Темный омут памяти

      Яркие лампы играли на полированных поверхностях научных проектов, создавая причудливую игру света и тени. Воздух был наполнен гулом голосов и цветочным ароматом. Маленькая большеглазая девочка стояла перед сценой, нервно теребя край идеально выглаженной белой блузки. Её каштановые кудри, обычно непослушные, сегодня были уложены в строгий хвостик. Гермионе было всего девять, но её проект по влиянию музыки на рост растений мог бы посрамить работы куда более старших участников. Разноцветные графики и диаграммы, которые она готовила со всей скрупулёзностью, пестрели на плакатах. Взгляд карих глаз Гермионы метался по залу, то и дело останавливаясь на членах жюри, сидевших прямо перед сценой. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Ладони стали влажными, а во рту пересохло. Мысли путались: «А вдруг я забуду важные детали? Что, если они зададут вопрос, на который я не смогу ответить?». Внезапно тёплая рука легла на плечо, словно якорь в бушующем море волнения. Гермиона подняла глаза и встретилась с добрым взглядом отца. Он поравнялся с ней лицом, опустившись на одно колено. — Нервничаешь, солнышко? — ответ был очевиден по её дрожащим рукам и закушенной нижней губе. Гермиона молча кивнула, не доверяя своему голосу. — У меня есть кое-что для тебя, — прошептал отец с загадочной улыбкой. — Я покажу тебе один секретный код. Глаза Гермионы расширились, в них загорелся огонёк интереса, на мгновение вытеснивший страх. — Правда? Как у настоящих секретных агентов? Отец тихо рассмеялся, сияя теплом и гордостью. Он взял её маленькую ладошку в свою, такую большую и надёжную. Его палец начал выстукивать ритм по её ладони: точка, тире, тире, тире; точка, точка, точка; тире. — Это азбука Морзе, моя шпионка, — объяснил он. — Я-С-Т, сокращенная фраза «Я с тобой». Когда тебе страшно или ты чувствуешь себя одиноко, просто вспомни этот ритм. Это будто я говорю тебе, что я рядом, что бы ни случилось. Гермиона, закусив губу от концентрации, попыталась повторить код. Её тонкие пальчики неуверенно отстукивали ритм по широкой ладони отца. С каждым повторением её движения становились увереннее, а улыбка — шире. — Вот так, молодец! — отец погладил её по голове, осторожно, чтобы не растрепать причёску. — Теперь, когда ты будешь выступать, я буду сидеть в первом ряду и отстукивать этот код. Ты сможешь это увидеть и будешь знать, что ты не одна и я с тобой. В тот день лампы научной ярмарки, казалось, светили только для Гермионы. Она стояла перед своим стендом, чувствуя, как колотится сердце. Её руки, обычно такие уверенные при перелистывании страниц книг, теперь слегка подрагивали, когда она указывала на графики своего проекта. Она начала свою презентацию, и её голос, поначалу тихий и робкий, словно ручеёк, пробивающийся сквозь камни, постепенно набирал силу. С каждым произнесённым словом Гермиона чувствовала, как тает ледяная глыба страха в её животе. Она рассказывала о влиянии различных музыкальных жанров на рост растений, и её карие глаза загорались всё ярче, когда она переходила от классической музыки к року, от джаза к электронике. Члены жюри, поначалу казавшиеся ей суровыми и неприступными, словно ожили. Их брови приподнимались в удивлении, губы растягивались в одобрительных улыбках. Седовласый профессор в очках даже наклонился вперёд, чтобы лучше рассмотреть диаграммы роста. Гермиона чувствовала, как её охватывает воодушевление. Молодая женщина из жюри, с острым взглядом и ручкой, зажатой в тонких пальцах, подняла руку: — А вы учитывали влияние вибраций от звуковых волн на почву? Как вы можете быть уверены, что именно музыка, а не механическое воздействие повлияло на рост растений? Этот вопрос застал Гермиону врасплох. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Все заготовленные ответы вылетели из головы, оставив после себя пугающую пустоту. И именно в этот момент, балансируя на грани паники, Гермиона инстинктивно бросила взгляд в зал. И там, в первом ряду, сидел её отец. Его глаза, полные поддержки, встретились с её испуганным взглядом. Но не это привлекло внимание Гермионы. Его пальцы, лежащие на колене, едва заметно двигались, выстукивая их тайный ритм. • – – – • • • –. Я с тобой. Это длилось всего несколько секунд, но для Гермионы время словно растянулось. Она почувствовала, как волна спокойствия и уверенности накрывает её с головой, смывая страх и сомнения. Глубоко вдохнув, девочка повернулась к женщине из жюри и улыбнулась. — Отличный вопрос, — начала Гермиона, и её голос звучал тверже, чем когда-либо. — Я предвидела такую возможность и включила в свой эксперимент контрольную группу. Она указала на отдельный набор горшков с растениями: — Эти образцы подвергались только вибрациям, идентичным тем, что производит музыка, но без самого звука. Как вы можете видеть, их рост значительно отличается от основной группы. Гермиона рассказала о дополнительных мерах предосторожности, которые предприняла, о статистических методах, использованных для анализа данных. Её ответ был настолько исчерпывающим, что вызвал одобрительные кивки не только у задавшей вопрос женщины, но и у остальных членов жюри. К концу презентации Гермиона уже не чувствовала страха. Она сияла, отвечая на дополнительные вопросы с энтузиазмом и глубиной знаний, удивительными для её возраста. Когда председатель комиссии объявил её проект победителем в категории, радостный возглас Гермионы эхом разнесся по залу, заглушая даже аплодисменты. Спрыгнув со сцены, она бросилась в объятия отца. Его руки были крепкими и надежными, как всегда. — Я же говорил, что буду с тобой, — прошептал он, и Гермиона почувствовала, как слезы радости и облегчения подступают к глазам. — Спасибо, папа, — прошептала она в ответ, крепче прижимаясь к нему. В тот момент Гермиона поняла, что обрела нечто большее, чем просто победу в научной ярмарке. У неё появился особый талисман, секретный код, который всегда будет связывать её с отцом, придавая сил в самые трудные моменты. С годами этот код стал неотъемлемой частью её жизни, тайным источником силы и уверенности. Гермиона берегла его, как самое драгоценное сокровище, не раскрывая даже ближайшим друзьям. Но летом 1993-его у них с отцом состоялся разговор, который заставил её взглянуть на их секрет под новым углом. Тёплым вечером Гермиона сидела на заднем крыльце дома, наблюдая за закатом и размышляя о прошедшем школьном годе. Воспоминания о той первой научной ярмарке всё ещё были живы в её памяти, словно это было вчера. К ней присоединился отец, неся две чашки какао, от которых исходил ароматный парок. — Как дела, моя маленькая ведьма? — спросил он с улыбкой. Гермиона рассмеялась. — Пап, мне уже тринадцать. Я не такая уж и маленькая! — Для меня ты всегда будешь моей маленькой девочкой, — ответил он, обнимая её за плечи. Они сидели в уютном молчании, потягивая какао и наблюдая, как небо окрашивается в оттенки розового и золотого. Внезапно Гермиона заметила, что пальцы отца на чашке выстукивают знакомый ритм. — Ты всё ещё помнишь, — прошептала она, чувствуя, как к горлу подступает комок. Отец кивнул. — Конечно. Я использую его каждый день, думая о тебе, когда ты в школе. Гермиона почувствовала, как её глаза наполняются слезами. — Я тоже, папа. Этот код… он помогал мне столько раз! Когда мне было страшно или одиноко, я всегда вспоминала о нём. — Ты рассказала о нём своим друзьям? — спросил отец. Гермиона покачала головой. — Нет. Это… это наш секрет. Я никому о нём не говорила. Отец задумчиво кивнул. — Знаешь, милая, иногда секреты нужно хранить. Но иногда ими стоит делиться с теми, кто действительно важен для нас. Он повернулся к ней, его взгляд был серьёзным и теплым одновременно. — Однажды, Гермиона, ты встретишь кого-то, кому сможешь доверить всю свою жизнь. Кого-то, кто будет понимать тебя так же хорошо, как ты сама. И когда это случится, возможно, ты захочешь поделиться этим кодом. Гермиона нахмурилась. — Но это наш с тобой секрет, папа! Отец улыбнулся. — Да, и всегда будет нашим. Но, знаешь, самая большая радость в жизни — это делиться любовью. Этот код — символ нашей любви и поддержки. И однажды ты можешь захотеть распространить эту любовь дальше. Он поцеловал её в лоб. — Но решать тебе, милая. Это твой выбор — хранить этот секрет или поделиться им. Главное, чтобы ты всегда помнила, что я с тобой, где бы ты ни была. Гермиона прижалась к отцу, чувствуя, как её переполняют любовь и благодарность. — Спасибо, папа! Я люблю тебя. — И я тебя люблю, моя храбрая девочка, — ответил он, крепче обнимая её. Гермиона улыбнулась, вспоминая тот разговор с отцом. Его слова о том, что однажды она может захотеть поделиться этим секретом с кем-то особенным, эхом отозвались в её памяти. И действительно, был момент, когда она почти решилась раскрыть эту тайну. Это случилось во время охоты на крестражи. Однажды вечером, когда Гарри нёс вахту снаружи палатки, они с Роном остались наедине. Напряжение последних месяцев, казалось, немного отступило, и между ними возникло то редкое, драгоценное понимание, которое заставляло сердце Гермионы биться чаще. Рон говорил о том, как скучает по своей семье. Его голос был тихим и немного хриплым, в глазах отражались отблески маленького огонька, который они поддерживали заклинанием. — Знаешь, — сказал он, глядя на свои руки. — Иногда я думаю о том, как мама всегда знала, когда кто-то из нас расстроен. У неё была какая-то особая магия для этого. Гермиона почувствовала, как в груди разливается тепло. В тот момент ей вдруг захотелось поделиться чем-то личным, чем-то, что было важной частью её жизни. Она уже открыла рот, готовая рассказать о секретном коде, который связывал её с отцом… Но тут снаружи раздался тревожный голос Гарри, звавшего их. Момент был упущен, а через несколько минут они уже трансгрессировали, спасаясь от появившихся егерей. Позже, лёжа без сна на своей койке, Гермиона размышляла о том, почему так и не рассказала Рону о коде раньше. Может быть, подсознательно она чувствовала, что, несмотря на их растущую близость, время ещё не пришло? Или просто не была готова поделиться чем-то настолько личным? Воспоминания медленно таяли, как туман под лучами восходящего солнца. Гермиона моргнула, возвращаясь в реальность. Яркие краски научной ярмарки, запах какао и тепло дружеских разговоров растворились, уступая место холодной и мрачной действительности. Она лежала на жёсткой кровати в тёмной комнате поместья Малфоев. Тишину нарушало лишь её прерывистое дыхание. Стены, казалось, давили на неё, напоминая о том, что она в плену, отрезана от всех, кого любит. Пальцы её правой руки машинально выстукивали знакомый ритм по левому запястью: • – – – • • • –. «Я с тобой», — беззвучно прошептала Гермиона в темноту. Сейчас, в плену у Пожирателей Смерти, она как никогда нуждалась в этой поддержке. Но отца не было рядом. Не было никого. Она думала о родителях, чью память она стёрла ради их безопасности. Теперь они жили где-то в Австралии, не подозревая, что у них есть дочь, которая отчаянно нуждается в них. Мысль о том, что они никогда не узнают о её судьбе, если что-то пойдёт не так, причиняла почти физическую боль. Гермиона думала о Гарри и Джинни. Где они сейчас? Удалось ли им спастись? Ищут ли они её или считают погибшей? Неизвестность грызла её изнутри, оставляя после себя пустоту и отчаяние. Дни слились для Гермионы в один бесконечный кошмар. Она механически ела то, что приносил Кикимер, не чувствуя вкуса пищи. Могла часами сидеть, уставившись в одну точку на стене, словно пытаясь разглядеть в ней ответы на вопросы, которые больше не имели значения. Каждый шорох за дверью заставлял её внутренне сжиматься. Вот сейчас они придут, начнут издеваться, пытать, ломать её тело и разум! Но никто не приходил, и это ожидание неизбежного было, возможно, худшей пыткой из всех. Ночи стали для Гермионы настоящим адом. Стоило ей закрыть глаза, как кошмары набрасывались на неё, подобно голодным дементорам. Она видела Рона, умирающего в той ужасной камере, слышала его предсмертные хрипы. Гарри, падающего замертво от зеленого луча заклинания Волдеморта. Её родителей, кричащих от боли под пытками Пожирателей Смерти, их лица, искаженные мукой и страхом. Она просыпалась в холодном поту, задыхаясь от собственного крика, а затем долго не могла уснуть и занимала себя чем угодно, лишь бы не думать об этих ужасающих образах. Девушка мысленно перебирала все известные ей заклинания, разбирая их на составляющие. Движения палочки, произношение, этимология слов — всё это она анализировала снова и снова, пытаясь найти новые связи, новые возможности применения. Это занятие, столь характерное для прежней Гермионы, теперь казалось лишь слабым эхом её былой страсти к знаниям. Когда запас заклинаний иссякал, она переключалась на зелья. В своем воображении она смешивала ингредиенты, высчитывала пропорции, прослеживала химические реакции. Она представляла, как лунный камень взаимодействует с толченым рогом единорога, как меняется цвет зелья при добавлении капли крови дракона. Эти воображаемые эксперименты на какое-то время давали ей иллюзию контроля, но вскоре и они теряли свою привлекательность. Наконец, единственным спасением для неё стали воспоминания. По крайней мере те, которые оставались ей доступны. Гермиона с упоением погружалась в тёплые моменты своей жизни, когда мир вокруг казался ей полным интересных загадок и тайн, которые ей предстояло разгадать. Она заставляла себя вспоминать мельчайшие детали: запах новых книг в библиотеке Хогвартса, вкус тыквенного сока на праздничном пиру, ощущение теплого солнца на коже во время прогулок по берегу озера. Каждое воспоминание было, как глоток свежего воздуха, позволяющий на мгновение забыть об удушающей реальности вокруг. Но чаще всего она возвращалась к воспоминаниям о родителях, о доме. Она представляла, как сидит с отцом на крыльце, слушая его истории. Или как помогает маме готовить на кухне, наполненной ароматами специй и выпечки. Эти образы были, как спасательный круг, за который она цеплялась изо всех сил, чтобы не утонуть в океане отчаяния. Металлический ошейник, поначалу казавшийся невыносимым бременем, постепенно стал частью её. Она почти забыла о его существовании, лишь изредка ощущая его холодное прикосновение к коже. Этот символ заточения и подчинения стал настолько привычным, что Гермиона уже не могла представить себя без него. Он стал физическим воплощением той клетки, в которую превратилась её жизнь. Поднявшись с кровати, Гермиона подошла к окну. Это была единственная зеркальная поверхность, в которой она могла видеть свое отражение, пусть и размытое. Иногда она разговаривала с собой. Единственное живое существо в этих четырех стенах была она сама. И она сама невольно стала себе и собеседником, и слушателем. «Кто я теперь? — спрашивала она себя. — Та Гермиона, которую я знала, умерла в тот момент, когда я подписала этот проклятый договор. Я была той, кто всегда находил выход, кто никогда не сдавался. А теперь? Теперь я просто… существую». Она вспомнила, как когда-то гордилась своим умом, своими знаниями. Как стремилась доказать, что маглорожденная ведьма может быть не хуже, а даже лучше чистокровных волшебников. Теперь всё это казалось таким далеким и бессмысленным. «Я предала всё, во что верила, — продолжала она свой внутренний монолог. — Предала Гарри, предала Орден. Ради чего? Ради призрачной надежды спасти Рона? А что, если он уже мертв? Что, если я продала свою душу напрасно?». Гермиона почувствовала, как к горлу подступает ком, но слез больше не было. Она выплакала их все за эти бесконечные дни и ночи. «Страх, — думала она. — Вот что определяет меня теперь. Страх за Рона, страх за себя, страх перед неизвестностью. Я больше не та храбрая гриффиндорка. Я даже не уверена, осталось ли во мне что-то от той Гермионы». Она посмотрела на свои руки, некогда державшие палочку с такой уверенностью. Теперь они казались чужими, бесполезными. «Возможно, это и есть победа Волдеморта, — пришла ей в голову горькая мысль. — Не в том, чтобы убить нас, а в том, чтобы заставить нас потерять себя. И я… я позволила ему победить». Гермиона закрыла глаза, ощущая, как последние остатки её прежней личности растворяются в темноте. Она больше не была Гермионой Грейнджер, лучшей ученицей Хогвартса. Она стала просто пленницей, ожидающей своей участи в мире, где надежда стала непозволительной роскошью. Звук тишины отбивался ритмом сердца в её голове. В какой-то момент этот стук стал таким громким, что девушка подумала, что сходит с ума. Но Гермиона быстро осознала, что помимо своего сердца, она чётко слышит ещё один звук — шаги за дверью. Медленные и тяжелые, будто издалека предупреждающие её о том, что момент настал. Когда дверь распахнулась, Гермиона увидела высокую фигуру Люциуса Малфоя. Его присутствие мгновенно заполнило комнату, словно холодный туман. Серебристые волосы, столь похожие на волосы Драко, падали на плечи, но в отличие от мягких прядей сына, они казались острыми, как лезвия. Глаза Люциуса, серые и холодные, как арктические льды, впились в Гермиону. В них не было ни капли тепла или человечности, которые, пусть изредка, но мелькали во взгляде Драко. Если глаза Драко иногда напоминали грозовое небо, то глаза его отца были подобны бездушному металлу — твердые, безжалостные, отражающие лишь презрение и жестокость. Его движения были плавными и грациозными, но в них чувствовалась хищная угроза. Он двигался, словно смертоносная змея, готовая в любой момент нанести удар. — Ну что ж, мисс Грейнджер, — произнес он, — Надеюсь, вам… комфортно в нашем скромном доме? Гермиона молчала, сжав губы в тонкую линию. Каждый мускул её тела был напряжён, готовый к бегству, которое было невозможно. — Молчите? Неужели знаменитая всезнайка Хогвартса потеряла дар речи? — он усмехнулся. — Или, может быть, вы наконец-то осознали свое место? Он остановился в нескольких шагах от неё, и его лицо исказилось гримасой отвращения, словно он наблюдал что-то невыносимо мерзкое. Гермиона попыталась отвести взгляд, но холодный металл трости Люциуса молниеносно оказался под её подбородком. Он надавил, заставляя девушку поднять голову и смотреть ему в глаза. — Знаете, Грейнджер, я всегда считал, что таким, как вы, не место среди нас, — продолжил Люциус. — Грязнокровки должны знать свое место. И сейчас… сейчас вы наконец-то там, где должны быть. Он усилил нажим трости, и Гермиона почувствовала, как воздух начинает покидать её лёгкие. Паника охватила её, и она инстинктивно схватилась за трость, пытаясь ослабить давление. Но Люциус был намного сильнее, и её попытки казались бесполезными. — О, как бы я хотел преподать вам урок, который вы никогда не забудете. Научить вас уважению к чистокровным волшебникам, — его губы злостно поджались, а лицо стало ещё более ужасающим. Гермиона начала задыхаться, её глаза расширились. Она чувствовала, как комната начинает кружиться, а края зрения темнеют. В этот момент ей казалось, что Люциус действительно способен убить её прямо здесь и сейчас, прибив к стене своей тростью, как насекомое. Но внезапно давление исчезло. Трость с глухим стуком упала на пол, и Гермиона жадно вдохнула воздух, потирая красный след на коже. Люциус скептически оценил состояние девушки. Его лицо, секунду назад выдающее жуткую гримасу, снова приняло маску холодного презрения. — К сожалению, сегодня у меня нет времени на… воспитательные меры. Темный Лорд желает вас видеть. Немедленно. Он сделал шаг в сторону, указывая тростью на дверь. — Идемте. Не стоит заставлять его ждать. Поверьте, последствия могут быть… весьма неприятными. Гермиона медленно двинулась к выходу, чувствуя, как дрожат ее ноги. Она знала, что встреча с Волдемортом не сулит ничего хорошего, но сопротивляться не было сейчас ни смысла, ни желания. Проходя мимо Люциуса, она заметила, как он слегка отстранился, словно её прикосновение могло осквернить его. Этот жест, такой незначительный, но такой красноречивый, ярче всяких слов показывал его отношение к ней. — Вперед, грязнокровка, — прошипел он ей вслед. — Твоя судьба ждет тебя. Гермиона вышла из комнаты, чувствуя, как каждый шаг приближает её к чему-то ещё более ужасному. Но выбора у неё не было. Оставалось только надеяться, что она найдёт в себе силы пережить то, что её ждёт. Люциус вёл Гермиону по запутанным коридорам поместья, уводя её всё дальше в неизвестное ей крыло. Каждый шаг отдавался эхом в пустых залах, и Гермиона чувствовала, как растёт её тревога. Наконец, они остановились перед массивными дубовыми дверьми. Люциус взмахнул палочкой, и двери бесшумно распахнулись, открывая просторный зал для совещаний. Гермиона почувствовала, как её сердце замерло. За длинным столом из древнего эбенового дерева собрались ключевые фигуры тёмной стороны. Чёрная поверхность стола отражала пляшущие огоньки свечей, создавая иллюзию, будто сам ад разверзся под ним. Лица присутствующих, освещённые зловещим танцем пламени, превратились в жуткие маски, словно вылепленные из воска и оживлённые тёмной магией. Тени играли на их чертах, то заостряя скулы до болезненной остроты, то превращая глаза в бездонные чёрные провалы. Каждое лицо было искажено гримасой жестокости, алчности или безумия, словно годы служения тьме оставили на них неизгладимый след. В воздухе висело почти осязаемое напряжение, густое и тяжёлое, как предгрозовая духота. На почетном месте справа от главы стола возвышалась Беллатриса Лестрейндж — живое воплощение хаоса и безумия. Её черные кудри, подобно клубку разъяренных гадюк, обрамляли бледное лицо. В глубине её глаз, темных, как беззвездная ночь, плясало адское пламя неутолимой жажды разрушения. Эта всепоглощающая страсть, казалось, в любой момент могла вырваться наружу, оставляя после себя лишь пепел. Пальцы Беллатрисы, длинные и бледные, напоминающие костлявые отростки древнего, иссушенного временем дерева, нервно скользили по рукояти волшебной палочки, будто лаская своего самого верного союзника в пытках и убийствах. Рядом с ней сидел Антонин Долохов. Его лицо, изрезанное шрамами, напоминало карту неведомых земель. Каждый шрам, казалось, рассказывал свою историю жестокости. Его глаза, холодные и безжалостные, как лезвия ножей, впились в Гермиону. В этом взгляде читалось что-то более страшное, чем простая ненависть — холодный, расчётливый интерес палача, прикидывающего, как извлечь максимум страданий из своей жертвы. Фенрир Грейбек полулежал на своём стуле, занимая пространство с небрежностью хищника, уверенного в своей силе. Его массивная фигура излучала животную угрозу, словно в любой момент человеческая оболочка могла треснуть, выпуская наружу чудовище. Жёлтые глаза горели голодным огнём, напоминая о полной луне и безумной жажде крови. Длинные когти, больше похожие на звериные, чем на человеческие, выбивали по столешнице жуткий ритм — словно отсчитывая секунды до момента, когда он сможет вонзить их в плоть жертвы. Люциус занял место рядом с Фенриром, его холодное лицо было непроницаемой маской, но в глазах читалось удовлетворение от выполненного задания. Он сидел прямо, словно проглотив палку, его осанка выдавала годы тренировок в искусстве выглядеть превосходно даже в самых ужасных ситуациях. На противоположной стороне стола, словно тёмное отражение друг друга, расположились Амикус и Алекто Кэрроу. Амикус ухмылялся, обнажая жёлтые зубы, похожие на прогнившие надгробия. Его сестра Алекто смотрела на Гермиону с таким отвращением, будто перед ней была не человек, а нечто омерзительное, недостойное даже находиться в одной комнате с ними. Пальцы Яксли нервно подёргивались, выдавая нетерпение хищника, вынужденного ждать сигнала для атаки. В тени, почти сливаясь с окружающей темнотой, стоял Северус Снейп. Его чёрные глаза были непроницаемы, как бездонные колодцы, хранящие тысячи секретов. На мгновение Гермионе показалось, что в их глубине мелькнуло что-то похожее на сожаление, но это впечатление исчезло так же быстро, как появилось. Трэверс и Селвин перешёптывались между собой, склонив головы друг к другу. Они бросали на Гермиону любопытные взгляды, в которых читалась смесь удивления и злорадства, будто они обсуждали, какая судьба ждёт эту неожиданную гостью. В самом конце стола, почти незаметный в тени, сжался Питер Петтигрю. Его маленькие глазки, похожие на бусинки, беспокойно бегали по комнате, словно в поисках пути к бегству. Его серебряная рука, жуткое напоминание о предательстве и трусости, нервно сжималась и разжималась, будто пытаясь ухватиться за что-то невидимое. Но все они меркли по сравнению с тем, кто восседал во главе стола. Лорд Волдеморт, бледный и ужасающий, возвышался над остальными, словно воплощение самого кошмара. Его кожа была белой, как алебастр, и казалась почти прозрачной, подчеркивая отсутствие всего человеческого в его облике. Красные глаза Волдеморта, похожие на раскаленные угли, впились в Гермиону. В их глубине плясали искры жестокого веселья, словно он наслаждался страхом, который излучала каждая клеточка её тела. Его безгубый рот изогнулся в подобии улыбки, обнажив неестественно острые зубы. Длинные, бледные пальцы, больше похожие на паучьи лапы, лениво поглаживали гладкую поверхность стола. Другой рукой он небрежно держал свою волшебную палочку — инструмент, принесший столько страданий и смертей. У ног Темного Лорда свернулась огромная змея Нагайна. Её чешуйчатое тело блестело в тусклом свете свечей, создавая иллюзию постоянного движения. Желтые глаза с вертикальными зрачками неотрывно следили за Гермионой. Раздвоенный язык Нагайны то и дело мелькал в воздухе, словно пробуя на вкус страх новоприбывшей. Змея медленно приподняла голову, и Гермиона могла поклясться, что услышала тихое, угрожающее шипение. — А вот и наша гостья, — произнёс Волдеморт, его голос был подобен шелесту сухих листьев. Он поднялся, раскинув руки в притворном гостеприимном жесте. — Друзья мои, я рад сообщить вам прекрасную новость. Мисс Грейнджер приняла мудрое решение присоединиться к нам. По комнате пронёсся удивлённый шёпот. Беллатриса издала неверящий смешок. Гермиона стояла, застыв на месте, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Часть её хотела закричать, отрицать это, но она знала, что это бесполезно. Договор был подписан, и теперь она оказалась в самом сердце вражеского лагеря. — Подойди, дитя, — Волдеморт поманил её бледной рукой. — Пусть все увидят нашу новую союзницу. С трудом заставляя себя двигаться, Гермиона сделала шаг вперёд, понимая, что каждое движение приближает её к новой, ужасающей реальности. Волдеморт взмахнул палочкой, и рядом с ним материализовался стул. — Присаживайся, — произнес он с фальшивой любезностью. — Ты теперь часть нашего круга. Гермиона медленно опустилась на стул, остро ощущая свою уязвимость. Несмотря на кажущееся гостеприимство, она не могла избавиться от чувства, что сидит на краю пропасти. — Друзья мои, — обратился Волдеморт к собравшимся. — Мисс Грейнджер сделала мудрый выбор, присоединившись к нам. Однако, — его голос стал жестче. — Не забывайте, что доверие нужно заслужить. Он повернулся к Гермионе, впиваясь в неё жутким взглядом. — Ты подписала договор, дорогая. Теперь ты связана с нами. Но помни, любое отклонение от наших правил будет иметь… неприятные последствия. Гермиона почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Слова договора, казалось, горели на её коже, напоминая о сделанном выборе. — И, говоря о правилах, — продолжил Волдеморт, его тонкие губы изогнулись в жестокой усмешке. — У нас есть особый способ приветствовать новых… союзников. Нам нужно убедиться, что юная волшебница ничего от нас не скрывает. Не успела Гермиона осознать смысл его слов, как Волдеморт направил на неё палочку. — Легилименс! — прошипел он, и мир Гермионы взорвался агонией. Раскалённый клинок, казалось, вонзился в самую сердцевину её мозга, разрывая на части каждую нервную клетку. Боль была настолько всепоглощающей, что на мгновение Гермиона забыла, как дышать. Её лёгкие горели, требуя кислорода, но она не могла заставить их работать. Каждая попытка вдохнуть отзывалась новой волной мучительных спазмов. Сознание Волдеморта, холодное и грубое, как арктический ветер, ворвалось в её разум. Оно безжалостно прокладывало себе путь через её воспоминания, словно острый нож сквозь мягкую плоть. Каждое прикосновение к её мыслям оставляло после себя ледяной ожог, заставляя Гермиону внутренне кричать от боли и отчаяния. Её воспоминания, самые сокровенные и личные, мелькали перед внутренним взором, словно страницы книги, которую небрежно листает жестокий читатель. Гермиона чувствовала себя обнажённой и беззащитной, как если бы с неё содрали кожу, оставив нервы открытыми всем ветрам. Пальцы Гермионы впились в подлокотники стула с такой силой, что дерево затрещало. Её ногти, впившиеся в полированную поверхность, оставляли глубокие борозды. Костяшки пальцев побелели от напряжения, а в местах, где кожа не выдержала, выступили капельки крови. Она пыталась выставить ментальные барьеры, но её усилия были подобны попыткам остановить цунами голыми руками. Мощь Тёмного Лорда была подавляющей, сметающей все её защиты, словно карточный домик под ураганным ветром. Каждая секунда казалась вечностью, наполненной невыносимой болью. Гермиона чувствовала, как её сознание начинает раскалываться под натиском чужой воли. Она балансировала на грани безумия, готовая в любой момент сорваться в пропасть беспамятства. И вдруг, так же внезапно, как началось, всё закончилось. Давление в голове исчезло, оставив после себя пульсирующую боль, словно эхо перенесённых мучений. Гермиона рухнула вперёд, судорожно хватая ртом воздух. Её лёгкие горели, словно наполненные жидким огнём. По лицу струился холодный пот, смешиваясь со слезами, о которых она даже не подозревала. Мир вокруг неё медленно обретал чёткость, словно выплывая из тумана. Звуки, до этого приглушённые, словно она находилась под водой, стали более отчётливыми. Гермиона подняла голову, чувствуя, как каждое движение отзывается новой волной боли в висках. Она увидела, что все Пожиратели Смерти напряжённо смотрят на неё. Их лица были масками жадного любопытства и плохо скрываемого страха. Все они, затаив дыхание, ждали реакции Тёмного Лорда, готовые в любой момент либо разразиться злорадным смехом, либо съёжиться от ужаса. Волдеморт отступил на шаг, его красные глаза сузились в задумчивости. На его бледном лице появилось выражение, которое Гермиона никогда раньше не видела — смесь удивления и настороженности. — Интересно, — произнёс он медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Очень интересно. Он обвёл взглядом Пожирателей Смерти, которые теперь выглядели озадаченными. — Похоже, наша гостья не помнит ничего после того, как её забрали с поля битвы, — объявил Волдеморт. В его голосе звучало неприкрытое удивление. Он снова повернулся к Гермионе, изучая её с новым интересом. — Как… удобно, — протянул он. — И весьма неожиданно. Беллатриса подалась вперёд, её глаза загорелись безумным огнём. — Мой Лорд, позвольте мне… Волдеморт поднял руку, останавливая её. — Нет, Белла. Это… интригует меня, — он сделал паузу, словно обдумывая что-то. — Возможно, это даже играет нам на руку. Гермиона не понимала, что происходит, но ясно ощущала, что ситуация неожиданно изменилась. Волдеморт смотрел на неё так, словно она была загадкой, которую он жаждал разгадать. — Что ж, — наконец произнёс Волдеморт, и его губы изогнулись в холодной улыбке. — Кажется, судьба преподнесла нам неожиданный подарок. Мы обязательно воспользуемся этим… преимуществом. Он медленно обвёл взглядом Пожирателей Смерти. — Завтра, мои верные последователи, мы сделаем ещё один шаг к утверждению нашей власти. По комнате пронесся взволнованный шепот. Волдеморт поднял руку, призывая к тишине. — Я пригласил представителей прессы и наиболее… сговорчивых членов Министерства на особое мероприятие здесь, в поместье Малфоев. Они жаждут новостей, ищут знаков, что их прежний мир еще можно спасти, — он искривился в жестокой усмешке. — Мы дадим им новость, которая сокрушит их надежды. Он снова повернулся к Гермионе. — И ты, моя дорогая, станешь ключом к этому плану. Гермиона почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Мысль о том, что ей придётся публично предать всё, во что она верила, была невыносимой. Волдеморт продолжал, его голос звучал словно издалека. — Ты объявишь всему магическому миру, что отныне ты на стороне… правильных волшебников. Расскажешь, как прозрела, как поняла истинную природу магии и чистоты крови. Внутри Гермионы разгорелась отчаянная борьба. Часть её хотела закричать, отказаться, бросить вызов этому чудовищу. Но другая часть… Перед глазами возник образ Рона, лежащего без сознания в подземелье Малфоев. «Это ради него, — повторяла она про себя, как мантру. — Всё это ради Рона». Гермиона почувствовала, как к горлу подступает комок. Она пыталась заставить себя заговорить, но слова застревали, словно острые осколки. Волдеморт ждал, его красные глаза впились в неё, наслаждаясь её мучениями. — Я… я поняла, — наконец выдавила Гермиона. Ей хотелось вымыть рот с мылом после каждого слова. — Я сделаю то, что вы… просите. Каждое слово было битвой, каждый вздох — усилием. Волдеморт широко улыбнулся, оголяя свои гнилые зубы. — Прекрасно, моя дорогая. Я знал, что ты разумная девушка. Он протянул руку и коснулся её подбородка, заставляя поднять голову. Гермиона едва сдержала дрожь отвращения. Она сидела, внешне почти неподвижная, но внутри неё бушевала буря эмоций. Девушка чувствовала себя сломленной и униженной, пытаясь убедить саму себя в том, что поступает правильно. Она знала, что завтрашний день станет началом нового, ужасного этапа в её жизни. Но ради Рона, ради надежды на его спасение и возможности когда-нибудь всё исправить, она была готова пройти через это. «Я справлюсь, — думала Гермиона, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. — Я должна справиться. Ради Рона. Ради всех нас». — Белла, — Волдеморт обратился к Беллатрисе. — Ты будешь сопровождать нашу гостью на мероприятии. Проследи, чтобы она не сбилась с пути. Беллатриса расплылась в жуткой улыбке. — Конечно, мой Лорд. Я не спущу с неё глаз. — Ах да… — произнес Волдеморт с притворной задумчивостью. — Я думаю, настало время для небольшого жеста доброй воли. Он протянул руку к шее Гермионы. Она инстинктивно напряглась, готовясь к худшему. — В знак нашего нового союза нам стоит избавиться от этого неприглядного аксессуара. Его длинные, бледные пальцы коснулись ошейника. Гермиона почувствовала, как магия вокруг неё завибрировала, и через мгновение ошейник упал на пол с глухим стуком. — Мы же не хотим, чтобы пресса подумала, будто мы плохо обращаемся с нашими гостями, — произнес Волдеморт, обводя взглядом Пожирателей Смерти. Некоторые из них тихо рассмеялись. Гермиона почувствовала, как воздух свободно проходит через её горло впервые за долгое время. Это ощущение было одновременно облегчающим и пугающим — словно последняя физическая преграда между ней и миром Тёмного Лорда исчезла. Она молчала, не в силах выдавить слова благодарности, но и не осмеливаясь сказать что-то резкое или грубое. Вместо этого она просто слегка кивнула, опустив глаза. Волдеморт, казалось, был доволен её реакцией. — Видите, друзья мои, — обратился он к собравшимся. — Как быстро можно найти общий язык, если проявить понимание. Беллатриса, не в силах сдержать своего восхищения, подалась вперед. — Мой Лорд, — проговорила она с придыханием. — Ваше великодушие поистине безгранично. Вы так милостивы к тем, кто этого не заслуживает. — Да, да! — поддакнул Петтигрю, его маленькие глазки забегали между Волдемортом и Беллатрисой. — Наш Лорд всегда знает, как проявить милосердие. Гермиона наблюдала за этой сценой, чувствуя, как к горлу в очередной раз подступает тошнота. «Как же омерзительно они подлизываются», — подумала она, еле сдерживаясь, чтобы не скривиться. Эта показная преданность была настолько фальшивой, что казалась бы комичной, если бы ситуация не была столь серьезной. Волдеморт медленно поднял руку, и комната мгновенно погрузилась в мертвую тишину. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. Когда он заговорил, его голос был тих, но каждое слово, казалось, проникало в самые кости присутствующих. — Лесть, мои дорогие последователи, подобна яду, смешанному с медом. Приятна на вкус, но опасна в избытке, — его взгляд скользнул по Беллатрисе и Петтигрю, заставив их невольно съежиться. — Да, я всегда великодушен к тем, кто проявляет мудрость. Однако, не стоит воспринимать это как должное. Моё терпение не безгранично. На этом наше собрание окончено. Завтра важный день, и я ожидаю, что каждый из вас будет готов сыграть свою роль. Люциус, проводи нашу гостью в свою комнату. Пожиратели Смерти начали подниматься со своих мест, кланяясь Волдеморту. Комната наполнилась шорохом мантий и приглушенным шепотом. Гермиона осталась сидеть, чувствуя, как напряжение, сковывавшее её всё это время, медленно отпускает, уступая место глубокой усталости и тревоге перед грядущим днем. Люциус Малфой приблизился к ней, его лицо было непроницаемой маской. — Следуйте за мной, — произнес он тихо, но властно. Старший Малфой повел Гермиону по тёмным коридорам поместья, его шаги эхом отдавались от каменных стен. Гермиона шла следом, чувствуя, как каждый шаг отзывается болью во всём теле. Напряжение последнего часа словно вытянуло из неё все силы. Когда они достигли её комнаты, Люциус молча открыл дверь и жестом указал Гермионе войти. Как только Гермиона переступила порог, дверь за ней захлопнулась. Оставшись одна, Гермиона медленно подошла к кровати и тяжело опустилась на неё. Только сейчас она заметила, как сильно дрожат её руки. Она попыталась сжать их в кулаки, но дрожь только усилилась. Это было похоже на отголосок пережитого ужаса, который её тело всё ещё не могло отпустить. Инстинктивно Гермиона потянулась к шее, туда, где ещё недавно был металлический ошейник. Её пальцы коснулись голой кожи, и она вздрогнула от неожиданности и боли. Шея болела, словно ошейник всё ещё был там, врезаясь в кожу невидимым металлом. Гермиона осторожно поднималась пальцами по шее, чувствуя, как саднит кожа. Она поморщилась, когда коснулась особенно чувствительного места — там, где Люциус недавно её душил. Сидя в тишине комнаты, Гермиона вдруг остро ощутила контраст между физической болью и странным чувством пустоты внутри. Она была физически свободна от этого символа рабства, но чувствовала себя более пленницей, чем когда-либо. Гермиона закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Встреча с Волдемортом, жестокость Люциуса, липкий страх, который, казалось, пропитал саму атмосферу поместья — всё это кружилось в её голове, не давая сосредоточиться. Она знала, что должна быть сильной, должна искать способ выбраться, помочь друзьям. Но в этот момент, сидя на кровати с дрожащими руками и болью, пульсирующей в шее, Гермиона чувствовала себя маленькой и беспомощной. Где-то в недрах её памяти вспыхнули воспоминания о Роне и Гарри. Тех, которые ещё не знали всех кошмаров войны. С этой мыслью Гермиона легла на кровать, зная, что сон вряд ли придёт к ней этой ночью, но надеясь найти хотя бы короткое забвение от ужасов реальности.