива по отношению к соперницам. Осознала она и то, что было неправильно презирать весь род человеческий за поступки некоторых людей. Многие люди, полагающие, что знают жизнь, как свои пять пальцев, не намного мудрее лягушки, считающей, что весь мир похож на зелёную топь, в которой она обитает. Даже Абу-Аль-Хаир понял, что он далеко не так мудр, как ему представлялось до встречи с Катрин. — Как говорил Сенека, — продолжил Мишель, глядя на изрядно скандализированного Арно, — «Век живи — век учись тому, как следует жить». Я никогда не понимал высказывания Сократа: «Я знаю только то, что ничего не знаю». Но теперь я признаю правоту философа. — Всё это очень хорошо, — улыбнулась Катрин, — но научным диспутам мы можем предаться значительно позже. Лучше не гневить хозяина, который и без того весьма суров. Умоляю тебя, Жиль, только без глупостей. Когда мы покинем этот гостеприимный замок, можешь хоть петухом кричать, хоть на руках ходить, хоть в костёр кидаться. Когда мы одни, никакого вреда от этого не будет. Жиль понуро кивнул, соглашаясь с выводами Катрин. Но в этот раз отличился Арно. Яблоком раздора выступила пресловутая поэма «Роман о Розе». Когда гости спустились к ужину, то хозяин их предупредил, что в их доме заведены особые порядки, которых придерживаются все домочадцы, слуги и даже случайные гости. Одним из правил, которое неукоснительно соблюдали домашние графа, был запрет начинать трапезу без графини и виконта. Тьерри уныло кивнул головой, подтверждая сказанное. Он ещё до ужина отдал дань боннскому вину, и сейчас у молодого человека разыгрался волчий аппетит. Жиль тоже испытывал танталовы муки, пожирая глазами пирог с утятиной, гусиную печёнку, тушёную в меду с шафраном, пышные пончики, каплунов, осетров, угрей и миног. В графине из венецианского зелёного стекла переливалось изысканное розовое вино. Наконец-то графиня спустилась к ужину, и все присутствовавшие облегчённо вздохнули. Даже при дворе французского короля Мишель не видел таких блистательных и уверенных дам. Молодая женщина обладала величественной осанкой, двигалась же она медленно, напоминая грацией прекрасного лебедя. На какой-то момент Катрин в удивлении вскочила со своего места. Ей показалось, что перед ней стоит Лоиза, каким-то чудом воскресшая и ставшая знатной дамой. Полумрак усиливал сходство этих двух дам. То ли рачительный граф экономил на свечах, то ли так было задумано, чтобы обставить появление юной флорентийки с помпой и таинственностью, но графиня казалась неземным созданием, почтившим своим присутствием старинный замок. Сходство с Лоизой усиливала точёная белая шея, длинная и хрупкая, как стебель цветка. Тонкий стан, чьё совершенство только подчёркивал генуэзский бархат тёмно-вишнёвого цвета, расшитый золотыми нитями, усиливал сходство двух женщин. В этот момент слуги зажгли свечи и внесли факелы, чтобы осветить сцену, достойную кисти незаурядного живописца. Катрин нервно сглотнула. Беатриса де Пардильяк, очевидно, презирала веяния французской моды. Она не стала сбривать волосы со лба и брови. Её брови и ресницы были умело подкрашены китайской тушью, на скулы были нанесены румяна, а излишне пухлые губы были накрашены кармином. Понятно теперь, почему графиня заставила их ждать. Она хотела встретить гостей в полном блеске своей красоты и очарования. Густые пепельно-золотистые волосы прелестницы были спрятаны под золотую сеточку, усеянную жемчугом. Сетка была того же цвета, что и волосы красавицы, и это выглядело весьма завораживающе. Эннен только бы испортил внешность юной кокетки, а сетка подчеркнула великолепие белокурых волос и своеобразную прелесть лица. Черты графини не отличались правильностью, но имели живое и насмешливое выражение. Короткий прямой носик, слишком большой и сочный рот, похожий на спелый плод, маленький квадратный подбородок. Теперь Катрин понимала, что сходство с Лоизой было весьма отдалённым и разозлилась на хозяйку дома. На какой-то момент чародейка поверила в невозможное. А вот огромные, обманчиво невинные голубые глаза и белая, как жемчуг кожа могли бы принадлежать Лоизе, но это сходство только возмутило Катрин. На красивой груди Беатрисы сияло жемчужное ожерелье в виде гирлянды из листьев. Несмотря на своё разочарование, Катрин отметила прекрасную работу мастера. Дочь ювелира и племянница суконщика разбиралась в нарядах и драгоценностях, как никто другой. Бархат и жемчуг служили достойной оправой для бриллианта или футляром для редкой драгоценности. Взоры остальных присутствующих были устремлены на восхитительную хозяйку дома с различным выражением. Абу-Аль-Хаир нашёл Беатрису несколько бесцветной, пресной и слишком хрупковатой. По его мнению самыми красивыми женщинами были в меру стройные брюнетки, чьи груди напоминают спелые плоды, а глаза похожи на дивные ночные грёзы. А вот рот графини, которые местные красавицы признавали неизящным и вульгарным, вызвал восхищение мавританского лекаря. Понравилась ему и плавная походка молодой женщины. Но в целом целитель был разочарован. Мишель, напротив, на какой-то момент потерял дар речи и, забыв о грядущем гневе жестокого хозяина, созерцал пленительную блондинку с неподдельным восторгом. Графиня де Пардильяк послала красивому гостю самую нежную улыбку, заставившую сердце влюбчивого Мишеля забиться в убыстрённом темпе. Как бы ни мимолётны были эти знаки расположения, но Тьерри приметил всё и злорадно хмыкнул. Он смотрел на мачеху с плохо скрываемой злобой. Жиль же обратил на новоприбывшую не больше внимания, чем язычник — на христианскую святыню. Пожалуй, он испытал радость от того, что можно было подкрепиться. Арно тоже не воздал должное красоте графини. У него была Катрин, казавшаяся воплощением идеальной возлюбленной, сошедшей со страниц рыцарских романов, которыми младший Монсальви зачитывался с раннего возраста. Жоффруа де Пардильяк не читал этих романов, которые именовал высокопарными бреднями. Собственно говоря, он за всю жизнь так не обучился грамоте. Он принадлежал к весьма распространённому типу невежественных и жестоких рубак, которые превосходно управлялись с мечом, копьём и арбалетом, но не держали в руках перо, бумагу и манускрипты. Многие наши современники полагают, что все рыцари были такими. Но обобщение и стереотипы — весьма вредные вещи. В те времена многие дворы были средоточием культуры, литературы и науки. Карл Орлеанский был не только храбрым воином, но и великим поэтом. Можно сказать, что по его стопам пошёл и Жиль де Рэ. Жиль умел сочинять стихи, играть на музыкальных инструментах и вести беседу с дамами. При этом Жиль превосходно фехтовал, ездил верхом, метко стрелял. Большинство юношей благородного происхождения были пажами, а затем оруженосцами. Сия чаша миновала Жиля, Арно и Тьерри. Хотя причины были самыми разными. Арно ухаживал за больным братом, что не помешало ему сражаться при Азенкуре. Жан де Краон предпочитал держать Жиля при себе. Тьерри же вначале пытался стать пажом, но он был ершистым парнем и обладал весьма скверным характером. А рыцари ждут от пажей и оруженосцев безоговорочного повиновения. В книжной премудрости Тьерри особо не преуспел, но для своего безграмотного отца, за которого даже послания писал священник, юноша выглядел светочем знаний. Но Беатриса сумела открыть глаза супругу на его претенциозного отпрыска. Арно был весьма образованным человеком для своего времени, но он с лёгкостью нашёл общий язык со своими братьями по оружию, Этьеном де Виньолем и Жаном Ксантраем. О, это были настоящие вояки, думающие только о сражениях. Но и у них были свои слабости и предпочтения. Этьен де Виньоль был гасконцем, но ему была совершенно не свойственна хитрость, приписываемая его землякам. Он был храбр до безрассудства, прямодушен, слишком вспыльчив, за что и получил своё прозвище Ла Гир, что означало Гнев. Он был старше Арно на десять лет. Этот храбрый воин, грозный и безжалостный сеньор, однако, был настоящим щёголем и имел нешуточную слабость к нарядам, фасоны, которых иногда изобретал сам. Пресловутый плащ с бубенчиками наделал много шума. В прошлом году Этьен отбил замок Куси у бургундцев, а в этом году потерял его из-за предательства служанки. Но о последней новости Арно ещё не знал. Зато известие о победе друга наполнило его сердце восторгом. Этьен продиктовал письмо к Арно своему капеллану. Помимо бахвальства своей победой гасконец выразил надежду, что вскоре Арно присоединится к армии дофина, ибо грешно такому славному рыцарю проводить время у постели брата. Как же был удивлён Этьен, когда Арно и выздоровевший Мишель сами нанесли ему визит. Радость товарища Арно была такой же бурной, как и гнев. Теперь Этьен выбрал себе новый девиз: «Не король я, не принц, не герцог я, не граф; я — сеньор де Куси». Этьен чуть не задушил Арно в своих медвежьих объятиях, пил до утра с Мишелем и хлопал по плечу Жиля. Арно пообещал, что отвезёт Жиля к его дедушке и присоединится к войскам дофина. Захмелевший Этьен развязно ответил, что мальчишку надо оставить при себе, а после сделать из него доброго вояку. Жиль же, хлебнув доброго бургундского вина клялся, что его время ещё наступит. Другой приятель Арно, по имени Жан Ксантрай, тоже был родом из Гаскони. Своим гигантским ростом, рыжей шевелюрой и безграмотностью он напоминал викинга. Жан был весёлым, беспечным и склонным к безрассудной жестокости. Кроме войны, бывшей его неистребимой страстью, Жан увлекался музыкой. Но это увлечение категорически не одобряло практически всё воинство. Дело в том, что Жан обладал голосом, напоминающим иерихонскую трубу, лужёной глоткой, здоровыми лёгкими, а вот слухом его, как и Арно, Бог обидел. Так по крайней мере, считали его товарищи по оружию. Истина открылась Арно совершенно случайно. Однажды он услышал, как Жан мурлычет себе под нос популярную песенку. Эта манера исполнения очень сильно отличалась от его обычного воя на все лады. Пусть Арно сам постоянно фальшивил, но он понял, что Жан попросту всех дурил. По словам Ксантрая, он хотел развеять всеобщую скуку и пошутить над грозными воинами. Арно промолчал. Он не сомневался, что за такое издевательство разгневанные рыцари могли попросту лишить жизни весёлого и хитрого гасконца. И за меньшее убивали. Сам Арно тоже весьма любил войну. Только во время кровопролитных сражений он забывался и переставал думать о своей семье. Жан же обладал феноменальной памятью. Стоило ему услышать один раз песню или стихотворение, как он почти без ошибок воспроизводил услышанное. Услышав от Арно, что Карл Великий тоже не умел читать, Ксантрай страшно возгордился. Сам он не планировал учиться чтению, счёту и письму, считая, что дворянину подобное баловство ни к чему. Сейчас Арно подумал, как всё-таки легко было с друзьями. Жан и Этьен были жестокими, прямыми, вспыхивали, как зажжённая свеча, но быстро отходили от гнева. Они не притворялись и не стремились казаться мудрее и значительнее, чем были на самом деле. Им это было попросту без надобности. Но Тьерри де Пардильяк был соткан из иной материи. Сей надменный, манерный и напыщенный кривляка искренне полагал себя выдающимся человеком. Умные и действительно образованные люди стремятся к накоплению новых знаний, не кичатся своим умом и не обладают ослиной самоуверенностью. Глядя на виконта де Пардильяка, Арно де Монсальви вспомнил изречение Цицерона: «Каждому человеку свойственно ошибаться, но только глупцу свойственно упорствовать в своей ошибке». Как же это было верно. Арно в который раз возблагодарил своего наставника, аббата Бернара, который открыл для него мудрость античных авторов. Мишель тоже преуспел во многих науках. Жиль рассказывал братьям Монсальви про своего наставника, мудрого аббата Жоржа де Буссака. Сей церковник был лиценциатом права и лучшим другом отца Жиля, Ги де Лаваля. Немалый вклад в образование Жиля внёс и анжерский викарий, Мишель де Фонтене. Жиль свободно писал и говорил на латыни, превосходно разбирался в истории и богословии, любил поэзию и литературу. Для старшего сына благородного семейства было два пути — придворная служба или карьера военного. Жиль, Мишель и Арно могли стать и тем и другим. В Пятнадцатом веке многие правители были образованными людьми, книгочеями и меценатами. Были среди них и те, кто имели талант к литературному поприщу. Образованные люди в Пятнадцатом веке не были большой редкостью. Но Тьерри де Орильяк не мог сыскать своего места в жизни. Он был недостаточно умён, образован и начитан, чтобы сделать карьеру придворного. Оружием виконт де Пардильяк владел недостаточно хорошо, чтобы стать прославленным воителем. Он был обидчив, вспыльчив и не обладал хитростью. Такие люди не приживаются при дворе властителей. В то же время военная дисциплина стала бы ужасным испытанием для изнеженного аристократа. «Многие люди, обладающие самыми поверхностными знаниями, при этом славятся категорической уверенностью в своей правоте», — размышлял Арно. Они напоминают ослов в своей убеждённости. С ослом в идеале лучше не спорить. Но на деле выходит иначе. Беатриса де Пардильяк мило извинилась за своё опоздание к ужину и выразила желание побеседовать с гостями. Постепенно настороженность исчезла, и беседа стала довольно непринуждённой. Беатриса рассказала о своей родине, Флоренции. Даже тон её нежного голоса выдавал тоску молодой женщины по цветущему краю. Живому воображению Арно, Жиля и Мишеля представились горы, холмы, долины и морское побережье Тосканы. Беатриса повела речь о городе банков, о хитром, осторожном и могущественном Джованни ди Биччи де Медичи, о пирате Бальтазаре Косса, который не так давно был Папой Римским. Жиль, утолив первый голод, слушал с большим интересом. Об Италии он знал довольно много, но всегда был рад расширить свой кругозор. Жиль усмехнулся про себя, вспомнив, как при первой встрече представился Арно и Барнабе Эгидием, из-за чего торговец мощами Святого Иакова сделал вывод о лжи Жиля. Ведь он, несмотря на смуглую кожу, тёмные глаза и волосы, не был похож на итальянца. Французы же во все времена настороженно относились к выходцам из Италии. — А как вы очутились здесь? — несколько бесцеремонно спросил Жиль, которого впечатлила история авантюриста, злодея, пирата, смещённого Римского Папы. Даже пират понял необходимость образования. Бальтазар Косса потратил свои деньги на учёбу в Болонском университете. А после он занял денег у Джованни ди Биччи де Медичи на кардинальскую шапку. Большинство банкиров подняло бывшего пирата на смех и совершенно зря. А вот Джованни не прогадал, оказав поддержку подобному человеку. Теперь свергнутый Папа жил во Флоренции и сохранил прекрасные отношения с Джованни ди Биччи де Медичи. Нынешний Римский Папа, Мартин Пятый предложил Джованни титул графа Монтеверде, но бывший банкир благоразумно отказался от этой чести, заявив, что предпочитает быть рядовым флорентийским гражданином. — Это очень долгая и весьма печальная история, — ушла от ответа Беатриса. — Можете не волноваться, — беспардонно усмехнулся Тьерри, — я и сам без понятия, как эта итальянка очутилась в Бурже. А ведь её соотечественницу Валентину Миланскую ненавидели все французы. — К вашему сведению, Тьерри, — отчеканила Беатриса холодным, как лезвие меча голосом, — Милан и Флоренция не находятся в дружественных отношениях. И не надо говорить за всех французов, если вы, конечно, не изловчились читать чужие мысли. Королева Изабо Баварская достойна порицания намного больше, чем Валентина Миланская. Если хотя бы мизерная часть слухов об этой женщине правдива, то мне остаётся только сочувствовать её детям. — Я могу подтвердить, что эти слухи верны, — заметил Мишель, — я служил год у герцога Жана Беррийского, а потом почти столько же времени провёл на службе у дофина Людовика Гиеньского, мир его праху. Мишель не подумал, что эти простые слова могут возбудить зависть в Тьерри. Он сам отдал бы десять лет своей жизни, чтобы оказаться на месте Мишеля. — А после смерти вашего сюзерена и дофина Франции никто не пожелал взять к себе на службу столь достойного рыцаря? — ядовито прошипел виконт де Орильяк. — Я был прикован к постели почти пять лет, — кротко ответил Мишель. — Что же произошло с вами? — участливо спросила Беатриса. — Я упал с лошади и оказался парализован. Долгое время я думал, что продлить наш род придётся моему младшему брату Арно, который готовился к карьере клирика. — Ваша история напоминает мне о короле Людовике Седьмом. Сей монарх готовился к церковной карьере, но его брат Филипп упал с лошади и скоропостижно скончался. Выбежавшая свинья изменила судьбу целого королевства. Однако, к вашей семье Бог оказался более расположен, чем к династии Капетингов. Только молю вас не обижаться на неделикатность моего пасынка. Увы, Тьерри не хотел вас обидеть или напомнить о печальных событиях. Просто он расстроен из-за ужасной гибели друга детства. Один из этих вилланов был лучшим другом виконта. Возможно, Тьерри стыдится в этом сознаться, потому он и не вступился за низкородного друга. Я сама знаю, как тяжело терять близких людей, — ненадолго обольстительная дама погрустнела, но тут же тряхнула головой и попросила служанку принести лютню, дабы она могла потешить гостей своим пением. Жоффруа не принимал участия в общей беседе. На мгновение в его глазах зажёгся огонёк интереса. Это произошло, когда Мишель упомянул о своей службе при дворе Жана Беррийского и Людовика Гиеньского. Граф недоверчиво покачал головой. Эти молокососы, что, его за полного идиота держат?! Парализованный встал на ноги! Как бы не так. Скорее всего, этот юный граф никто иной, как доверенное лицо нынешнего дофина Карла. И направляется этот искусный лгун и ловкач в Бретань, чтобы мутить там воду. Хотя ему-то что за дело до планов дофина. Хотя, может быть, этот царедворец сумеет замолвить словечко и пристроить Тьерри в штат дофина или какой-нибудь значимой особы. С каждым днём мальчишка делается всё более несносным. Служанка принесла овальную лютню, изготовленную из ели и чёрного дерева. Мишель тоскливо смотрел на манящий музыкальный инструмент, пожалев о своей клятве не петь и не играть на музыкальных инструментах до тех пор, пока французские войска не одержат победу над англичанами и бургундцами. Беатриса лукаво улыбнулась и запела. Её чудесный бархатистый голос прекрасно гармонировал со звучанием музыкального инструмента: — Всё цветёт! Вокруг весна! — Эйя! — Королева влюблена, — Эйя! — И, лишив ревнивца сна, — Эйя! — К нам пришла сюда она, Как сам апрель, сияя. А ревнивцам даём мы приказ: Прочь от нас, прочь от нас! Мы резвый затеяли пляс. Ею грамота дана, — Эйя! — Чтобы, в круг вовлечена, — Эйя! — Заплясала вся страна — Эйя! — До границы, где волна О берег бьёт морская. А ревнивцам даём мы приказ: Прочь от нас, прочь от нас! Мы резвый затеяли пляс. Сам король тут, вот-те на! — Эйя! — Поступь старца неверна, — Эйя! — Грудь тревогою полна, — Эйя! — Что другому суждена Красавица такая. А ревнивцам даём мы приказ: Прочь от нас, прочь от нас! Мы резвый затеяли пляс. Старца ревность ей смешна, — Эйя! — Ей любовь его скучна, — Эйя! — У красавца так стройна Осанка молодая. А ревнивцам даём мы приказ: Прочь от нас, прочь от нас! Мы резвый затеяли пляс. В общий пляс вовлечена, — Эйя! — Королева нам видна, — Эйя! — Ни одна ей не равна Красавица другая. А ревнивцам даём мы приказ: Прочь от нас, прочь от нас! Мы резвый затеяли пляс. Мишель, подобно Одиссею, был заворожен пением белокурой сирены. Если Одиссей жаждал, чтобы спутники его развязали, то Мишель добровольно сорвал с себя путы опрометчивой клятвы. Дворянская честь, благоразумие, верность рыцаря обещанию — всё было забыто ради флорентийской сирены. Неожиданно для себя Мишель принялся подпевать прекрасной графине. Их сильные юные голоса образовали прекрасный дуэт, воспевающий красоту, молодость, весну, любовь и супружескую неверность. Катрин была весьма поражена выбором песни молодой женщины. Особенно странным делало этот выбор присутствие немолодого мужа и прелестного, как Адонис Мишеля. Граф де Пардильяк казался постаревшим Аресом, его жена — очаровательной Афродитой, а Мишель — беззаботным Адонисом. Но по легенде разгневанный Арес обратился в вепря, чтобы убить более счастливого соперника. Катрин не хотела, чтобы этот пожилой ревнивец причинил вред Мишелю, но не знала, как отвести гнев безжалостного феодала от расшалившейся парочки. Абу-Аль-Хаир наблюдал за Мишелем и Беатрисой с видимым удовольствием. Ему показалось, что между Мишелем и женой хозяина замка протянулась невидимая нить, накрепко связавшая два сердца. Заметил это и изрядно охмелевший Тьерри. — Ба! Похоже, что вместо доброго боннского вина эта парочка пригубила любовный напиток. Это же славный рыцарь Тристан и белокурая Изольда, которые смеются над старым и доверчивым королём Марком. Современная версия короля Марка смерила дерзкого насмешника отнюдь не благожелательным взглядом. К счастью, в этот момент слуга принёс перемену блюд. Катрин, некогда путешествовавшая по Италии, безошибочно поняла, что граф, желая сделать приятное супруге, велел приготовить блюда её родины. То, что это не инициатива графини, было понятно по ошеломлённому лицу Беатрисы. Чары рассеялись. Мишель уселся на своё место, но его глаза всё так же были устремлены на светловолосую Цирцею. Гости с аппетитом поглощали незнакомые, но весьма аппетитные блюда. К столу подали суп риболлита, салат панцанелла, заячий паштет, свинину в соусе, виноградные пироги, сладкое печенье бучелатти, блюда из моллюсков, сыр пекорино, козлёнка с яичными желтками, приправленного пряными травами. Насытив свой желудок, Жиль завёл речь о вдове Орлеанского герцога, которую простонародье считало колдуньей. Говорили, что если бы Валентина Висконти не была дочерью властителя Милана, то завершила бы свои дни на костре. Катрин перевела дух. Похоже, что дамоклов меч так и не опустится на светловолосую голову Мишеля. Но Катрин была подобна Самосскому тирану, Поликрату, чрезвычайно рано обрадовавшемуся своему избавлению от роковой драгоценности. Беатриса охотно поддержала разговор. Её муж был весьма необузданным, буйным и ревнивым. Один юный поэт, который восхищался красотой жены графа в слишком пылких выражениях, с трудом избежал гибели от рук разъярённого супруга. Жоффруа даже попытался убить соседа, к которому приревновал свою жену. Сделать он это планировал руками своего вассала, который должен был устроить засаду на дороге. В этом заговоре участвовала и жена соседа. Она ненавидела графиню, а известие, что её муж поддался чарам соперницы окончательно взбесило женщину. Но сосед не был доверчивым дураком. Он избежал ловушки, но впредь был весьма осторожен. Супругу он не простил, хотя ничем не выдал, что знает о её попытке избавиться от него. Шарль де Монтаржи был храбрым воином, но в обычной жизни предпочитал покой, уют и упорядоченность. Он терпеть не мог даже малейших осложнений. Его жена Матильда по побочной линии происходила от самого Фулька Анжуйского. Её семья была довольно влиятельной в Анжу, и Шарль совсем не хотел ссориться с боевыми родственниками обидчивой и ревнивой супруги. Но теперь он знал, что можно ожидать от зловредной жены. Насчёт Жоффруа у него не было иллюзий. — Я слышала, что эта женщина до конца своих дней оплакивала неверного супруга. — По крайней мере, Людовик Орлеанский осмелился бросить вызов Англичанину, — заметил Жиль. — И чего он этим добился? — пожала плечами Катрин, — герцог Жан Бесстрашный приказал убить Людовика Орлеанского. У этого герцога хватило наглости бахвалиться совершённым беззаконием. — Вы, очевидно, очень молоды, — бросил Жоффруа де Пардильяк со снисходительной усмешкой. — Не надо считать меня простаком только из-за того, что я называю вещи своими именами, — зло бросила Катрин, — мне не жалко Людовика Орлеанского. Он был не меньшим злодеем, чем Жан Бесстрашный. Этот принц вместе со своей венценосной любовницей разорял страну налогами. Он переплавил золотые изображения святых, дабы оплатить свой роскошный наряд, в котором он появился на свадьбе сына. Но герцог Бургундии даже не раскаялся в своём преступлении. Он гордо именует себя спасителем Франции. Интересно, а как бы вы отреагировали, если бы вашего сына так же убили из-за угла? Арно попытался успокоить разошедшуюся Катрин. На её щеках горел румянец, а глаза сияли, как аметисты. — По крайней мере, жена герцога Орлеанского была благочестивой, всепрощающей и незаурядной женщиной, — примирительно заметил Арно, — я слышал, что она умела играть на арфе, знала несколько языков, покровительствовала Эсташу Дешану и Кристине Пизанской. — Этой проститутке? — презрительно сплюнул пьяный Тьерри. Вот тут-то всё и началось. Арно де Монсальви не мог спустить оскорбления в адрес женщины, которую считал своей единомышленницей.