Темный омут памяти

Яркий свет на мгновение ослепил её. Когда глаза привыкли, перед ней предстал главный зал поместья Малфоев во всём своём величии — с потолками, уходящими ввысь, роскошными люстрами, россыпью парящих свечей и витражными окнами, в которых догорал закат. Первый шаг — и каблук звонко коснулся мраморного пола. Этот звук, казалось, эхом разнёсся по залу, заставляя голоса постепенно стихать. Второй шаг — и волна тишины покатилась от входа, словно круги по воде. Третий — и последний разговор оборвался на полуслове. Гермиона чувствовала, как десятки, может быть, сотни взглядов обратились к ней. Они буквально ощущались кожей — оценивающие, удивлённые, возмущённые, восхищённые. В толпе она узнавала знакомые лица: вот Паркинсон-старший, его глаза сузились от плохо скрываемого презрения. Чуть дальше — семейство Гринграсс, их холёные лица застыли в масках вежливого удивления. Теодор Нотт, прислонившийся к колонне, смотрел на неё с нескрываемым интересом, словно на редкий экспонат в музее. — Это та самая грязнокровка? — явственно прошептала Дафна Гринграсс своей сестре. — Неужели это Грейнджер? — донёсся чей-то приглушённый голос из толпы. Панси Паркинсон, стоявшая в группе молодых ведьм, побледнела от злости, её пальцы судорожно сжали бокал с вином. Блейз Забини, эффектный в своём безупречно скроенном костюме, чуть приподнял бровь — единственный признак удивления на его обычно невозмутимом лице. Рядом с ним Маркус Флинт что-то прошептал на ухо Эдриану Пьюси, и оба усмехнулись — но в их усмешках читалась неуверенность. А вот и старые знакомые из Министерства — те, кто так легко перешёл на другую сторону. Они отводили глаза, делая вид, что не узнают её, но она видела, как они нервно теребят рукава мантий, как переминаются с ноги на ногу, не в силах скрыть своё смущение. Даже портреты на стенах, казалось, подались вперёд в своих рамах, чтобы лучше рассмотреть это невиданное зрелище — грязнокровку, облачённую в одеяния чистокровной аристократки, идущую через их священный зал с высоко поднятой головой. «Спина прямая, подбородок выше, взгляд — сквозь них, — мысленно повторяла она уроки Нарциссы, словно мантру. — Ты не видишь их, они не существуют. Ты выше этого», — голос Нарциссы, холодный и четкий, звучал в её голове, как будто та всё ещё стояла за спиной, направляя каждое движение. Каждый шаг давался с трудом — высокие каблуки, тяжёлое платье, напряжённые от страха мышцы, но она помнила: «Представь, что под ногами не пол, а облака. Ты не идёшь — ты скользишь». И действительно, со стороны её походка казалась плавной, величественной, словно она всю жизнь только и делала, что дефилировала по мраморным залам старинных поместий. Чёрные алмазы на платье мерцали в свете сотен парящих свечей, создавая вокруг неё загадочное, почти потустороннее сияние. С каждым движением узор менялся, и казалось, что по платью пробегают волны живой тьмы. Она кожей чувствовала, как пульсирует их древняя магия — тягучая, властная, опьяняющая. Каждый камень словно шептал: «Ты сильная. Ты можешь. Ты справишься». И откуда-то изнутри поднималась странная, почти пугающая уверенность — не её собственная, но сейчас это было неважно. «Они боятся, — внезапно поняла она, замечая, как расступаются люди, освобождая ей проход. — Не меня — того, что я теперь представляю», — эта мысль была странно отрезвляющей. Где-то глубоко внутри всё ещё дрожала испуганная девочка, но снаружи… снаружи она была воплощением их страхов — новой аристократией, рождённой из пепла старого мира. Тишина в зале стала абсолютной, нарушаемой только шорохом её платья и стуком каблуков по мрамору. В этой тишине каждый её шаг звучал, как удар колокола, отмеряющий конец одной эпохи и начало другой. «Интересно, — подумала она с какой-то отстранённой иронией. — Так ли чувствовала себя Мария-Антуанетта перед тем, как её мир рухнул?». Губы сами собой изогнулись в лёгкой улыбке — той самой, которую часами отрабатывала с ней Нарцисса. Загадочной. Холодной. Непроницаемой. Она шла вперёд, чувствуя, как с каждым шагом маска срастается с кожей всё сильнее, а её пальцы непроизвольно отбивали знакомый ритм. Точка. — Вдох. Тире, тире, тире. — Выдох. Точка, точка, точка. — Вдох. Тире. — Выдох. Где-то в глубине души всё ещё билась настоящая Гермиона Грейнджер, но сейчас это была уже не та испуганная пленница. Это была актриса, готовая сыграть свою роль в этом грандиозном спектакле. И первая сцена только начиналась. Внезапно яркие вспышки прорезали полумрак зала, как удары молний. Фотографы из «Ежедневного Пророка», прятавшиеся за колоннами, больше не могли сдерживаться — такой момент нельзя было упустить. На долю секунды Гермиона почувствовала себя ослепленной, беззащитной, словно загнанной в угол. Сердце пропустило удар, а пальцы судорожно сжались, комкая шёлк платья. «Позволь им смотреть, — снова зазвучал в голове голос Нарциссы. — Пусть смотрят. Пусть фотографируют. Завтра твоё лицо будет на первой странице — покажи им, что ты этого достойна». Глубокий вдох. Медленный выдох. Пальцы разжались, плечи расправились ещё сильнее. Магия чёрных алмазов отозвалась на её эмоции, и теперь каждая вспышка камеры словно отражалась в гранях камней, создавая вокруг неё ореол мерцания. Впереди, в дальнем конце зала, она видела свою цель — массивный трон из чёрного камня, украшенный затейливой резьбой в виде переплетающихся змей. Само воплощение власти и жестокости. И там, в тенях возле трона, она различала высокую фигуру в тёмных одеждах. Волдеморт. Гермиона продолжала идти вперёд, чувствуя, как каждый шаг отдаётся эхом не только в зале, но и в её душе. Вспышки камер теперь казались далёкими и незначительными. Всё её существо сосредоточилось на этом последнем отрезке пути — к трону, к нему, к своей судьбе. Чем ближе она подходила, тем сильнее ощущала его присутствие — словно воздух становился гуще, тяжелее. Но она продолжала «плыть» вперёд, как учила Нарцисса, сохраняя на лице маску холодного достоинства. Только магия в чёрных алмазах билась всё сильнее, словно пыталась защитить её от той тёмной силы, что исходила от трона. Внезапно по залу прокатился общий вздох изумления — Волдеморт медленно поднялся с трона. Его движения были плавными, почти грациозными, когда он начал спускаться по ступеням. — Сам Тёмный Лорд… к грязнокровке?! — потрясённо прошептал кто-то в толпе. Гермиона слышала, как зашелестели мантии — люди отступали, освобождая пространство вокруг них, словно готовясь к чему-то грандиозному. — Браво, маэстро Антуан! — голос Волдеморта, неожиданно мелодичный, разнёсся по затихшему залу. Он остановился перед Гермионой и демонстративно захлопал в ладоши. — Какое великолепное преображение! Настоящее искусство. Где-то в толпе Гермиона уловила движение и заметила знакомое лицо — Антуан тоже был здесь. Он низко поклонился и снова скрылся из вида в толпе. Волдеморт обошёл вокруг Гермионы, рассматривая её, как ценный экспонат. Его присутствие было почти физически ощутимым — словно воздух вокруг стал холоднее. Алмазы на платье отозвались странной вибрацией, будто пытаясь защитить её от его ауры. — Друзья! — он повернулся к собравшимся, театрально широко разведя руки. Фотографы, почувствовав момент, начали протискиваться ближе, их камеры вспыхивали почти непрерывно. — Перед вами причина, по которой мы все собрались сегодня. Мисс Гермиона Грейнджер — живое доказательство того, что даже самый дикий цветок может расцвести в нашем саду, если… правильно за ним ухаживать. Его губы изогнулись в улыбке, которая не коснулась глаз — те остались холодными, как рубины в свете свечей. Журналисты теперь открыто толкались впереди толпы, их Прытко-Пишущие Перья летали над пергаментами с безумной скоростью. — Сегодня, — продолжал Волдеморт, и его голос становился всё более гипнотическим. — Мы стоим на пороге новой эры. Эры, где чистота крови перестаёт быть простым наследием — она становится заслугой. Гермиона стояла неподвижно, чувствуя на себе сотни взглядов, вспышки камер и тяжёлое присутствие Волдеморта рядом. Она сохраняла маску безмятежного достоинства, хотя внутри всё кричало от ужаса и отвращения. Только лёгкая пульсация магии в чёрных алмазах напоминала ей, что она ещё жива, ещё способна чувствовать что-то кроме страха. — А теперь, — Волдеморт слегка понизил голос, создавая атмосферу интимной доверительности в огромном зале. — Мисс Грейнджер хочет обратиться к вам лично. Прошу, моя дорогая, — он протянул руку, приглашая её подняться на ступень выше. Поднимаясь по ступеням, Гермиона окинула взглядом море лиц перед собой. В этот момент она заметила Нарциссу — та стояла чуть в стороне от основной толпы, прямая, как струна, с идеально уложенными платиновыми волосами и безупречной осанкой. Но в её глазах, обычно холодных, как лёд, сейчас читалось что-то похожее на тревогу. Она следила за каждым движением Гермионы с тем особым напряжением, с каким матери смотрят на своих детей во время важного выступления — словно готовая в любой момент подсказать: «Спина прямее, подбородок выше». Рядом с Нарциссой возвышался Люциус, его трость с серебряным набалдашником поблёскивала в свете свечей. Его лицо напоминало мраморную маску — идеально выточенную, но абсолютно безжизненную. Он смотрел на Гермиону без тени эмоций, словно на предмет интерьера, и только едва заметное подрагивание пальцев на трости выдавало его напряжение. Чуть поодаль она увидела Драко, и на мгновение в груди что-то болезненно сжалось. Он выглядел точно так же, как в их школьные годы — волосы идеально зализаны назад, ни одной прядки не выбивается, дорогой костюм сидит безупречно, словно влитой. Но его глаза… они были совсем другими. В них читалась какая-то усталая обречённость, так не вязавшаяся с его холёным внешним видом. Рядом с ним стояла Астория Гринграсс, изящно положив руку на его локоть — воплощение чистокровной грации. Её тёмно-зелёное платье идеально подчёркивало фарфоровую бледность кожи, а драгоценности в её волосах мерцали при каждом движении. Она держалась с той особой уверенностью, которая даётся только многовековым воспитанием. Внешне они с Драко казались идеальной парой — словно сошедшей со страниц модного журнала. Всё это Гермиона отметила за долю секунды, пока поднималась на возвышение. Алмазы на её платье вспыхнули ярче в лучах магических светильников, словно готовясь к чему-то важному. Теперь она стояла над толпой, и все взгляды были устремлены на неё, ожидая её слов. Момент истины настал. Гермиона сделала глубокий вдох. В голове на мгновение вспыхнуло воспоминание — рыжие волосы, веснушки, неуклюжая улыбка. «Прости меня, Рон», — мысленно прошептала она, и эта мысль придала ей сил. Чем безупречнее она сыграет свою роль, тем больше у него шансов выжить. — Дамы и господа, — её голос, чистый и звонкий, разнёсся по залу. Ни дрожи, ни колебания — именно так, как учила Нарцисса. — Я стою перед вами сегодня, чтобы рассказать правду. Правду, которую я слишком долго отрицала. Вспышки камер участились. Она заметила, как Нарцисса едва заметно кивнула — «хороший тон, правильная поза». — Всю свою жизнь я верила в ложь, — продолжала она, и каждое слово отдавалось болью в сердце, но внешне она оставалась безупречной. — В ложь о равенстве, о демократии, о том, что магическое общество может существовать без… — она сделала выверенную паузу. — Правильного руководства. — Но теперь я прозрела, — она позволила лёгкой улыбке коснуться губ, точно такой, какую отрабатывала часами с Нарциссой. — Благодаря мудрости и… милосердию нашего Лорда, — она слегка склонила голову в сторону Волдеморта. — Я поняла истинный путь к величию магического мира. Гермиона заметила, как некоторые из присутствующих подались вперёд, завороженные зрелищем. — Я здесь, чтобы служить примером, — её голос стал мягче, почти интимнее, заставляя людей вслушиваться. — Примером того, как можно подняться над предрассудками своего происхождения. Как можно… — она снова сделала паузу, встречаясь глазами с Драко. — …Преодолеть ограничения своей крови. В голове снова промелькнуло лицо Рона — окровавленное, но непокорённое. «Держись, Рональд. Я сыграю эту роль идеально. Ради тебя». — И сегодня я клянусь в своей верности новому порядку, — она расправила плечи, позволяя свету играть на чёрных алмазах. — Порядку, который приведёт наш мир к истинному величию. Краем глаза она заметила, как довольно улыбнулся Волдеморт, как едва заметно выдохнула Нарцисса, как что-то промелькнуло в глазах Драко. Но она продолжала говорить, каждым словом вбивая гвозди в крышку гроба своей прежней жизни, и каждое слово было идеально отточено, каждый жест безупречен. Потому что где-то там, в подземельях, был человек, ради которого она готова была стать совершенной марионеткой. — Но самое важное, — её голос стал мягче, с той особой нотой искренности, которую невозможно подделать. — Это не политика и не идеология. Самое важное — это семья. Она повернулась к Малфоям, и в этот момент чёрные алмазы на её платье словно замерцали теплее, интимнее. — Нарцисса, — она намеренно опустила официальное «мадам», создавая ощущение личного момента, разделённого со всем залом. — Вы приняли меня не просто как ученицу. Вы стали для меня той матерью, которую я потеряла. Каждый урок, каждый совет, каждый взгляд — вы заново создавали меня, по крупицам собирая из осколков. По залу пронёсся тихий шёпот, кто-то из ведьм постарше уже доставал кружевные платочки. — Люциус, — она чуть склонила голову в его сторону. — Ваша мудрость и строгость научили меня тому, что истинное благородство — это не право крови, а тяжкий труд и ответственность. Вы показали мне, что значит быть частью древнего рода — нести его бремя с достоинством. Люциус, казалось, слегка выпрямился, в его обычно холодных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — И Драко… — её голос дрогнул — идеально рассчитанная пауза. — Кто бы мог подумать, что мальчик, которого я когда-то ударила в школьном коридоре, станет мне, как родной брат? Ты, Драко, показал мне, что значит истинное прощение и принятие. Теперь уже открыто всхлипывали не только женщины — даже некоторые из суровых Пожирателей украдкой вытирали глаза. Гермиона заметила, как Яксли, обычно жестокий и безжалостный, торопливо промокнул уголки глаз шёлковым платком. — В мире, где я потеряла всё, — она позволила своему голосу слегка дрогнуть. — Семья Малфоев дала мне новый дом. Новую цель. Новую жизнь. Астория рядом с Драко прижала ладонь к груди, а Панси Паркинсон, забыв о своей обычной надменности, открыто плакала, уткнувшись в плечо Блейза Забини. — И сегодня я стою перед вами не как магглорождённая ведьма, принятая из милости, — Гермиона расправила плечи, и чёрные алмазы вспыхнули с новой силой. — Я стою здесь как дочь благороднейшего дома Малфоев, готовая служить новому миру всем сердцем и всей душой. В этот момент она заметила, как по щеке Нарциссы скатилась единственная слеза — идеально рассчитанная, как и всё в этом спектакле. Но что-то в глазах старшей женщины подсказывало Гермионе, что не все эмоции в зале были притворными. «Смотри, Рон, — подумала она про себя, чувствуя, как собственное сердце сжимается от боли. — Смотри, как хорошо я научилась лгать». По залу прокатилась волна аплодисментов — сначала неуверенных, потом всё более громких и искренних. Волдеморт плавно поднялся на ступень, его мантия скользнула по мрамору как змея. Лёгким наклоном головы он дал Гермионе понять, что она может спуститься. Каждый шаг вниз давался ей с трудом. Внутри всё кричало, билось, требовало развернуться и высказать им всю правду — о их лицемерии, о их жестокости, о их трусости. Хотелось кричать о Роне, о его страданиях, о том, что каждое произнесённое ею слово было пропитано ядом лжи. Но внешне… внешне она оставалась безупречной. Алмазы в платье, казалось, впитывали её боль, превращая её в холодное сияние. Спина прямая, подбородок приподнят, на губах — лёгкая полуулыбка. Она спускалась так, словно делала это всю жизнь, словно родилась для этих мраморных ступеней и этих восхищённых взглядов. «Думай о Роне, — пульсировало в висках. — Думай о том, что каждый твой идеальный шаг — это его шанс на жизнь». Она чувствовала, как ногти впиваются в ладони под складками платья, но её лицо оставалось безмятежным, как у фарфоровой куклы. Не успела она сделать и пары шагов, как её окружила стая журналистов. Вспышки камер безжалостно били по глазам, а голоса журналистов сливались в какофонию, становясь всё громче и настойчивее: — Мисс Грейнджер, как вы относитесь к своим бывшим друзьям? — …правда ли, что Орден Феникса планировал… — …что вы скажете тем, кто всё ещё сопротивляется новому порядку? — …ваше отношение к политике чистоты крови теперь… Вопросы накатывали волнами, становясь всё более личными и болезненными. Гермиона почувствовала, как воздух становится густым и тяжёлым, словно патока. Корсет платья вдруг показался слишком тесным, а роскошный зал начал кружиться перед глазами. Алмазы пульсировали всё сильнее, отзываясь на её панику, их магия металась под кожей как загнанный зверь. «Дыши, — приказала она себе. — Просто дыши». Но каждый вдох давался с трудом, а маска безмятежности, которую она так старательно держала, начинала трещать по швам. Ещё секунда — и она могла сорваться, закричать, разрушить всё, чего достигла. Перед глазами промелькнуло измученное лицо Рона, и это видение едва не стало последней каплей. Но именно в этот момент сквозь толпу журналистов проскользнула высокая фигура в безупречном костюме. Драко появился рядом с ней так внезапно и естественно, словно всегда был там, готовый подхватить её в момент слабости. — Прошу прощения, господа, — его голос прозвучал как спасительный якорь в море хаоса. Он говорил вежливо, но с той особой ноткой властности, которая передавалась в его семье из поколения в поколение. — Но мы с сестрой должны открыть бал. Традиция, вы понимаете. Его рука, протянутая ей, была словно спасательный круг. Гермиона ухватилась за неё, чувствуя, как дрожат её собственные пальцы. Ладонь Драко была прохладной и чуть влажной — он тоже нервничал, хотя внешне оставался невозмутимым. — Дыши, — произнёс он чуть тише, только для неё, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на понимание. На долю секунды она увидела в них отражение своего собственного страха — они оба были актёрами в этом спектакле, оба носили маски, скрывающие их истинные чувства. Журналисты неохотно расступились, продолжая щёлкать камерами, пока Драко уверенно вёл её к центру зала, где уже освобождалось пространство для танцев. Где-то в стороне заиграли первые ноты музыки — изящный вальс, мелодия которого, казалось, плыла под сводами зала, как серебристый туман. — Просто следуй за мной, — едва слышно прошептал Драко, становясь в позицию для танца. — Как на уроках МакГонагалл. Помнишь? Что-то внутри Гермионы вздрогнуло и оборвалось. Одно упоминание МакГонагалл — и годы, разделявшие «до» и «после», словно схлопнулись в одну точку. Перед глазами промелькнул образ: большой зал Хогвартса, неуклюжие подростки, пытающиеся научиться вальсировать, строгий голос профессора, поправляющей их позиции… Тогда всё казалось таким простым и понятным — добро и зло, правильно и неправильно, друзья и враги. Она смотрела на Драко, и его образ двоился в её сознании. Вот надменный мальчишка, который издевался над ней в школе. Вот хладнокровный Пожиратель, чьи руки обагрены кровью. А вот — молодой мужчина с усталыми глазами, который только что спас её от панической атаки перед сотней свидетелей. Кто из них настоящий? Тот, кто годами желал ей смерти, или тот, кто сейчас держит её руку так осторожно, словно она может разбиться? В его серых глазах она видела такое же смятение — словно он тоже не знал, кем ему быть в этот момент. Убийцей? Защитником? Братом? Маски наслаивались одна на другую, и где-то под ними должен был быть настоящий Драко Малфой — но существовал ли он вообще? Она хотела что-то сказать — спросить, упрекнуть, поблагодарить? — но первые ноты вальса разрезали воздух, и момент был упущен. Их тела автоматически приняли нужные позиции, годы тренировок взяли своё. Его рука легла на её талию — не слишком близко, не слишком далеко, идеальное положение для светского танца. Нос защекотал знакомый запах осеннего леса. Ещё тогда, в больнице, встретившись с этим запахом, Гермиона будто перенеслась в другое место и время. Вот и сейчас что-то внутри неё дрогнуло, словно её тело вспомнило что-то важное. Что-то, что сама Гермиона забыла. Вокруг них расступился круг зрителей, и на мгновение Гермионе показалось, что они с Драко — единственные настоящие люди в зале, окружённые масками и тенями. Музыка нарастала, требуя от них первого движения, первого шага в этом танце, где каждый жест будет иметь значение, каждый поворот станет частью их общего спектакля. И где-то под слоями масок, под грузом ролей, которые они вынуждены играть, двое бывших школьных врагов готовились разделить этот момент — возможно, единственный искренний момент за весь вечер. Первый шаг, поворот — их тела двигались синхронно, словно они танцевали вместе всю жизнь. Вспышки камер освещали их путь, превращая алмазы на платье Гермионы в созвездия, рассыпанные по шёлку. Драко вёл уверенно, но мягко, и в какой-то момент весь окружающий мир словно растворился, оставляя только музыку, движение и это странное, неназванное чувство между ними. Они не говорили — слова были лишними. В его глазах она видела отражение собственной боли, собственного одиночества. Каждый поворот, каждое движение рассказывали истории, которые нельзя было произнести вслух. О выборе, которого не было. О масках, которые приросли к коже. О том, как легко потерять себя, пытаясь выжить. Вальс кружил их по залу, и с каждым тактом Гермиона чувствовала, как что-то меняется — не снаружи, где они оставались идеальной парой танцоров, а внутри, где рушились старые стены и возникали новые связи. Его рука на её талии была якорем в реальности, напоминанием о том, что она не одна играет эту роль. Финальные аккорды прозвучали слишком внезапно. Музыка замолкла, и волшебство момента начало рассеиваться. Когда им пришлось разойтись для традиционного поклона, Гермиона почувствовала болезненную пустоту, словно у неё отняли что-то важное, что-то необходимое для выживания в этом новом мире. Сразу после поклона Малфой развернулся, и, не глядя на Гермиону, поспешил удалиться. — Драко! — его имя сорвалось с губ прежде, чем она успела подумать. Он обернулся, и на долю секунды его маска соскользнула, показывая настоящего Драко — такого же потерянного, такого же раненого. Слова теснились в горле — о прошлом, о настоящем, о том, как странно всё изменилось, о том, что она понимает его теперь лучше, чем когда-либо. О том, что, возможно, они оба — просто пешки в чужой игре, пытающиеся сохранить остатки человечности. Но вместо этого с её губ слетело только тихое «спасибо». Он смотрел на неё ещё мгновение, и в его глазах промелькнуло понимание — он знал, за что это «спасибо». За танец. За спасение от журналистов. За момент настоящности в море притворства. За то, что помог ей не сломаться. Лёгкий наклон головы был его единственным ответом, прежде чем он развернулся и растворился в толпе, оставив её одну под вспышками камер, с эхом вальса, всё ещё звучащим в ушах, и с ощущением, что что-то важное только что изменилось — что-то, чему она ещё не могла дать название. После ухода Драко Гермиона на мгновение растерялась под градом вспышек и возобновившихся голосов, но тут к ней грациозно подплыла Нарцисса. — Дорогая, — её голос звучал мягко, но достаточно громко, чтобы услышали окружающие, — ты была бесподобна. Позволь представить тебя некоторым гостям. Нарцисса взяла её под локоть — жест, одновременно защищающий и демонстрирующий их близость. От неё исходил лёгкий аромат французских духов, такой знакомый по уроку этикета. Они остановились у группы элегантных ведьм, чьи наряды и драгоценности кричали о древности их родов. Гермиона узнала леди Гринграсс, мать Астории, и ещё нескольких представительниц самых влиятельных семейств. — Леди Гринграсс так хотела познакомиться с тобой поближе, — продолжала Нарцисса своим светским тоном. — Особенно после твоей… впечатляющей речи. Гермиона почувствовала себя, как ребёнок на первом школьном утреннике, которого мать ведёт знакомиться с другими родителями. Только вот она совсем не могла понять, почему Нарцисса не вызывает у неё такого же отвращения, как Люциус, и где вообще заканчивается её притворство. — Мисс Грейнджер, — леди Гринграсс чуть склонила голову. — Или теперь уже мисс Малфой? Гермиона почувствовала, как пальцы Нарциссы чуть сжались на её локте — безмолвное напоминание о том, как следует держаться. Она расправила плечи и позволила лёгкой улыбке коснуться губ — точно такой, какую отрабатывала часами. — Просто Гермиона, прошу вас, — её голос звучал мягко, но уверенно. — В конце концов, мы все теперь одна… семья. Последнее слово она произнесла с особой интонацией — не слишком явной, но достаточной, чтобы намекнуть на особое расположение Тёмного Лорда. Она почувствовала, как Нарцисса чуть расслабилась рядом — первый экзамен был сдан успешно. Начался новый этап игры — более тонкий, требующий виртуозного владения полутонами и намёками. Следующий час превратился в бесконечную череду представлений и светских бесед. Каждый из присутствующих считал своим долгом познакомиться с новой протеже Тёмного Лорда. — Какая неожиданная метаморфоза, — протянула леди Забини, окидывая Гермиону оценивающим взглядом. В её тоне сквозило едва уловимое презрение, но улыбка оставалась безупречно вежливой. — Кто бы мог подумать, что из гусеницы может получиться такая… бабочка. — Всё меняется, дорогая, — мягко парировала Нарцисса. — Особенно под правильным руководством. Старый Нотт подошёл следующим, его глаза блестели холодным интересом: — Помнится, мисс Грейнджер, вы всегда отличались незаурядным интеллектом. Рад видеть, что он наконец нашёл правильное применение. — Благодарю вас, мистер Нотт, — Гермиона позволила себе лёгкий наклон головы. — Мудрость приходит к нам разными путями. — О, дорогая! — щебетала миссис Паркинсон, явно пытаясь выведать подробности. — Должно быть, это было такое непростое решение — оставить прошлое позади! Гермиона почувствовала, как напряглась рядом Нарцисса, но ответила с безмятежной улыбкой. — Когда видишь истину, прошлые заблуждения отпадают сами собой. Августа Роквуд, державшаяся в стороне, не скрывала своего скептицизма. — Хотелось бы верить, что подобные перемены искренни. Время покажет, не так ли? — Несомненно, — глаза Гермионы встретились с её взглядом без тени смущения. — Каждый день доказывает правильность моего выбора. Сердце то замедлялось, то снова ускоряло ритм, реагируя на каждую скрытую колкость, каждый завуалированный выпад. Но она держалась — как учила Нарцисса, как требовала роль. — Какая очаровательная юная леди, — искренне восхитилась пожилая миссис Гойл. — Всегда говорила, что чистота крови — это вопрос воспитания, а не рождения. — Как… прогрессивно с вашей стороны, — процедила Алекто Кэрроу, проходя мимо. Гермиона чувствовала, как каждая встреча, каждый разговор истощает её силы. Но внешне она оставалась безупречной — спина прямая, улыбка неизменна, ответы отточены. Нарцисса рядом была, как якорь, направляющий её через эти бурные воды высшего общества, за что Гермиона была ей нескончаемо благодарна. Когда схлынула первая волна любопытствующих, Нарцисса мягко пожала руку Гермионы и удалилась, оставив её наедине с мыслями. Гермиона наблюдала за удаляющейся фигурой старшей женщины, размышляя о природе их странных отношений. Почему Нарцисса так старательно опекает её? Был ли это просто приказ Волдеморта или за этим скрывалось что-то более личное? Возможно, потеряв возможность защищать собственного сына, Нарцисса нашла новое применение материнской заботе? Или это была очередная маска, очередная роль в бесконечном спектакле чистокровного общества? Заметив укромный уголок с небольшим кожаным диваном, Гермиона направилась туда. Рядом удачно расположился столик с запотевшими бокалами шампанского. Она опустилась на диван, позволив себе момент передышки, но не теряя осанки — Нарцисса научила её отдыхать, не показывая усталости. — Позволите составить компанию? — глубокий, бархатистый голос заставил её поднять глаза. Перед ней стоял Теодор Нотт, и Гермиона невольно задержала дыхание. Годы превратили нескладного подростка в поразительно привлекательного мужчину. Высокий, с идеальной осанкой и широкими плечами, затянутыми в безупречно скроенный костюм цвета воронова крыла. Его тёмные волосы были уложены небрежно-элегантно, словно он только что провёл по ним рукой в задумчивости. Но главное — глаза: темно-синие, почти чёрные, с тем особым блеском интеллекта, который всегда отличал его от других слизеринцев. Он опустился рядом с ней — достаточно близко, чтобы она почувствовала тонкий аромат его парфюма (сандал и что-то терпкое, неуловимое), но достаточно далеко, чтобы соблюсти приличия. Каждое его движение было исполнено той особой грации, которая выдавала древность рода и безупречное воспитание. — Давно не виделись, Грейнджер, — произнёс он, и в его голосе не было ни насмешки, ни превосходства — только искренний интерес. — Или теперь мне следует называть тебя как-то иначе? — Гермиона вполне достаточно, — ответила она с отработанной полуулыбкой, словно репетируя заученные с Нарциссой фразы. — В конце концов, новое время требует новых… условностей. Тео негромко хмыкнул, протягивая руку к бокалу с шампанским. Его длинные пальцы обхватили тонкое стекло с той небрежной элегантностью, которая присуща только тем, кто вырос среди хрусталя и серебра. — Давай без этого, — неожиданно произнёс он, чуть понизив голос. — Все эти выверенные фразы и отрепетированные улыбки… они чертовски утомляют, не находишь? Гермиона почувствовала, как напряглись мышцы спины. Чёрные алмазы на платье едва заметно вспыхнули, реагируя на её настороженность. Она искоса взглянула на Тео — его профиль был расслаблен, но глаза внимательно следили за игрой пузырьков в бокале. — Знаешь, — продолжил он, всё так же не глядя на неё. — Я всегда ненавидел эти сборища. Весь этот театр, где каждый пытается перещеголять другого в искусстве притворства. Со мной ты можешь не играть. Я предпочитаю… подлинность. Что-то в его тоне заставило её насторожиться ещё больше. Это могла быть ловушка — изящная попытка выведать её истинные мысли. Или… он действительно был искренен? В школе Тео всегда держался особняком, даже среди слизеринцев. — Подлинность — роскошь, которую не все могут себе позволить, — осторожно ответила она, внимательно наблюдая за его реакцией. Уголок его рта чуть дрогнул в улыбке. — А ты изменилась, Грейнджер. Стала осторожнее. Мудрее? — он наконец повернулся к ней, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Или просто научилась лучше скрывать то, что действительно думаешь? Гермиона почувствовала себя, как при игре в шахматы — когда не знаешь, ведёт ли очередной ход к победе или к катастрофе. Теодор Нотт всегда был загадкой — слишком умный, чтобы быть простым последователем, слишком независимый, чтобы слепо подчиняться. Но значило ли это, что ему можно доверять? — А ты? — решилась она на встречный ход. — Ты изменился, Нотт? Он сделал глоток шампанского, и его губы изогнулись в странной улыбке. — Возможно, мы оба изменились достаточно, чтобы наконец понять друг друга. Между ними повисла напряжённая пауза, наполненная невысказанными словами и скрытыми смыслами. Где-то вдалеке играла музыка, слышался смех и звон бокалов, но здесь, в этом укромном уголке, словно образовался отдельный мир. — Знаешь, — Тео снова заговорил, рассматривая игру света в бокале. — Я всегда считал, что ты была самой интересной из всего нашего выпуска. Даже когда ненавидел тебя за то, что ты превосходила меня в учёбе. Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то почти мальчишеское, напомнившее Гермионе их школьные годы. — Единственная, с кем можно было вести действительно интеллектуальную дискуссию. Помнишь наш спор о применении арифмантики в зельеварении? Гермиона помнила. Это был один из редких моментов, когда она забыла о факультетской вражде, увлёкшись чисто академическим спором. Тео тогда удивил её глубиной своих познаний и нестандартным подходом к теории. — Ты тогда едва не опрокинул чернильницу от возмущения, — отметила она, и её губы невольно тронула настоящая улыбка. — А ты размахивала руками так, что чуть не сбила с ног проходящего мимо Флитвика, — парировал он, и его глаза заблестели от воспоминания. Внезапно его лицо стало серьёзным. — Послушай, Гермиона… — он впервые назвал её по имени, и это прозвучало неожиданно интимно. — Я знаю, что сейчас не время и не место, но… — он оглянулся, убеждаясь, что никто не обращает на них внимания. — ...Если тебе когда-нибудь понадобится… просто поговорить. Без масок. Без этого, — он неопределённо махнул рукой в сторону зала. — Просто дай знать. Гермиона почувствовала, как участился пульс. Это могла быть ловушка. Очередная проверка. Или… проблеск настоящего в море фальши? — Почему? — тихо спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Потому что иногда даже лучшим актёрам нужен антракт, — он поднялся одним плавным движением. — И потому что я всегда ценил настоящее превыше всего. Он слегка наклонился, словно собираясь что-то добавить, но в этот момент к ним начала приближаться группа гостей. — Было приятно поговорить, Гермиона, — произнёс он уже совершенно другим тоном, вернувшись к светской маске. И прежде чем она успела ответить, растворился в толпе, оставив её в смятении от этой странной встречи. Гермиона еще смотрела вслед удаляющейся фигуре Тео, когда почувствовала холодок на спине — словно в комнате внезапно похолодало. Чёрные алмазы на платье вспыхнули тревожным светом за секунду до того, как она услышала этот голос — певучий, почти ласковый, от которого всё внутри начало гореть. — Какая трогательная встреча старых школьных друзей, — Беллатриса скользнула на место, где только что сидел Тео. От неё пахло чем-то сладким и удушающим, как от увядающих цветов. — Теодор всегда был… особенным мальчиком. Такой умный, такой… независимый. Последнее слово она произнесла с особой интонацией, словно это было что-то грязное. Её тёмные глаза впились в лицо Гермионы, ища следы эмоций, следы слабости. — Тебе стоит быть осторожнее, милая, — Беллатриса наклонилась ближе, её дыхание коснулось щеки Гермионы. — В твоём положении… новообретённой сестры Драко… было бы жаль запятнать репутацию семьи неподобающими связями. Ты ведь знаешь, что бывает с непослушными девочками? Гермиона чувствовала, как каждое слово било точно в цель. Это было предупреждение? Угроза? Или просто очередная игра безумной ведьмы? Но она не дрогнула. Уроки Нарциссы не прошли даром. — Несомненно, мадам Лестрейндж, — произнесла Гермиона, особенно выделяя последние слова. Она не прогнется под этим безумным взглядом. Она не сдаться и не покажет свои слабости этой полоумной суке. — Я ценю вашу… заботу. Беллатриса откинулась назад, разглядывая её, как особо интересное насекомое. — Моя сестра хорошо тебя выдрессировала, — протянула она. — Но я всё равно вижу это в твоих глазах. Эту… искру. Непокорность, — она внезапно схватила Гермиону за подбородок — движение было таким быстрым, что никто в зале не заметил. — Будет очень печально, если эта искра… причинит боль тем, кто тебе дорог. Очень, очень печально. Она отпустила Гермиону и поднялась одним плавным движением. — Наслаждайся вечером, дорогая, — пропела она своим обычным тоном. — И помни — я всегда слежу за тобой. Всегда. Как только Беллатриса скрылась в толпе, Гермиона почувствовала, как дрожь, которую она так старательно сдерживала, начала прорываться наружу. Руки предательски задрожали, и она поспешно взяла бокал с шампанским, чтобы скрыть это. Первый глоток обжёг горло, но помог немного успокоиться. Она сделала второй, уже медленнее, позволяя пузырькам растаять на языке. «Дыши, — напомнила она себе. — «Просто дыши». Она сделала ещё глоток, чувствуя, как алкоголь медленно согревает изнутри, притупляя острые края страха и тревоги. Нарцисса не одобрила бы — леди не должна искать утешения в вине. Но сейчас Гермионе было всё равно. После разговора с Ноттом, после угроз Беллатрисы, ей нужна была хоть какая-то передышка. Краем глаза она заметила своё отражение в высоком зеркале напротив. Элегантное чёрное платье, безупречная осанка, лёгкий румянец на щеках — внешне она всё ещё выглядела идеально. Никто бы не догадался, что внутри неё всё сжимается от страха и неуверенности. «Вот что значит быть настоящей Малфой, — подумала она с горькой иронией, делая ещё один глоток. — Даже когда внутри всё горит, снаружи — лёд». Шампанское начинало действовать, создавая лёгкую дымку, через которую весь этот вечер казался чуть менее реальным, чуть менее пугающим. Но где-то на краю сознания пульсировала мысль: нужно быть осторожнее. Нельзя позволить себе потерять бдительность. Слишком многое стоит на кону. Слишком много жизней зависит от её способности играть свою роль безупречно. Она аккуратно поставила недопитый бокал на столик и расправила складки платья. Чёрные алмазы словно стали ярче, реагируя на её возвращающуюся собранность. — Мисс Грейнджер, — раздался рядом незнакомый голос с лёгким французским акцентом. Повернувшись, она увидела высокого мужчину в тёмно-синей мантии. Его седые волосы были собраны в элегантный хвост, а в петлице поблёскивал значок французского министерства магии. — Месье Делакруа, — представился он с лёгким поклоном. — Не окажете ли честь присоединиться к нашей небольшой дискуссии? Мы как раз обсуждаем весьма интересную теорию о слиянии древней магии с современными заклинаниями. — С удовольствием, месье Делакруа, — ответила она, поднимаясь с той грацией, которую вбила в неё Нарцисса. — Тема древней магии всегда была мне особенно интересна. Похоже, этот вечер ещё далек от завершения, и ей предстоит пройти через новые испытания. В конце концов, она должна научиться быть «своей» в этом обществе. Превращать страх в силу, боль в достоинство, а отчаяние — в острый ум, способный вести интеллектуальные беседы с самыми влиятельными волшебниками Европы. Месье Делакруа вёл её через зал к группе волшебников, собравшихся у одного из витражных окон. Гермиона узнала среди них нескольких известных теоретиков магии, чьи работы она читала ещё в Хогвартсе. Их присутствие здесь, на приёме у Волдеморта, заставило её внутренне содрогнуться — неужели даже научное сообщество склонило голову перед новым режимом? — Господа, — произнёс Делакруа. — Позвольте представить вам мисс Грейнджер. Я слышал, что эта юная особа проявляет особый интерес к исследованиям древней магии. Гермиона почувствовала на себе изучающие взгляды. Среди присутствующих она заметила профессора Бертрана, чья работа о влиянии древних артефактов на современные заклинания произвела революцию в теоретической магии. — Мисс Грейнджер, — произнёс Бертран с лёгким немецким акцентом. — Ваше выступление было впечатляющим. Особенно… необычно смотрелись эти зачарованные алмазы. Весьма элегантная работа. Гермиона почувствовала лёгкое тепло от камней на платье. Она до сих пор не совсем привыкла к тому, как они реагируют на её эмоции. — Благодарю, профессор. Это подарок семьи Малфоев, — она произнесла это с искренней признательностью. В конце концов, украшения действительно были великолепны, а их защитная магия уже не раз за этот вечер помогала ей сохранять спокойствие в напряжённые моменты. — О да, Малфои всегда славились своим… особым подходом к магическим украшениям, — Бертран оживился. — Защитные чары такой тонкой работы редко встречаются. Хотя, признаться, меня больше интересует ваша теория о влиянии эмоционального фона на стабильность магических потоков… Она с энтузиазмом подхватила академическую тему. Это была безопасная почва — чистая теория, никакой политики. К тому же, беседа о науке помогала отвлечься от тревожных мыслей. Разговор начал набирать обороты, переходя от теории к практике, от древних текстов к современным исследованиям. Гермиона чувствовала себя в своей стихии, позволяя своему природному интеллекту блистать. Это была та часть её, которую не нужно было играть — настоящая страсть к знаниям, искренний интерес к магической теории. Краем глаза она заметила, как Нарцисса, проходя мимо, одобрительно кивнула — идеальное сочетание академического блеска и светской непринуждённости. Именно то, что нужно для её новой роли. Но внезапно разговор принял неожиданный поворот. — А что вы думаете о практическом применении этих теорий в современных условиях? — спросил один из присутствующих, чьё имя она не знала. В его голосе прозвучала странная нотка. Гермиона почувствовала подвох. Это уже не была безопасная территория теории — здесь начиналась политика. «Современные условия» могли означать только одно — новый режим и его отношение к магии. Чёрные алмазы на платье едва заметно потемнели, словно предупреждая об опасности. Она сделала паузу, словно обдумывая ответ, а на самом деле лихорадочно просчитывая все возможные последствия своих слов. Этот момент мог стать как триумфом, так и катастрофой. — Полагаю, — начала она осторожно. — Что современные условия предоставляют уникальную возможность для… переосмысления традиционных подходов к магии, — она заметила, как несколько человек подались вперёд, внимательно вслушиваясь в каждое слово. — Слияние древних знаний с новыми методами может открыть перспективы, о которых мы раньше не могли и мечтать. Чёрные алмазы на платье мерцали в такт её словам, придавая им какую-то особую весомость. — Например? — поинтересовался тот же волшебник, и теперь Гермиона заметила на его мантии небольшой значок — сотрудник Отдела Тайн. Конечно, теперь этот отдел работал на Волдеморта. — Возьмём хотя бы защитные чары древних родов, — она позволила себе улыбнуться, зная, что ступает по тонкому льду. — Веками считалось, что они доступны только определённому кругу людей. Но что, если дело не в праве крови, а в… правильном подходе к самой сути магии? Бертран заинтересованно наклонил голову: — Продолжайте, мисс Грейнджер. — Магия древних родов, — она сделала паузу, чувствуя, как напряглись слушатели. — Это не просто набор заклинаний. Это… симфония. Каждое поколение добавляло свою ноту, создавая уникальное звучание. И возможно… — она снова помедлила. — Секрет не в том, чтобы иметь право на эту музыку, а в том, чтобы научиться её слышать. Она заметила, как Делакруа обменялся многозначительным взглядом с Бертраном. В их глазах читался неподдельный интерес. — Весьма… нестандартный подход, — произнёс сотрудник Отдела Тайн. — И как же, по-вашему, можно научиться… слышать эту музыку? — Через понимание, — ответила Гермиона, и внезапно поняла, что говорит не заученными фразами, а тем, что действительно чувствует. — Через уважение к традициям, через осознание их глубины и красоты. Нельзя просто взять и присвоить такую магию — нужно стать достойным её. Чёрные алмазы на платье вспыхнули ярче, словно подтверждая её слова. Краем глаза она заметила, как несколько человек из группы одобрительно кивнули. — Интересная теория, — раздался вдруг знакомый голос позади, от которого у неё похолодело внутри. Северус Снейп бесшумно присоединился к их группе. — И вы полагаете, мисс Грейнджер, что достойны этой магии? Его чёрные глаза впились в её лицо, словно пытаясь проникнуть в самую душу. Гермиона почувствовала волнение. Снейп всегда умел задавать самые неудобные вопросы в самые неподходящие моменты. — Прошу прощения, господа, — раздался вкрадчивый голос, от которого воздух в зале словно застыл. — Но я вынужден прервать вашу увлекательную дискуссию. Волдеморт появился рядом с их группой так внезапно, словно соткался из теней. Гермиона почувствовала, как камни на платье мгновенно отреагировали на его присутствие — их мерцание стало глубже, интенсивнее. — Мисс Грейнджер, — он слегка склонил голову, протягивая руку. — Окажете мне честь? Это не было вопросом. В зале воцарилась мёртвая тишина — даже музыка, казалось, стала тише. Гермиона ощутила на себе сотни взглядов: изумлённых, завистливых, испуганных. — Конечно, мой Лорд, — её голос прозвучал спокойно, хотя сердце готово было выпрыгнуть из груди. Его рука была холодной, когда она вложила в неё свою ладонь. Чёрные алмазы вспыхнули ярче, словно пытаясь защитить её от этого прикосновения. Волдеморт повёл её в центр зала, где мгновенно образовалось пустое пространство — никто не смел приближаться к ним. Музыка изменилась, перейдя в медленный, почти гипнотический вальс. Его рука легла на её талию — прикосновение было лёгким, но в нём чувствовалась сдерживаемая сила. После тёплой, уверенной руки Драко, с которым она танцевала ещё недавно, прикосновение Волдеморта казалось неестественно холодным, почти безжизненным. Там, где хватка Драко была крепкой и надёжной, пальцы Тёмного Лорда едва касались её талии — словно ядовитый паук, готовый в любой момент вонзить свои жала. И если во время танца с Драко между ними искрило от невысказанных слов и подавленных эмоций, то сейчас воздух, казалось, промёрз от холодной, расчётливой силы. — Вы превзошли все мои ожидания, мисс Грейнджер, — произнёс он так тихо, что только она могла слышать. В его голосе звучало что-то похожее на искреннее восхищение. — Такая… адаптивность. Такое понимание ситуации. Они плавно двигались по залу, и каждый шаг давался Гермионе с трудом — внутри всё сжималось от первобытного страха, каждый нерв кричал об опасности. Но, к её изумлению, этот ужас не прорывался наружу. Чёрные алмазы на платье пульсировали в такт музыке, и с каждым их мерцанием волна странного спокойствия проходила через её тело. Это было похоже на действие успокоительного зелья, но глубже, естественнее — словно древняя магия сама решила защитить её. — Признаться, когда Люциус предложил этот план, я сомневался, — продолжал Волдеморт, искусно ведя её в танце. — Но теперь… — его рука на её талии чуть сжалась, — теперь я вижу, что вы действительно… особенная. Слова Волдеморта эхом отдавались в её голове. Люциус? Тот самый Люциус Малфой, который годами презирал всех магглорождённых, предложил поселить грязнокровку в своём родовом поместье? Человек, для которого чистота крови была важнее всего на свете, сам придумал этот план? Гермиона почти споткнулась от этого откровения, но древняя магия алмазов удержала её, заставляя двигаться плавно и грациозно. В голове вихрем проносились воспоминания: презрительный взгляд Люциуса в книжном магазине на втором курсе, его высокомерная усмешка в Министерстве, испепеляющий взгляд и удушье его тростью несколько дней назад… И теперь этот же человек публично называет её дочерью? Что-то здесь не сходилось. Какую игру ведёт Люциус Малфой? Что может быть настолько важным, чтобы пойти против всего, во что он верил? Или… во что он якобы верил? Внезапно хватка Волдеморта стала жёсткой, почти болезненной. Гермиона почувствовала, как её затягивает в водоворот его тёмной магии, но алмазы мгновенно отреагировали, незаметно окутывая её защитным коконом. — Однако, — его голос стал ледяным. — Не думайте, что ваша исключительность даёт вам какие-то особые привилегии. Наш договор остаётся в силе. И если вы решите… — он сделал паузу. — ...Злоупотребить моим гостеприимством, последствия будут… неприятными. Страх холодной волной прокатился по её телу, но вдруг куда-то впитался, превратившись в странное, почти опьяняющее спокойствие. Она подняла глаза, встречаясь с его рубиновым взглядом. — Я помню условия договора, мой Лорд, — её голос был мягким, но уверенным. — И ценю ваше… гостеприимство. Что-то промелькнуло в его глазах — удивление? одобрение? — но тут же исчезло. Его хватка чуть ослабла, возвращаясь к почти светской непринуждённости. — Знаете, что самое интересное, мисс Грейнджер? — он слегка наклонился, почти касаясь губами её уха. — Я верю вам. Действительно верю. И это… восхищает меня даже больше, чем ваш ум. Музыка начала затихать, танец подходил к концу. Волдеморт элегантно развернул её в последнем па. — Надеюсь, — произнёс он уже громче, так, чтобы слышали ближайшие зрители. — Этот вечер станет началом… плодотворного сотрудничества. Он поклонился с почти издевательской галантностью и растворился в толпе, оставив Гермиону в центре зала. Только тогда она позволила себе сделать прерывистый вдох. Чёрные алмазы постепенно успокаивали своё мерцание, но их защитная магия всё ещё обволакивала её, не давая поддаться панике. Чем дальше заходил вечер, тем больше вокруг становилось расслабившихся и опьяневших гостей. Строгая церемонность уступала место более свободному общению — эльфы исправно наполняли бокалы, языки развязывались, а смех становился громче. Даже самые чопорные гости начали позволять себе более раскованные жесты и откровенные разговоры. Гермиона заметила, как Панси Паркинсон, раскрасневшаяся от вина, что-то эмоционально доказывала группе молодых волшебников. Августус Руквуд, обычно такой сдержанный, активно жестикулировал, общаясь с французскими дипломатами. Даже Беллатриса казалась менее напряжённой, хотя её глаза всё ещё хищно следили за происходящим в зале. Пользуясь тем, что большинство из тех, кто желал с ней поговорить, уже это сделали, девушка подхватила бокал шампанского с проплывающего мимо подноса и, сделав вид, что наслаждается вечером, непринужденно двинулась по залу, пытаясь ухватить хоть немного полезный разговор. — …новый закон о контроле артефактов… — донеслось слева. — …французы недовольны ограничениями… — справа. — …Гринготтс повысил процент на… Она двигалась между группами гостей, делая вид, что любуется витражами и картинами. Камни на платье словно помогали ей оставаться незаметной, поглощая свет так, что взгляд скользил по ней, не задерживаясь. Проходя мимо небольшой ниши за колонной, она услышала приглушённые голоса. Инстинктивно замедлив шаг, Гермиона сделала вид, что рассматривает старинный гобелен. — Ты безмозглый мальчишка, — голос Люциуса сочился ледяным презрением. — Думаешь, я не вижу, как ты пытаешься всё испортить? — Я вижу, что ты пытаешься сделать, отец, — в голосе Драко звучала несвойственная ему твёрдость. — Ты совершаешь большую ошибку, как тогда… — Молчать! Звук пощёчины разрезал воздух как кнут. Гермиона вздрогнула, чёрные алмазы на платье вспыхнули, отзываясь на её эмоции. — Ты не смеешь, — голос Люциуса дрожал от ярости. — Даже упоминать об этом. В этот раз всё иначе. В этот раз я не позволю тебе всё разрушить своими глупыми выходками. — Отец… — Довольно! — прошипел Люциус. — Ещё одно слово, и ты пожалеешь, что родился Малфоем. Я не позволю тебе снова встать на моём пути. Не в этот раз. Гермиона услышала быстрые шаги и едва успела отступить от ниши, делая вид, что рассматривает узор на старинной вазе. Сердце колотилось где-то в горле, а алмазы, казалось, вибрировали от напряжения. Драко почти выбежал из-за колонны, не замечая ничего вокруг. Его щека горела красным, а в глазах стояла такая боль, что у неё перехватило дыхание. Она медленно двинулась прочь, стараясь выглядеть непринуждённо, словно просто праздно прогуливается среди гостей. В голове хаотично кружились мысли в попытках переварить услышанное. Через зал она заметила встревоженный взгляд Нарциссы. Похоже, та видела, как сын покидал зал, и теперь её бледное лицо выражало плохо скрываемое беспокойство. Когда их глаза встретились, Нарцисса едва заметно покачала головой, словно предупреждая — держись подальше. После этого инцидента атмосфера стала казаться Гермионе ещё более удушающей. Она механически поддерживала светские беседы, но мысли возвращались к подслушанному разговору. Что имел в виду Драко? И почему Люциус так резко отреагировал? Чёрные алмазы на платье словно впитывали её тревогу, превращая её в странное, почти гипнотическое спокойствие. Но даже сквозь эту искусственную безмятежность пробивалось острое осознание — она оказалась в центре чего-то гораздо более опасного, чем могла предположить. Заметив приближающегося Люциуса, Гермиона поспешила скрыться среди танцующих пар. Ей нужно было время, чтобы обдумать услышанное. Но куда бы она ни шла, она чувствовала на себе пристальные взгляды. «Что же ты задумал? — думала она, наблюдая, как глава семейства Малфоев непринуждённо беседует с министерскими чиновниками, словно и не было той вспышки ярости несколько минут назад. — И какую роль во всём этом играю я?»