Олень и черепаха

У него болело всё. Не какая-то одна часть — всё. Голова гудела, челюсть ныла там, куда пришёлся удар, рёбра отзывались болью при каждом вдохе. На боку расплылся огромный синяк — фиолетовый, с жёлтыми краями. Карл не раздевался, чтобы посмотреть на него — и так знал, что там. И знать не хотел. Он потерял ещё несколько дней. Два? Три? Четыре? Счёт сбился. Карл почти не вылезал из убежища — только по нужде и за водой. Спал, просыпался, снова спал. Ел, когда мог заставить себя проглотить хотя бы ложку бобов. Больно было даже жевать. Он не видел себя в зеркало — в убежище зеркал не было, — но знал, что выглядит ужасно. Чувствовал лицо: распухшая губа, ссадина на скуле, которую он поцарапал о кору, когда падал. Кожа горела, когда он прикасался. Карл не прикасался. Чувствовал он себя не лучше. — Красавчик, — сказал он в темноту, лёжа на лежанке. — Просто красавчик. С такими внешними данными тебе прямая дорога на обложку журнала. Он усмехнулся — и поморщился от боли. Губа треснула, выступила кровь. Карл слизнул её, не двигаясь с места. Он был мрачнее, чем обычно. Не злым — нет. На злость не осталось сил. Она выгорела где-то там, на холодной земле, когда его пинали ногами. Злость требовала действия, а действия требовали энергии. Энергии не было. Осталась только усталость — тягучая, серая, бесконечная. — Ничего, — сказал он себе в который раз. — Я справлюсь. Он почти не верил в это. Но если перестать говорить — можно окончательно расклеиться. А расклеиваться было нельзя. Он лежал и перебирал в голове список. Как молитву. Как заклинание, которое нужно повторять, чтобы не забыть, зачем вылезать из-под одеяла. — Куртка, — шептал он, глядя в потолок. — Нужна куртка. Тёплая. Желательно с капюшоном. И чтобы не с чужого плеча. Хотя на моё плечо теперь всё с чужого. — Нож. Охотничий. Или хотя бы кухонный, но острый. Мне тот нож нравился. У него рукоятка удобная была. Теперь какой-то мудак в нём ковыряется. Подавись. — Еда. Как всегда, еда. Банки. Консервы. Вяленое мясо, если повезёт. Соль. Соль закончилась. — Рюкзак. Ещё один. У меня их была уже целая коллекция. Дырявых, старых, краденых. Теперь снова нужно искать. — Оружие. Оружие — это отдельно. Дробовик, винтовка, даже пистолет. Что угодно, чем можно стрелять. Он не отказался от идеи идти в полицейский участок. Мысль висела где-то на задворках сознания, как напоминание о невыполненном обещании. Он думал, что будет более подходящий момент. Когда он отдохнёт. Когда заживут раны. Когда будет не так холодно. Когда он будет готов. Но подходящий момент не наступал. И, наверное, не наступит никогда. — А оружие нужно сейчас, — сказал он себе. — Не завтра. Не через неделю. Сейчас. Карл сел на лежанке. Оглядел убежище. Глаза привыкли к темноте, и он видел каждую вещь на своём месте. Одеяла, подушки, пара банок, фляжка. И бита. Бита валялась рядом с лежанкой — там, где он оставил её в тот день. Алюминиевая, лёгкая, с чёрной резиновой рукояткой. Та самая, из спортивного магазина. Карл взял её в руки, повертел. Она была лёгкой — намного легче ножа, которым он владел. У неё не было лезвия, не было острия. Просто металлическая болванка. — Ты — моё оружие, — сказал он бите. — Всё, что у меня осталось. Не подведи. Бита молчала. Карл вздохнул. Он натянул свитер — единственный, который остался, шерстяной, колючий, с дыркой на локте. Носки — те, что были на ногах, когда парни забрали запасные. Ботинки — чужие, но уже разношенные. Собрался. Проверил, всё ли на месте. — Ничего не забыл? Руки-ноги — на месте. Голова — почти. Биту взял. Погнали. Карл полез наверх. День предстоял тяжёлый. Карл чувствовал это ещё до того, как вылез наружу. Предчувствие висело в воздухе — тяжёлое. Он выбрался из люка, задвинул его, набросал сверху мусор — для маскировки. Огляделся, вышел. Двор был пуст. Ходячих не видно. Людей — тем более. Только ветер, холодный, пронизывающий, шуршал сухими листьями. Карл чувствовал себя каким-то заторможенным. Мысли пробивались сквозь толщу воды — медленно, с трудом, часто тонули, не доплыв до конца. Он ловил их, удерживал, но через секунду они снова уплывали. Тело болело — каждый шаг, каждый поворот головы, каждый вдох. Но холод не давал ему расслабиться окончательно. Стоило замереть на минуту — и колючий воздух пробирал сквозь тонкий свитер, заставлял дрожать, напоминал, что останавливаться нельзя. В одном свитере он далеко не уйдёт. Карл знал это — и принял решение. — Сначала куртка, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Куртка — приоритет. Потом — всё остальное. Он пошёл в сторону города. Другой его части — той, где не был раньше. Там, за железнодорожным переездом, были другие дома. Может, в них осталось что-то, что не разграбили те парни. Или другие парни. Или женщины с холодными глазами. Карл не знал. Но идти куда-то было нужно. — Шаг за шагом, — бормотал он, переставляя ноги. — Сначала куртка. Потом еда. Потом нож. Потом оружие. Оружие — потом. Он не думал о том, что будет делать, когда найдёт оружие. Не думал о том, что вернётся в участок. Не думал о том, чтобы отомстить парням или женщине. Мысли о мести требовали сил. Сил не было. Было только одно — идти дальше. Карл шёл по пустой улице, сжимая в руке бейсбольную биту. Ветер трепал его волосы, лез в уши, забирался под свитер. Холод пробирал до костей. Карл съёжился, надвинул шляпу — отцовскую шляпу — пониже на глаза. — Сначала куртка, — повторил он. — А потом — посмотрим. Он искал куртку в домах на той стороне, где ещё не был. За железнодорожным переездом дома стояли реже, но казались крепче. Двухэтажные, с верандами и покатыми крышами. Карл обходил их один за другим — заглядывал в разбитые окна, толкал незапертые двери, шарил по шкафам и комодам. В первом доме нашёл только детскую одежду — маленькие курточки, которые ему не налезли бы даже на руку. Во втором — пустые вешалки и ворох женских платьев, пахнущих нафталином и пылью. — Бал, блять, — буркнул Карл, отбрасывая платье в сторону. — Приглашение потерял. В третьем доме повезло. Он поднялся на второй этаж, заглянул в спальню. На спинке стула висела куртка — тёмно-синяя, стёганая, с высоким воротником и большими карманами. Карл снял её, повертел в руках. Не новая — потёртые манжеты, пятно на рукаве, пара дырок на подкладке. Но — тёплая. На ощупь — почти пуховая, лёгкая, но плотная. Карл натянул её поверх свитера. Куртка оказалась немного великовата — плечи сползали, рукава закрывали пальцы. Он закатал манжеты, застегнул молнию. — Как на меня шили, — сказал он себе. — С чужого плеча, но тёплая. Главное — не замёрзнуть, а на дизайн плевать. Он уже хотел уходить — и тут услышал шорох в соседней комнате. Карл замер. Достал биту — второй раз за день. Подошёл к двери, толкнул ногой. Комната была маленькой — детская, судя по обоям с мишками. В углу, у окна, стоял ходячий. Женщина когда-то — в домашнем халате, с жидкими седыми волосами, свисающими с черепа. Она повернулась на звук — медленно, костно, с влажным хрустом шейных позвонков. — Чёрт, — выдохнул Карл. — Ладно. Первый блин. Ходячая шагнула к нему — руки вперёд, рот открыт. Карл замахнулся битой. И промахнулся — потому что бита была легче, чем он ожидал, и баланс оказался не таким, как у ножа. Бита скользнула по плечу ходячей, отбросив её в сторону, но не сбив с ног. — Да ёб твою... Второй удар — в грудь. Ходячая пошатнулась, но не упала. Карл ударил снова — в висок. Череп хрустнул, ходячая рухнула на колени, но продолжала тянуть руки, продолжала щёлкать зубами. Карл ударил ещё раз. И ещё. Бита входила в гнилую плоть с влажным, глухим звуком. Кровь — чёрная, густая — брызнула на стену, на обои с мишками. Ходячая упала на пол, но голова всё ещё была целой — треснутой, но целой. Карл подошёл ближе. Поднял ногу. И раздавил череп подошвой ботинка. Кость треснула окончательно — хруст, влажный хлюпающий звук, под ногой что-то мягкое, тёплое. Карл отступил, вытирая подошву о ковёр. — Грязно, — сказал он, глядя на биту. — Тяжело. И долго. С ножом было быстрее. И тише. И чище. Бита была перепачкана кровью и ошмётками. Карл вытер её о занавеску — насколько получилось. С ножом он управился бы за два удара. Точных. Чистых. С битой пришлось возиться, как с тупым топором. — Мне нужен нож, — сказал он. — Или что угодно острое. Он обыскал дом сверху донизу. В спальне — пусто. В ванной — только старые полотенца и пустые флаконы из-под шампуня. На кухне — ящики, полные столовых приборов, но одни ложки и вилки, ни одного ножа. Карл выдвинул последний ящик — и замер. Кухонный нож. Старый, с деревянной рукояткой, лезвие зазубрено, но острое. Не охотничий, не тот, который у него украли. Но — лучше, чем ничего. — Ты мой, — сказал Карл, засовывая нож за пояс. — Ненадолго. Пока не найду нормальный. Он нашёл ещё один — в гараже, среди инструментов. Охотничий? Нет, скорее разделочный — длинный, с узким лезвием, вроде тех, которыми рыбу чистят. Карл сунул и его за пояс. Теперь у него было два ножа и бита. Не густо. Но лучше, чем ничего. Он стоял посреди гаража, сжимая биту в одной руке и проверяя ножи другой. В голове крутилась одна мысль — навязчивая, как зубная боль. — Участок, — сказал он. — Полицейский участок. Я должен туда вернуться. Он не хотел. Он боялся. Каждый раз, когда он вспоминал того ходячего в форме, дыхание сбивалось. Но оружие было нужно. Ему нужен был пистолет. Нужны были патроны. Ножом он не отобьётся от стаи собак, от парней, от того, что может случиться дальше. — С одним ножом и битой? — спросил он себя. — Ты серьёзно? Серьёзно. Потому что выбора нет. Он вышел из дома и направился к полицейскому участку. Нужно было сделать всё тихо. Карл повторял это как мантру, пока шёл по улице, сворачивая в переулки, обходя открытые пространства. Не показываться ходячим на глаза. По возможности вообще их не трогать. На одного ходячего уходит время и силы, а если их будет несколько — его точно сожрут. С битой и двумя кухонными ножами. — Тихо, — шептал он. — Тихо, как мышь. Как труп. Только не ходячий. Полицейский участок выглядел так же, как и в прошлый раз. Кирпичное здание с вывеской «POLICE DEPARTMENT — CITY OF UXBRIDGE». Забор с коваными прутьями. Парковка с тремя полицейскими машинами. И ходячие. Они всё ещё бродили по территории — пять, может, шесть. Те же самые? Карл не узнавал. Вон тот, у стены — который стоял, уткнувшись лбом в кирпич. Другой — кругами вокруг машины, как заведённый. Третий — прислонился к двери. И тот, в форме. Карл обошёл участок по периметру, держась за забором. Нашёл щель — ту самую, через которую хотел пролезть в прошлый раз. Пролез. Присел за припаркованной машиной. Ходячий в форме стоял у входа, спиной к Карлу. Форма была другой — не как у отца. Более тёмная, с жёлтыми лампасами на штанинах. На поясе — кобура, и в ней что-то блестело. Пистолет. Карл разглядел знакомые очертания рукоятки. — Пистолет, — прошептал он. Ходячий не оборачивался. Карл смотрел на него минуту. Другую. Форма другая. Лицо — чужое, разложившееся, с провалившимся носом и вытекшими глазами. Рация на плече — старая, громоздкая, не такая, как у отца. Пистолет в кобуре — похожий, но не тот. Но до боли знакомо. Карл сглотнул. Горло перехватило — он снова почувствовал тот ком, который душил его в прошлый раз. — Не сейчас, — сказал он себе. — Не сейчас. Это не папа. Это просто гнилой коп. Ты пришёл за оружием. Сосредоточься. Он отвернулся. Обошёл ходячего по широкой дуге, держась за стеной. Пробрался к чёрному входу — маленькой железной двери, облупившейся, с ржавой ручкой. Дверь поддалась не сразу — Карл навалился плечом, она открылась со скрежетом. Карл замер. Прислушался. Никто не шёл на звук. Он шагнул внутрь. Внутри участка пахло гнилью и спёртым воздухом. Запах старый, въевшийся, как запах сырости в подвале. Только хуже. Карл прищурился, привыкая к полумраку. Коридор был длинным, с голыми бетонными стенами и выцветшей краской на полу. Где-то капала вода — мерно, как метроном. Слева — комнаты. Стеклянные окна в дверях, забранные решётками. Карл заглянул в первую — пустой кабинет, стол, стул, компьютер, покрытый пылью. Пошёл дальше. На стене — плакат: «Вместе против преступности». Улыбающиеся лица. Мужчины в форме. Женщина с ребёнком. Во второй — такая же картина. В третьей — что-то вроде комнаты отдыха. Диван, холодильник, микроволновка. На столе — кружка с засохшим кофе на дне. Карл представил, как кто-то пил кофе, встал и ушёл. Навсегда. Он уже хотел идти дальше — и услышал шарканье. Где-то впереди. Слева. Медленное, волочащееся. Карл замер, вжался в стену. Вытащил нож — тот, кухонный, с деревянной рукояткой. Ходячий вышел из-за поворота. Мужчина в форме — полицейской, с бляхой на груди. Лицо наполовину сгнило, челюсть отвисла, язык вываливался чёрным лоскутом. — Чёрт, — прошептал Карл. — Ещё один. Ходячий не заметил его — шаркал в сторону комнаты отдыха. Карл присел, пропуская мимо. Когда тот поравнялся, Карл ударил — резко, точно. Нож вошёл в висок. Ходячий рухнул без звука. Карл вытер нож о его рубашку. — В форме, — сказал он, глядя на тело. — Все здесь в форме. Это же мать его полицейский участок. Конечно, все в форме. Он пошёл дальше. В конце коридора — дверь с табличкой: «ARMORY — AUTHORIZED PERSONNEL ONLY». Оружейная. Карл подошёл, дёрнул ручку. Заперто. Он ударил ногой — дверь не поддалась. Ударил ещё раз — бесполезно. Тогда вытащил нож и начал ковырять замок — глупая затея, он знал. Ничего не вышло. — Ладно, — сказал он, отступая на шаг. — По-другому. Он размахнулся битой и ударил по ручке. Металл хрустнул, но дверь не открылась. Ещё удар. Ещё. С третьего раза замок сломался, дверь распахнулась. Внутри было темно. Карл пошарил по стене — нашёл выключатель. Не работает. Свет еле пробивался от открытой двери. Оружейная оказалась маленькой — как кладовка. Стены в стойках для оружия, но большинство пустовали. Кто-то побывал здесь до него — может, полицейские, когда всё рухнуло, может, другие выжившие. Но не всё унесли. На нижней полке лежал дробовик. Старый, помповый, с потёртым прикладом. Рядом — две коробки патронов. Карл взял дробовик в руки — тяжёлый, надёжный. Привычно — Рик учил его стрелять из дробовика ещё на ферме. — Ты мой, — сказал он, ставя дробовик к стене. На верхней полке — пистолет. Glock, судя по форме. Карл снял его, проверил магазин — пуст. Нашёл коробку с патронами 9 мм, зарядил. Затвор щёлкнул привычно — Карл вздрогнул от звука. Громко. Слишком громко. — Тихо, — напомнил он себе. — Тихо, блять. В углу валялась сумка — с эмблемой участка, синяя, нейлоновая. Карл открыл её — внутри какие-то бумаги, пустые. Он вытряхнул их, сложил в сумку патроны — кучу патронов, сколько нашёл. Дробовик зарядил, пистолет сунул за пояс. Ножи — туда же. Биту — в сумку, не помещалась, пришлось нести в руке. Он повернул голову и заметил в другом углу сокровище — винтовку. Её он тоже взял с собой. Уже хотел уходить — и увидел на столе пакет. Карл открыл — протеиновые батончики. Четыре штуки. Шоколад внутри подтаял и застыл снова, но пахло съедобно. — Еда, — сказал Карл, засовывая батончики в сумку. — Чудо. И ещё — фонарик. Полицейский, большой, тяжёлый, заряжается от динамо-машины. Карл покрутил ручку — засветилось. Сунул в сумку. Он стоял посреди оружейной, глядя на свои трофеи. Дробовик, пистолет, винтовка, патроны, батончики, фонарик. И ножи, которые уже не нужны, но пусть будут. — Богат, — сказал он. — Снова богат. Посмотрим, как долго на этот раз. Он закинул сумку на плечо. Взял дробовик в одну руку, биту — в другую. Вышел в коридор. И замер. Ходячие были везде. Трое в коридоре — двое в форме, один в гражданском. Шаркали, толкались, загораживали путь к выходу. Карл прижался к стене, считал их. Трое перед ним. Ещё двое за спиной — вышли из комнаты отдыха, пока он был в оружейной. — Пять, — прошептал он. — Пять ходячих. Слишком много. Он попробовал пройти тихо — шаг, ещё шаг, пригнувшись, стараясь не дышать. Но сумка звякнула патронами. Ходячие повернули головы. Увидели его. — Блядство. Первый пошёл на него — руки вперёд, рот открыт. Карл отступил, нашаривая нож — но понял, что не успеет. Пятеро — не отбиться ножом. Не отбиться битой. На одного уходит минута, а их пятеро, а за спиной стена. Он бросил биту. Дрожащими руками расстегнул сумку, достал пистолет — глок, заряженный, один в патроннике. Вытащил магазин, проверил — патроны на месте. Вставил обратно. Дёрнул затвор. Звук показался оглушительным. В тесном коридоре он ударил по ушам, как выстрел — что, в общем-то, и было, только без пули. — Громко, — сказал Карл. — Очень громко. Он поднял пистолет. Прицелился в ближайшего ходячего — в лоб. Выстрелил. Звук был не просто громким — он оказался сокрушительным. В бетонном коридоре без окон и мягкой обшивки пуля ударила по воздуху, и воздух ударил обратно — многократно, искажённо, превращая один выстрел в десятки отражений. Эхо хлестало по ушам с обеих сторон, накладывалось само на себя, создавая какофонию, от которой закладывало череп. Карл на секунду оглох. Не просто перестал слышать — звук исчез совсем, будто кто-то выключил громкость. Остался только звон — высокий, пронзительный, непрерывный, как сигнал пожарной тревоги в пустом здании. Голова сжалась в тиски. Перед глазами поплыли светлые пятна, хотя в коридоре не было яркого света. Ходячий рухнул. Двое других пошли быстрее — их движения Карл видел, но не слышал. Тишина была полной, неестественной, давящей. Он выстрелил снова. И снова. Точные выстрелы — в голову, в голову, в голову. Каждый выстрел добавлял новый слой звона, новая волна эха билась о стены, возвращалась, билась снова. Зрение затуманилось — не от слёз, а от того, что вестибулярный аппарат сходил с ума. Коридор качнулся, и Карл прижался плечом к стене, чтобы не упасть. Трое ходячих упали. Четвёртый подошёл слишком близко — гнилые пальцы вцепились в ствол пистолета, дёрнули. Карл отступил, вырывая оружие, навёл — выстрел. Пятый — последний — тоже получил пулю в лоб. Тишина. Нет, не тишина — звон. Сплошной, ровный, заполнивший всё пространство внутри головы. Карл стоял среди тел, сжимая пистолет в руке, и не слышал даже собственного дыхания. Он чувствовал, как вибрирует воздух в лёгких, как сокращается диафрагма, но звука не было. Только звон. Пороховой дым застилал коридор — едкий, серый, щипал глаза, заставлял слезиться. Карл моргнул несколько раз, вытирая непрошенную влагу рукавом. Всё вокруг будто двигалось с задержкой — он поворачивал голову, а картинка догоняла его через полсекунды, размытая по краям. — Я оглох, — сказал он. Не услышал собственного голоса. Повторил громче — до ушей донёсся приглушённый, далёкий звук, будто кто-то говорил через стену. — Оглох! Паника подкатила к горлу, но он подавил её. Сейчас не время. Нужно уходить. Карл обернулся — из комнаты отдыха выползали новые ходячие. Их было немного, но шатало его так, что он не смог бы сосредоточиться на прицеле. Стены плыли, пол казался неровным, хотя он знал, что здесь ровный бетон. — Тихо уже не получится, — сказал он, и голос прозвучал в голове гулко, как в пустой бочке. — Вообще никак. Никогда. Он подхватил сумку, сунул пистолет за пояс, схватил дробовик. Побежал к выходу — его шатало, он чуть не впечатался в стену, успел выставить руку в последний момент. Ладонь скользнула по шершавому бетону, оставив кожу на штукатурке. Карл не почувствовал боли — только вибрацию. Сзади — шарканье. Ещё ходячие. Снаружи — тоже, пришли на выстрелы. Карл вылетел в дверь, споткнулся о порог — сумка дёрнула плечо, он чудом удержал равновесие. На парковке трое ходячих уже шли на звук. Карл прицелился — прицел двоился, он видел две цели, три, пять. Выстрелил наугад — раз, два, три. Один ходячий упал, другой пошатнулся, но продолжал идти. Карл выстрелил снова — тот рухнул. Третий упал от следующей пули. За забором — ещё. Пятеро? Шестеро? Карл не считал. Тошнота подкатила к горлу — слишком много выстрелов в замкнутом пространстве, слишком много дыма, слишком много звона. Он бежал, отстреливаясь на бегу. Пистолет в одной руке, сумка в другой, дробовик на ремне через плечо. Бежал, пока не кончились патроны в магазине. Вытащил новый — пальцы не слушались, он уронил его в снег, выругался, поднял, зарядил. Выстрелил ещё раз. Ещё. А потом он просто бежал. Без выстрелов. Потому что ходячие остались позади — или он просто их обогнал, или они отстали, или ему повезло. Или всё смешалось в голове, и он уже не понимал, есть ли кто за спиной. Он бежал, пока лёгкие не взорвались огнём. Пока не рухнул на колени в каком-то переулке, за мусорными баками. Уши всё ещё звенели, но уже тише. Теперь он слышал своё дыхание — хриплое, рваное, почти кашель. Слышал, как снег хрустит под коленями. Слышал, как где-то далеко, в стороне участка, бродят ходячие — приглушённо, будто через толщу воды. Голова гудела, но звон постепенно отступал. Карл сидел, тяжело дыша, сжимая пистолет в руке. Сумка валялась рядом, дробовик съехал на спину. Он был жив. И у него было оружие. Карл вытер лицо рукавом — пот, смешанный с пороховой копотью, оставил тёмную полосу на синей ткани. Посмотрел на пистолет. Потом на сумку, полную патронов. — Живой, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, но слышно было нормально. — Я живой, сука. К убежищу он добрался только вечером. Солнце уже село, небо потемнело до густого, чернильного цвета, и последние полкилометра Карл шёл практически на ощупь. Рука болела — сумка с патронами оттягивала плечо, резала лямкой через куртку. Дробовик, висящий на другом плече, бил по лопатке при каждом шаге. Свитер промок от пота — даже на холоде он вспотел от бега, от страха, от того, что нёсся по лесу, не разбирая дороги, пока ноги не начали подкашиваться. Дышал он тяжело, с присвистом. В лёгких жгло — то ли от холода, то ли от того, что он не останавливался уже часа два. — Если я сейчас сдохну, — сказал он, переставляя ноги, — это будет ирония. Дошёл до дома — и сдох. Никто не ответил. Ветер свистел в ветках, но ходячих не было слышно. Карл уже не проверял — просто шёл, механически переставляя ноги, глядя в землю, чтобы не споткнуться о корни. Наконец — знакомый силуэт дома. Карл обошёл его, добрался до люка, откинул ковёр. Руки тряслись — от усталости, от адреналина, который наконец-то начал спадать. Он взялся за кольцо, дёрнул. Спустился. Оступился на третьей ступеньке. Нога соскользнула с перекладины, сумка дёрнула вниз, Карл полетел. Успел схватиться за край люка — повис, болтая ногами в темноте. Сердце ухнуло в пятки. Он подтянулся, нащупал ногой ступеньку, спустился — уже осторожно, как дед. — Хорош, Граймс, — прошептал он, когда ботинки коснулись земляного пола. — Умереть на лестнице — это был бы новый уровень позора. Он скинул сумку, снял дробовик, прислонил к стене. Стянул куртку — мокрую, липкую — кинул на лежанку. Постоял секунду, тяжело дыша. Потом опустился на колени, потом на бок, потом просто лёг, раскинув руки. Закрыл глаза. — Не спать, — сказал он. — Сначала разобрать сумку. Потом поесть. Потом спать. В таком порядке. Он заставил себя сесть. Посидел минуту, собираясь с силами. Потом подвинул сумку к себе, расстегнул молнию и начал выкладывать содержимое на одеяло. Пистолет. Глок — чёрный, тяжёлый, с потёртой рукояткой. Карл проверил — магазин полный, патрон в патроннике. Поставил на предохранитель — научился этому ещё у отца — и положил рядом с лежанкой, под руку. Дробовик. Ремингтон? Карл не помнил марку. Помповый, с коротким стволом — для ближнего боя. Потёртый приклад, царапины на цевье, но механизм работает — он проверил. Карл зарядил его ещё по дороге, сунул патроны в подствольный магазин. Получилось пять. Пять выстрелов — пять мертвецов. Или живых. Неважно. И винтовка. Карл нашёл её в оружейной под столом — он не заметил её сразу, а когда заметил, чуть не заорал от радости. AR-15 — или что-то похожее, армейского вида, с оптическим прицелом и складным прикладом. Короткая, лёгкая, удобная. Карл поднял её, прижал к плечу, прицелился в стену. Легко. Сбалансированно. — Отец учил из такой стрелять, — вспомнил он. — В тюрьме, до... до всего. Я тогда боялся отдачи. Теперь он не боялся. Теперь он хотел, чтобы она была с ним. Он проверил магазин — почти полный. Отсчитал патроны: двадцать восемь. Ещё два магазина в сумке — тридцать в каждом. И россыпь — кучка девятимиллиметровых для глока, горсть пуль для дробовика. — Арсенал, — сказал Карл. — Я — маленькая армия из одного человека. Патроны. Он пересчитал их, рассортировал. Девятимиллиметровые — для пистолета. Дробовые — для дробовика. Промежуточные — для винтовки. Карл ссыпал их в разные карманы сумки, чтобы не путаться. — Пули на вес золота, — прошептал он. — Каждая. Теперь я могу позволить себе промахнуться. Но лучше не надо. Фонарик. Полицейский, большой, с динамо-машиной. Карл покрутил ручку — засветилось ярко, даже сквозь усталость. Он выключил — беречь ресурс. Батончики. Четыре штуки. Протеиновые, с шоколадной крошкой, сухие и твёрдые, как кирпичи. Но пахли — шоколадом, сахаром, чем-то почти человеческим. Карл взял один, откусил. Жевал быстро — как мышь, как зверёк, который боится, что отнимут. Почти не разбирая вкуса — только ощущение, что во рту что-то сладкое, твёрдое, съедобное. Проглотил. Откусил ещё. — Вкусно, — сказал он с набитым ртом. Он доел батончик, запил водой из фляжки — глоток, другой. Потянулся за вторым — и замер. Карл посмотрел на батончик, лежащий в сумке. Потом на лежанку. Потом на свои пальцы, которые вдруг стали тяжёлыми. — Надо бы ещё... Он не закончил мысль. Глаза слипались. Веки наливались свинцом — тем самым, который уже был в пальцах. Карл попытался сесть прямо — тело не слушалось. Оно наливалось тяжестью, уютной, непреодолимой, как одеяло, которым накрывают с головой. — Только разобрать... — прошептал он. — И съесть... ещё один батончик... Он не помнил, как опустился на лежанку. Не помнил, как натянул одеяло. Не помнил, как закрыл глаза. Просто — отрубился. Прямо посреди разобранной сумки, среди патронов, пистолетов и батончиков. Дробовик лежал рядом, винтовка — под рукой. Куртка валялась в ногах, один ботинок был снят, второй — нет. Карл спал — глубоко, без снов, без кошмаров. Впервые за долгое время — без ножа в руке. Потому что оружие лежало рядом. Настоящее оружие. Достаточно, чтобы защитить себя от кого угодно. От ходячих. От собак. От людей. Он спал, и лицо его — всё ещё в синяках, с разбитой губой — было почти спокойным. Он проснулся от того, что не чувствовал носа. Сначала он не понял — то ли ещё спит, то ли уже нет. В убежище было темно, как всегда, но что-то изменилось. Воздух стал другим. Более плотным. Более... холодным. Карл высунул руку из-под одеяла — и отдёрнул обратно. Воздух обжигал кожу, как иголками. — Твою мать, — прошептал он в темноту. Дыхание вырвалось облачком пара. Он сел, кутая одеяло вокруг плеч. В убежище было холодно — не просто зябко, а по-настоящему холодно, так, что стены, казалось, излучали мороз, а земляной пол превратился в ледяную корку. Карл нашарил куртку — ту, синюю, стёганую — натянул поверх свитера. Потом ещё один свитер — тот, что носил как запасной. Потом натянул шляпу низко на уши. — Зима, — сказал он. — Пришла. Без приглашения. Он полез наверх. Люк открылся с трудом — сверху его придавило чем-то тяжёлым. Карл толкнул плечом, раз, другой, третий. Крышка поддалась — и на него обрушился холод. Не воздух — холод. Как будто кто-то открыл дверь морозильной камеры, в которую засунули весь мир. Карл выбрался из люка и высунул голову из-за двери дома — и замер. Всё было белым. Не серым, не бледным — белым. Земля, кусты, ветки деревьев, крыша дома. Снег выпал за ночь — толстым слоем, ровным, нетронутым, как новое покрывало. Небо было чистым, бледно-голубым, и солнце — первый раз за много дней — висело низко над горизонтом, слепящее, но не греющее. — Красиво, — сказал Карл. — Очень красиво. А теперь я замёрзну насмерть. Куртка была тёплой, но ветер пробирал до костей — холодный, северный, с лёгким запахом снега и чего-то металлического. Карл съёжился, надвинул шляпу пониже. — Нужна вода, — сказал он. — На днях ещё ходил к ручью, сегодня — не знаю. Ручей, который он нашёл в овраге, был замёрзшим. Не весь — в центре ещё виднелась тёмная полоска воды, но края сковало льдом, и течение замедлилось до едва заметного движения. Карл спустился по склону, хватаясь за замёрзшие кусты, подошёл к воде. Присел, протянул руку. Лёд хрустнул. Карл отдёрнул пальцы — вода была ледяной, такой холодной, что пальцы онемели за секунду. — Пить нельзя, — сказал он. — Лёд. Нужно растопить. Но чем? Он попробовал прорубить лёд камнем. Ударил раз — лёд только треснул. Второй — откололся маленький кусочек. На десятом ударе Карл выбил дырку размером с кулак. Вода показалась — тёмная, холодная, но жидкая. — Слишком медленно, — сказал он, вытирая пот со лба — хотя на холоде пот не шёл, только ветер сушил кожу. — Я так до вечера буду долбиться. Надо искать другой способ. Он вспомнил. Снег — это та же вода, только замёрзшая. Если набрать снега в котелок и растопить — можно пить. И не нужно долбить лёд. Он набрал полный котелок свежего снега — пушистого, белого, чистого на вид. Развёл костёр — с трудом, потому что дрова отсырели за ночь, но спички сработали с третьей попытки. Поставил котелок на огонь. Снег таял медленно. Очень медленно. Карл сидел, глядя, как белая масса оседает, превращается в воду — грязноватую, с пеплом и мелкими веточками, которые попали в котелок. Через полчаса у него была кружка тёплой, мутноватой воды. — Вкусно, — сказал он, отхлёбывая. — Просто изысканно. Лучший ресторан Джорджии. Подают тёплую жижу с привкусом дыма. Он выпил всё до капли. Зачерпнул ещё снега. Поставил снова. — Я так и буду сидеть здесь целый день? Плавить снег? А если он кончится? А если дрова кончатся? А если ходячие придут, пока я буду возиться с этой дурацкой водой? Вода была нужна. Без воды он умрёт быстрее, чем без еды. Карл знал это — отец говорил. Три дня без воды — и всё. Сердце останавливается. — Ладно, — сказал он. — Буду плавить. Сколько нужно — столько и буду. К вечеру он натаскал полную фляжку и ещё полкотелка. Вода была мутной, пахла дымом, но пить её можно было. Карл спрятал фляжку за пазуху — чтобы не замёрзла — и побрёл в сторону убежища. На следующий день он попытался найти незамёрзший ручей. Он вспомнил, как Дэрил говорил: «Если река замёрзла — ищи быстрину. Где вода быстро бежит — там лёд не встаёт». Или где-то вниз по течению, где вода выходит из-под земли — родники не замерзают даже в сильный мороз. Карл пошёл вдоль ручья вниз. Ноги проваливались в снег, ботинки промокли за первые полчаса. Но он шёл — искал место, где вода течёт быстрее, где слышно журчание, где лёд не сомкнулся окончательно. Он нашёл его через час. Ручей расширялся, падал с маленького уступа, образуя что-то вроде водопада — сантиметров двадцать высотой. Вода здесь действительно не замёрзла — она бурлила, пенилась, разбиваясь о камни. Карл присел на корточки, зачерпнул ладонью. — Холодная, — сказал он. — Но жидкая. И чистая. Почти. Он набрал полную фляжку, потом ещё одну — пустую бутылку, которую нашёл в тот же день. Заткнул пробки, спрятал за пазуху. — Вот так, — сказал он. — Не надо плавить снег. Надо знать, где искать. Он шёл обратно — и думал о том, сколько ещё таких «надо знать» он не знает. Как разводить огонь в мокром лесу. Как сушить одежду, когда нет солнца. Как не отморозить пальцы, когда ветер сбивает с ног. — Многому ещё учиться, Граймс, — сказал он себе. — Многому. В убежище он развёл маленький огонь в жестяной банке — и повесил носки сушиться. Ботинки поставил ближе к теплу. Сам завернулся в одеяла, сжался в комок и смотрел, как пламя лижет края банки. Карл переждал первые морозы в убежище. Три дня он почти не вылезал из-под одеял — только по нужде и за снегом, чтобы растопить воду. Трясся от холода, даже когда заворачивался во всё, что имел: два одеяла, плед, куртку сверху. Зубы стучали так, что, казалось, они рассыплются. Иногда он бросал взгляд на винтовку, что заманчиво лежала на полу убежища. Чёрная, лёгкая, с оптическим прицелом. Оружие. Еда. Но стрелять он почти не стрелял — не из этой. Отец учил его в тюрьме, но там скорее пришлось учиться на бегу и как попало. Винтовка тогда казалась огромной, отдача сбивала с ног. — Пора вспоминать, — сказал он в темноту. — Или сдохну от голода раньше, чем от холода. На четвёртый день снег растаял. Выпал новый — совсем немного, припорошил землю белой тонкой коркой. Ветра почти не было, и Карл был этому рад. Он натянул куртку, проверил винтовку — заряжена, прицел чистый. Сунул за пояс пистолет — на всякий случай. Вылез из убежища. Лес стоял тихий, белый, почти сказочный. Снег скрадывал звуки — каждый шаг казался приглушённым, мягким. Карл шёл медленно, стараясь не шуметь. Винтовку держал в руках, как учил отец — стволом вниз, приклад у плеча, палец вдоль спусковой скобы. — Куда идти? — спросил он себя. — Олени любят опушки. Или где корм есть. Где корм зимой? Ветки, кора... надо искать, где молодые деревья. Он вышел к поляне, где росли тонкие берёзки. Кора была обглодана — свежие следы, не старые. Карл присел, осмотрел землю. Следы копыт — крупные, чёткие. Олень прошёл здесь сегодня утром. — Близко, — прошептал он. — Очень близко. Он пошёл по следу — медленно, осторожно, стараясь ступать на пятку, чтобы не хрустел снег. Винтовка тяжелела с каждым шагом. Руки замёрзли даже в перчатках — тонких, найденных в том же доме, что и куртка. Карл дышал в кулак, пытаясь согреть пальцы. Он увидел оленя через полчаса. Тот стоял на краю поляны, под старым дубом — крупный, тёмно-бурый, с ветвистыми рогами. Голова опущена — он что-то жевал, копался в снегу в поисках прошлогодних желудей. Карл замер, вжался в ствол дерева. Сердце колотилось так громко, что казалось, олень слышит. — Спокойно, — сказал он себе. — Ты умеешь. Папа учил. Дыши. Не дёргай курок. Целься в сердце. Он поднял винтовку. Прижал приклад к плечу — неправильно, не так, как надо, но он не помнил, как правильно. Прицелился — олень маячил в оптическом прицеле большой тёмной фигурой. Карл задержал дыхание. Плавно нажал на спуск. Выстрел грохнул. И в тот же миг что-то ударило Карла в плечо — сильно, резко, как будто кто-то въехал кулаком с разбега. Винтовка вырвалась из рук, Карл упал на спину, боль ослепила его на секунду. Он лежал на снегу, глядя в чистое небо, и шипел сквозь стиснутые зубы. — А-а-а-а, чёрт! — простонал он. — Чёрт, чёрт, чёрт! Плечо горело. Казалось, что ключица сломана — или вывихнута. Карл приподнялся на здоровой руке, посмотрел на винтовку, валяющуюся в снегу. Олень убежал — даже следа не осталось. — Класс, — сказал он, пытаясь встать. — Просто класс. Идиот. Дэрил бы рассмеялся, если бы видел. Сидел бы на этой поляне и ржал, пока я ору от боли. «Что, пацан, забыл, как отдача работает? Надо прижимать приклад к плечу, а не держать, как пианино». А потом подошёл бы и показал, как правильно. А потом мы пошли бы искать оленя по кровавому следу. Карл потрогал плечо — двигалось, не сломано. Просто ушиб. Будет синяк — огромный, фиолетовый, но жить можно. — Потому что я всё-таки попал, — сказал он, поднимая винтовку. — Кажется... Или нет? Громкий выстрел распугал всю округу. Карл прислушался — где-то далеко, на другой стороне леса, уже слышалось шарканье. Ходячие шли на звук. Нужно было уходить. Он уже повернул назад — и заметил кровавый след. Еле заметный, почти припорошенный снегом. Несколько капель на белом, тёмно-красных, уже застывших. Карл присел, разглядывая. Он оглянулся по сторонам. Ни ходячих, ни людей. Только тихий лес, белый снег и тёмные капли, уходящие вглубь. Карл сглотнул. Охота — это не просто выстрелить. Охота — это найти добычу. Даже если она ранена. Даже если она может быть опасна. — Проверю, — сказал он. — Осторожно. Если ушёл далеко — не пойду. Но если близко... Он пошёл по следу. Медленно, тихо, винтовка наготове — на этот раз прижатая к плечу правильно, до боли в ушибленном месте. Шаги — короткие, бесшумные. Дыхание — через нос, чтобы не выпускать облака пара. Слышно только собственное сердце и хруст снега под ногами. След петлял между деревьями, вывел к небольшому оврагу. Карл спустился — и замер. Вдалеке, за деревом, кто-то был. Он не видел — чувствовал. Что-то тёмное, неподвижное, притаившееся за стволом. Карл остановился, сердце ушло в пятки. Он быстро юркнул за ближайшее дерево, прижался спиной к коре, сжимая винтовку. — Кто там? — прошептал он. — Олень? Ходячий? Человек? Ни звука. Ни движения. — Если олень — он бы убежал. Если ходячий — услышал бы меня. Если человек... Мысли путались. Карл выдохнул, заставил себя успокоиться. Отец учил: «В неизвестности не лезь на рожон. Проверь. Но проверь с умом». Он огляделся, нашёл камень — небольшой, увесистый. Размахнулся — и кинул в сторону, за дерево, где сидела фигура. Камень стукнулся о ствол, отскочил. Никто не обернулся. Никто не двинулся. — Мёртв, — сказал Карл. — Или неживой. Он вышел из-за дерева. Подошёл ближе — осторожно, винтовка на взводе, палец на спуске. Зашёл сбоку, чтобы видеть. За деревом сидел труп мужчины. Он сидел, прислонившись спиной к стволу, ноги вытянуты вперёд. Голова опущена на грудь, лицо скрыто тенью. Карл подошёл ещё ближе — и увидел капкан. Старый, ржавый, с зубчатыми челюстями, впившимися в лодыжку. Нога была распухшей, чёрной, кожа лопнула, и из раны сочилась густая, тёмная кровь, застывшая на снегу. Карл перевёл взгляд выше. Живот — в глубокой ране, разорванной, несовместимой с жизнью. Кишки наружу — почерневшие, замёрзшие. Мужчина умер недавно — может, этой ночью. Лицо ещё можно было разглядеть: щетина, запавшие щёки, закрытые глаза. Не ходячий — просто мёртвый. Карл шумно сглотнул. Горло перехватило. — Что здесь случилось? — прошептал он. — Наступил на капкан, не смог снять. Или снять уже было поздно. Убегал от кого-то — раненый, ночью, в лесу. Забрался сюда, сел под дерево и просто... умер. От потери крови. Или заснул и замёрз. Он смотрел на труп, и внутри поднималось что-то тёмное, липкое. Не страх — что-то другое. Понимание. — Вот что ждёт меня. Одинокая смерть. Никто не поможет. Никто не придёт. Этот мужчина был один — и умер. Так с чего я решил, что у меня получится выжить? Он сел на снег рядом с трупом — не брезгуя, не боясь. Просто сел, обхватил колени руками. Винтовка лежала рядом. — Это я должен был умереть на том диване, — сказал он. — Не отец. Я. Папа был лидером. Вёл людей за собой. Он был важен. Все от него зависели. А что я? Просто сопливый пацан, из-за которого он погиб. Если бы я не убежал... если бы я остался... Он не закончил. Слёзы подступили к глазам — горячие, колючие. Карл вытер их рукавом — грубо, почти зло. — Папа умер, потому что я испугался. Потому что я трус. Потому что я ничего не умею. Он хотел сейчас просто сидеть под этим деревом, рядом с мёртвым мужчиной. Заснуть и не проснуться. Потому что какой смысл? Всё равно он умрёт. Рано или поздно. Один. Замёрзший. Голодный. — И никто не придёт, — прошептал он. — Никто. Он сидел так минуту. Две. Пять. Снег тихо падал на плечи, на шляпу, на винтовку. Карл смотрел на мёртвого мужчину и чувствовал, как что-то тяжёлое, тёмное поднимается из груди, заполняет горло, мешает дышать. Он представил, что это он сидит здесь, прислонившись к дереву. Что это его нога зажата ржавыми зубьями капкана. Что это его кишки вывалились наружу, застыли на морозе, превратились в чёрные сосульки. Что он ждал, звал кого-то — маму, папу, хоть кого-нибудь — а никто не пришёл. Просто смотрел, как тает жизнь, капля за каплей, как снег тает на его лице, и никто не придёт. Никогда. — Дэрил бы выбрался, — прошептал Карл. — Папа бы выбрался. А я бы нет. Мысль пришла сама собой, холодная, спокойная, неопровержимая. Если бы он наступил на капкан — он бы просто сел и заплакал. Позвал бы отца. А отца нет. И никто не услышал бы. И он замёрз бы где-нибудь под дубом, и какой-нибудь другой ребёнок через год нашёл бы его тело. — Замкнутый круг, — сказал он. — Смерть кормит жизнь. Мёртвые кормят живых. А живые становятся мёртвыми. И так по кругу. Он поднял руку, посмотрел на неё — грязную, в чужой крови, с обкусанными ногтями. Эта рука когда-то держала руку отца. Эта рука держала Джудит. Эта рука стреляла в ходячих, в которых когда-то были люди. — Если я сейчас лягу, — подумал он, — я не встану. Просто засну. И никто не придёт. Может, так и надо. Он закрыл глаза. Снежинки падали на веки — холодные, почти невесомые. Карл чувствовал, как они тают, превращаются в воду, стекают по щекам, смешиваются со слезами. Тепло уходило из тела. Уходило, как вода из дырявого ведра. — Папа. Мама. Джудит. Мишонн. Дэрил. Все ушли. Все оставили. Почему я должен оставаться? Вопрос повис в воздухе, белый, как снег. Карл ждал ответа — но лес молчал. Только ветер шевелил ветки. Только где-то далеко ходячий шаркал по замёрзшей земле. — Потому что никто другой не остался, — сказал он вдруг. Голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Потому что если я умру — некому будет помнить. Не вспомнит никто ни маминой улыбки, ни папиной шляпы, ни того, как Джудит смеялась. Никто. Он открыл глаза. Снег всё падал. Мужчина под деревом всё сидел, прислонившись к стволу. Ничего не изменилось. Но внутри — что-то щёлкнуло. Не громко. Тихо. Как затвор, который встал на место. — Не сегодня, — сказал Карл. — Сегодня не умру. Ещё не время. Папа бы не хотел. Наверное. Я не знаю. Но я попробую. Он вытер слёзы рукавом — окончательно, насухо. Плечо ныло. Винтовка оттягивала руку. Сумка с патронами лежала в снегу. Но он встал. Медленно — сначала на колени, потом на ноги. Дерево перед глазами качнулось — но он устоял. — Живучий, Граймс. Как таракан. Он поднял винтовку, отряхнул от снега. Посмотрел на труп ещё раз — без жалости, без страха. Только расчёт. — Мёртвому уже не нужны вещи, — сказал он. — А мне нужны. Он опустился на колени, быстро обшарил карманы. В куртке — пусто. В штанах — ключи, бесполезные. На поясе — нож в ножнах. Охотничий, с деревянной рукояткой и потёртым лезвием. Не такой хороший, как тот, который у него украли, но острый. — Нож, — сказал Карл, срезая ремень ножен. — Моим будет. В нагрудном кармане — зажигалка. Простая, пластиковая, почти полная. И маленькая фляжка — металлическая, плоская, с полстакана воды. Карл открутил крышку, понюхал — просто вода. — Всё, — сказал он, отходя от трупа. — Прости. Спасибо за вещи. Он не сказал «покойся с миром». Не поверил бы. Охота на оленя не удалась. Карл шёл обратно к убежищу, опустив плечи, чувствуя, как ноет ушибленное место. Винтовка тянула руку, патронов он потратил один, и без толку. — Вернусь с пустыми руками, — бормотал он. — Опять. Вечером буду жевать сухари и представлять, что это стейк. И тут он заметил движение. Слева, в кустах — что-то маленькое, серо-коричневое, копошащееся в снегу. Карл замер, присел. Птица — размером с кулак, с коротким хвостом и круглой грудкой. Копала снег клювом, выискивая что-то съедобное. — Перепел? — прошептал Карл. — Или куропатка? Неважно. Он медленно поднял винтовку. Птица была маленькой — очень маленькой. Попасть из винтовки в неё — почти невозможно. Но другого оружия не было. Карл прицелился, вспоминая уроки. Приклад — плотно к плечу, на этот раз правильно. Дыхание — задержать. Палец — плавно. Выстрел. Птица дёрнулась и упала. Карл подбежал, поднял — тёплая, мягкая, с пробитой головой. — Попал, — сказал он, не веря своим глазам. — Я попал. Он стоял посреди леса, сжимая в руке маленькую тушку перепела, и почти улыбался. Не улыбался — усмехался. Устало, криво, но искренне. — Не олень, конечно. Но на один ужин хватит. А завтра — попробую снова. Он сунул птицу в сумку, поправил винтовку и пошёл дальше. К убежищу. К теплу. К маленькому огню, на котором он поджарит свой первый трофей. — Я справлюсь, — сказал он тихо. — Пока справляюсь.