Олень и черепаха

Карл проснулся за минуту до будильника. Тиканье часов, которые он нашёл в тумбочке несколько дней назад и завёл, словно пробилось сквозь сон, и он открыл глаза за секунду до того, как стрелки дёрнулись. Четыре пятьдесят утра. За окном было темно — ни луны, ни звёзд, только серая, предрассветная муть, которая висела над лагерем, как влажное одеяло. Карл сел на кровати, стараясь не скрипеть пружинами. В комнате спали все — Сэм свернулся калачиком, Дастин дышал ровно, размеренно, Дрейк храпел на верхней койке, Кайл что-то бормотал во сне. Шон лежал лицом к стене, не двигался. Карл не раздевался вчера, он бесшумно натянул куртку. Взял шляпу, надел, надвинул низко на лоб. Проверил — скальпель на месте, в кармане. Ботинки натянул, шнурки затянул туго, чтобы не болтались. Шайен. Он чуть не проспал тренировку. Сон навалился тяжёлый, липкий, как патока. Карл боролся с ним полночи, а под утро сдался — провалился в темноту без снов, а когда открыл глаза, стрелки уже ползли к пяти. Он выругался про себя, быстро, но тихо — Сэм пошевелился, но не проснулся. Карл замер, подождал, потом скользнул к двери, приоткрыл, протиснулся в щель. Коридор был пуст и темен. Лампы не горели — экономили электричество. Карл шёл на ощупь, считая шаги от комнаты до выхода. Восемь, девять, десять. Вылетел на крыльцо, чуть не споткнулся о порог. Холодный, сырой воздух ударил в лицо, заставил поёжиться. Карл перешёл на быстрый шаг, потом на бег — ботинки стучали по доскам, но в этом стуке не было ничего подозрительного: в лагере рано вставали, кто-то уже тащил вёдра к колодцу, кто-то скрёб лопатой у столовой. Шайен уже была у ворот. Она стояла, прислонившись плечом к столбу, и смотрела на дорогу — туда, где за забором чернел лес. Винтовка за спиной, руки скрещены на груди. На ней была та же куртка, что и в прошлый раз, но капюшон накинут на голову, и в полумраке её лицо казалось бледным, почти призрачным. Карл подбежал, остановился в двух шагах, тяжело дыша. — Ты опоздал, — сказала Шайен, не поворачиваясь. — На минуту, — ответил Карл, стараясь отдышаться. — На минуту, — повторила она, и в голосе её появилась сталь. — В лесу минута — это жизнь. Или смерть. Карл промолчал. Шайен повернулась, посмотрела на него. Взгляд холодный, оценивающий — как в прошлый раз. — В следующий раз буду ждать ровно до пяти. Не придёшь — уйду. И тренировок больше не будет. — Понял, — кивнул Карл. Он чувствовал, как скальпель оттягивает карман. — Пошли, — сказала Шайен, отталкиваясь от столба. — Не отставай. Они вышли за ворота. Лес встретил их тишиной — той особенной, предрассветной, когда птицы ещё не проснулись, а ветер затих, прижавшись к земле. Тропинка была едва различима, но Шайен шла уверенно, не оглядываясь. Карл поспевал за ней, стараясь ступать бесшумно. Не жаловался. Не отставал. Они вышли на поляну. Мишени стояли на месте — те же, что и в прошлый раз. Шайен сняла винтовку, поставила на стол. Карл — свою. — Сегодня будем стрелять с колена, — сказала Шайен. — И лёжа. Сидячие позиции — для новичков. Тебе нужно учиться стрелять из любого положения. Карл кивнул. — Вспомни, как держать оружие, — сказала Шайен, отходя в сторону. — Покажи. Карл опустился на одно колено — левое, правое выставил вперёд. Винтовка легла в руки привычно, приклад упёрся в плечо. Левая рука поддержала цевьё, палец вдоль спусковой скобы. Шайен обошла его, проверила положение. — Локоть левой руки упри в колено, — сказала она. — Так устойчивее. Карл поправил. Шайен кивнула. — Хорошо. Теперь дыши. Карл сделал вдох, выдох, задержал дыхание. Прицелился в мишень — ту, что стояла дальше всех. Патронов не было, только сухие щелчки. Шайен стояла рядом, молчала. Потом подошёл, поправила приклад, чуть сместила локоть. — Так лучше, — сказала она. — Теперь лёжа. Карл лёг на живот, ноги чуть врозь, винтовка на руках. Плечи заныли от напряжения — поза была неудобной, но он терпел. Шайен опустилась рядом на одно колено, проверила положение. — Локти упри в землю, — сказала она. — Не в живот. Иначе пульс будет передаваться на оружие. Карл поправил. Локти впились в мёрзлую землю, но он не жаловался. — Прицелься, — сказала Шайен. Карл прицелился. Мишень в прицеле казалась далёкой, но он поймал её, зафиксировал. — Запомни это ощущение, — сказала Шайен. — Когда будешь стрелять по-настоящему, у тебя не будет времени приноравливаться. Они тренировались час. Карл менял позиции — с колена, лёжа, стоя, с упора, без упора. Шайен давала команды, проверяла, поправляла. Не хвалила — просто говорила: «Хорошо», «Приемлемо», «Ещё раз». Карл слушал, запоминал, делал. — На сегодня хватит, — сказала Шайен, когда небо на востоке начало светлеть. — Завтра — в пять. Не опаздывай. Карл кивнул. Встал, отряхнул куртку. — Шайен, — сказал он. — Что? — она уже взяла винтовку, собираясь уходить. — Спасибо, — сказал Карл. Шайен посмотрела на него. Секунду. Другую. — Не за что, — ответила она и пошла к выходу с поляны. Карл пошёл следом, не отставая. В лагере начинался подъём. Зажглись огни в окнах. Он думал о том, куда спрятать скальпель. Мысль вертелась в голове с самого утра, как только он открыл глаза. Он зашёл в комнату, сел на кровать. Сунул руку в карман — скальпель был там, он переложил его под подушку — на секунду, чтобы проверить, не заметит ли кто. Не заметил. Потом — под матрас, в самый угол, почти у стены. Но это было ненадёжно. Кто-то мог застелить постель, перевернуть матрас, найти. В комнате с ним жили ещё пять человек. Сэм — любопытный, мог залезть куда не просят. Дастин — молчаливый, но внимательный. Дрейк — ленивый, но если заметит что-то интересное, не удержится. Кайл — трусоват, но язык у него длинный. И Шон — тот вообще не стесняется лазить по чужим вещам. Карл перебирал варианты, сидя на кровати, пока остальные умывались, собирались на завтрак. В щель под половицей? В потолке? Над ним только крыша. В батарее? В тумбочке? Первое место, куда заглянут. Дастин уже несколько раз звал его из коридора: — Карл, идёшь? Опоздаем. — Сейчас, — отвечал Карл, не двигаясь с места. Сэм заглянул в комнату, уже одетый, с солдатиком в кармане. — Ты чего копаешься? Нэш там, кажется, объявлять что-то будет. Все уже в столовой. — Иду, — сказал Карл, вставая. Он так и не придумал ничего лучше. Спрятать некуда. Оставить здесь — найдут. Взять с собой — заметят. Карл сунул скальпель в голенище ботинка. Лезвие прижалось к щиколотке, холодное, чужое. Он зашнуровал ботинок потуже — неудобно, но терпимо. Главное — не хромать. И не дай бог, если начнёт давить при ходьбе. Они задержались. Карл, Дастин и Сэм вышли из комнаты, когда коридор уже опустел. Прошли мимо комнаты, где жили девчонки, мимо административного крыла. В столовой было шумно — но не так, как обычно. Дети не бегали между столами, не кричали, не смеялись. Они сидели на своих местах, притихшие, и смотрели в центр зала. Карл, Дастин и Сэм быстро взяли свои порции — кашу, хлеб, чай, — сели за свой стол. Сэм хотел что-то сказать, но Дастин шикнул, и он замолчал. Карл поднял голову. Нэш стоял посреди столовой. Он был без обычной улыбки — дежурной, тёплой, которая всегда была на его лице, когда он здоровался с детьми или раздавал поручения. Сейчас его лицо было серьёзным, почти жёстким. Руки он держал за спиной, ноги на ширине плеч. В столовой стало тихо — даже маленькие дети, которых водили за руки девушки в белых повязках, замерли, не доедая кашу. — Доброе утро, — сказал Нэш, оглядывая зал. — Вы уже знаете, что вчера в лагере появился раненый. Его нашли в лесу наши люди. Дети зашептались. Кто-то спросил: «Кто он?», кто-то: «Откуда?», кто-то: «Он опасен?». Нэш поднял руку — все замолчали. — Мужчина. Примерно сорока лет. Без сознания. Сейчас он в лазарете, Дженна и Эмма за ним ухаживают. Нэш помолчал, давая детям время переварить информацию. — Мы не знаем, кто он. Не знаем, откуда. Не знаем, один он был или с группой. Когда он очнётся — мы его спросим. А пока — никого в лазарет не пускать. Это приказ. Дети зашептались снова. Кто-то взволнованно, кто-то испуганно. Карл смотрел на Нэша, не отрываясь. Вспоминал раненого — бледного, почти мёртвого. Кровь на руках Дженны. Скальпель в ботинке. — Вопросов нет, — сказал Нэш, не спрашивая. — Ешьте. У вас ещё много дел сегодня. Он хотел отойти, но Карл поднял руку. Нэш заметил, кивнул. — Он придёт в себя? — спросил Карл. Нэш посмотрел на него долго, прищурившись. Карл выдержал взгляд. — Дженна говорит, шансы есть, — ответил Нэш. — Если не начнётся заражение. Будем надеяться. Он отошёл к своему столу, сел, взял кружку с кофе. Дети снова заговорили, но уже тише. Карл смотрел в свою тарелку. Не ел. Внутри всё кипело. — Чужак, — думал он. — Неизвестный. Может, враг. Может, друг. А я помогал его зашивать. Своими руками. Почему? Потому что Дженна сказала. Потому что он человек. Потому что я не хочу, чтобы люди умирали, если можно спасти. Он поковырял кашу ложкой, положил в рот. Не чувствовал вкуса. — Но скальпель взял. На всякий случай. Чтобы защитить себя. От него? От других? Не знаю. Дастин ел молча. Сэм тоже молчал — впервые за всё время. — Ты же его видел? — спросил Сэм шёпотом, наклоняясь к Карлу. — Кого? — спросил Карл, хотя знал. — Раненого. Карл помедлил. — Да, — сказал он. — Видел. — И как он? — Почти мёртв. Сэм побледнел, но промолчал. Карл доел кашу, отнёс поднос на мойку. Скальпель давил на щиколотку, когда он шёл. Он старался не хромать. И тут до Карла дошло. Лазарет. Нэш сказал, что никого из посторонних в лазарет не пускать. Но был ли он посторонним после всего? После того, как помогал зашивать этого человека? После того, как Дженна учила его, а он учился — швам, узлам, обработке ран? После того, как он своими руками держал иглодержатель и зашивал чужую кожу? Нет, он не был посторонним. Он был помощником. Может, не врачом, но уже не просто ребёнком, который смотрит со стороны. А ещё его занятия с Дженной. Он узнал только самые крохи — как остановить кровь, как наложить шов, как обработать рану. Но ему нужно знать больше. Быть лучше. Чтобы, если что-то случится, он не стоял столбом, как Эмма, а действовал. Чтобы не боялся крови. Чтобы мог спасти. И ещё — чужак. Неизвестно, что он может выкинуть, когда очнётся. Может, он окажется безобидным. Может — опасным. Карл должен быть рядом. Присматривать. Если понадобится — защитить. Он догнал Нэша в коридоре, когда тот уже собирался зайти в кабинет. — Нэш, — окликнул Карл, подходя ближе. Нэш обернулся. Посмотрел на Карла, на его шляпу, на руки, которые Карл сунул в карманы. — Чего тебе? — спросил Нэш. Не грубо — устало. — Я хотел спросить про моё наказание, — сказал Карл, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я помогаю Дженне. Беру у неё уроки. Могу я посещать лазарет как раньше? Не как посторонний, а как... помощник. Нэш молчал. Смотрел на Карла долго, прищурившись, как будто пытался прочитать его мысли. — Ты про наказание? — переспросил он. — За драку? — Да, — кивнул Карл. — Я отработал уже несколько дней. И я нужен Дженне. Без меня ей тяжело. Эмма... — он запнулся, подбирая слова, — Эмма не справляется. Нэш вздохнул. Провёл рукой по лицу, потёр переносицу — жест, который Карл уже знал. — Дженна говорила, что ты хорошо помогаешь, — сказал Нэш. — Что ты способный. И что Эмма... да, Эмма сейчас не в лучшей форме. — Я знаю, — сказал Карл. — Я не буду мешать. Я буду делать, что скажут. И буду молчать. Нэш усмехнулся — невесело, но почти тепло. — Молчать? Ты? Сомневаюсь. — Постараюсь, — ответил Карл. Нэш посмотрел на него ещё раз. Потом кивнул. — Ладно, — сказал он. — Ходи. Но если Дженна скажет уйти — уйдёшь без вопросов. И если раненый очнётся — не лезь к нему. Дженна и Эмма сами разберутся. — Понял, — кивнул Карл. — И Карл, — Нэш уже взялся за ручку двери. — Не накосячь. — Не накосячу, — ответил Карл. Нэш зашёл в кабинет, закрыл дверь. Карл остался в коридоре. Провёл рукой по ботинку — скальпель был на месте. Он выдохнул и пошёл в лазарет. Не бегом — быстрым шагом. Сердце колотилось где-то в горле, но он не обращал на это внимания. — Я нужен там, — подумал он. — Я могу помочь. И я буду помогать. А если этот чужак окажется опасным — я буду готов. Он открыл дверь лазарета. Дженна подняла голову от стола. — Карл, — сказала она. — Нэш тебя отпустил? — Да, — ответил Карл, снимая шляпу и вешая её на крючок у двери. — Я пришёл помогать. — Хорошо, — Дженна кивнула. — Тогда мой руки и иди сюда. Нужно сменить повязки. Карл подошёл к раковине, открыл кран. Холодная вода обожгла пальцы, но он не отдёрнул. Намылил руки, тщательно, до локтей, как учила Дженна. Сполоснул. Вытер чистым полотенцем. — Идём, — сказала Дженна, беря со стола марлю и бинты. Карл подошёл к койке. Раненый лежал неподвижно, лицо было всё таким же бледным, почти серым. Глаза закрыты. Дышал он ровно, но тяжело — каждый вздох давался с трудом. Карл помог Дженне снять старые повязки. Рана на животе выглядела... не очень. Края были красными, воспалёнными. Где-то сочилась сукровица. Но не гной. — Смотри, — сказала Дженна, показывая на рану. — Это нормальная реакция. Организм борется. Если начнётся жёлтое, с запахом — будет плохо. Карл кивнул, запоминая. Он помогал обрабатывать рану, подавал инструменты, держал края, когда Дженна накладывала свежие швы — те, что разошлись в первую ночь. Потом — рана на руке. Карл обработал её сам, под присмотром Дженны. Наложил свежие бинты, закрепил пластырем. — Молодец, — сказала Дженна, когда он закончил. — Ты быстро учишься. Он чувствовал себя почти спокойно. Почти как дома. Среди бинтов, запаха антисептика и чужой боли. Потому что здесь он знал, что делать. Здесь он был нужен. И скальпель в ботинке — на всякий случай — напоминал о себе при каждом шаге. Карл поглядывал на раненого время от времени. Тот лежал неподвижно, даже не дёргался во сне — только иногда хрипел, когда дыхание перехватывало. Карл пытался понять хоть что-то — не притворяется ли он? Не подслушивает ли их разговоры? Не ждёт ли момента, чтобы открыть глаза и напасть? Но быстро понял, что это не так. Слишком бледный. Слишком глубокие раны. Слишком ровное, тяжёлое дыхание человека, который не контролирует своё тело. Он выдохнул. Посмотрел в сторону Эммы. Она сидела за столом, перебирала лекарства — пузырьки, коробочки, блистеры. Лицо её было бледным, уставшим, под глазами залегли тёмные круги, каких Карл раньше не замечал. Глаза красные — то ли от бессонницы, то ли от слёз. Руки едва подрагивали, когда она брала очередной пузырёк, протирала его, ставила на место. Она не смотрела на Карла. Не смотрела на раненого. Только на лекарства. Дженна вышла за дверь куда-то со стопкой бумаг — может, к Нэшу, может, в аптеку за новыми запасами. В лазарете стало тихо. Слышно было только дыхание раненого и шорох бумаги, когда Эмма перекладывала коробочки. — Дженна научила меня накладывать швы, — сказал Карл, нарушая тишину. Он не знал, зачем сказал. Может, чтобы заполнить пустоту. Может, чтобы Эмма хоть что-то ответила. — Некоторые я сделал сам. — Хорошо, — ответила Эмма, не поднимая головы. — На руке и на ноге. Дженна сказала, что нормально. Для первого раза. — Угу. Эмма взяла пузырёк с антисептиком, протёрла его тряпкой, поставила на полку. Руки её слегка дрожали. — А на животе — Дженна. Но я помогал. Держал края, подавал инструменты. — Понятно. Карл помолчал. Смотрел, как Эмма перебирает лекарства, не глядя на него. Её короткие ответы раздражали. Не потому, что она игнорировала — потому что он чувствовал, что она здесь, рядом, но как будто за стеклом. Не достать. — Швы получились ровные, — сказал он, не отставая. — Дженна сказала, что если не будет заражения, то всё заживёт. — Хорошо. — Ты не смотрела. Может, они кривые? — Карл, — Эмма подняла голову. В её глазах была усталость — такая глубокая, что Карл на секунду замолчал. — Я занята. — Я вижу, — сказал он. — Ты перебираешь лекарства уже полчаса. Одни и те же. Эмма замерла. Посмотрела на пузырёк в руке, потом на полку, потом снова на пузырёк. Поставила его, взяла другой. — Нужно проверить сроки годности, — сказала она тихо. — Ты проверила их вчера, — сказал Карл. — И позавчера. Эмма ничего не ответила. Продолжала перебирать, не глядя на него. — Эмма, — сказал Карл, вставая со стула. — Что случилось? Вчера. Почему ты выбежала? — Не важно, — ответила Эмма, всё ещё не поднимая головы. — Важно, — Карл подошёл ближе. Остановился в двух шагах от неё. — Ты помогала Дженне. А потом просто... сбежала. Оставила нас. Почему? Эмма сжала пузырёк так, что побелели костяшки. — Я не хочу об этом говорить. — А я хочу, — сказал Карл, и в голосе его появилась сталь. Не та, которой он говорил с Шоном — другая. Настойчивая, но не агрессивная. — Карл, отстань, пожалуйста, — Эмма отвернулась, делая вид, что раскладывает что-то на столе. — Нет, — Карл скрестил руки на груди. — Ты меня расспрашивала про Финна. Про то, что случилось. Требовала, чтобы я говорил. А сама... сама молчишь. Это нечестно. Эмма замерла. Повернулась к нему медленно — так, как поворачиваются, когда хотят проверить, не ослышались ли. Её лицо было бледным, но в глазах появился огонь. Не злость — что-то другое. Боль, которую она пыталась спрятать. — Это не одно и то же, — сказала она, и голос её дрогнул. — Почему? — спросил Карл, не отступая. — Ты спросила меня о самом страшном. Я ответил. Не полностью — но ответил. А теперь я спрашиваю тебя. Почему ты сбежала? Что случилось? Ты боишься крови? — Нет, — Эмма покачала головой. — Тогда чего? — Я не хочу... — И я не хотел. Но ты же спросила. Сказала — я должна, потому что это важно. Эмма молчала. Смотрела на Карла, и в её глазах что-то менялось — стена, которую она возводила между ними, начинала трещать. Карл видел это. Ждал. — Я не могу видеть кровь, — сказала Эмма наконец. Голос её был тихим, почти беззвучным. — Не на ком-то. На себе. Карл не понял. — Что значит — на себе? Эмма опустила глаза. Положила пузырёк на стол, сжала пальцы в замок. — Я пыталась покончить с собой, — сказала она. — Когда всё началось. Когда брат умер. Я перерезала вены. На руках. Везде, где могла. Карл смотрел на неё. Не отводил взгляд. Внутри что-то ёкнуло — не страх, не жалость. Понимание. — Меня нашли. Спасли. Зашили. С тех пор... я не могу смотреть, как кто-то зашивает раны. Особенно если много крови. Особенно если... если я знаю, как это — когда тебя зашивают без наркоза. Эмма подняла голову. В глазах её были слёзы — но она не плакала. Держалась. — Я не могла там оставаться. Когда Дженна начала зашивать. Я... я вернулась в ту ночь. В ту комнату. На тот пол. Карл молчал. Долго. Так долго, что Эмма, наверное, уже пожалела, что сказала. — Я понимаю, — сказал он наконец. — Не до конца. Но понимаю. — Не нужно меня жалеть, — сказала Эмма, вытирая глаза рукавом. — Я сама виновата. Должна была справиться. — Ты не виновата, — сказал Карл. — Ты просто... не готова была. Как я в тот раз у костра. Тоже не готов был. Эмма посмотрела на него. Впервые за всё время — по-настоящему. Не как на пациента, не как на ребёнка. — Спасибо, — сказала она. — За что? — удивился Карл. — Что не убежал, — ответила Эмма. — Что остался. Что помог Дженне, когда я не могла. Что спросил. Карл не знал, что ответить. Просто кивнул и отошёл к столу, взял книгу по медицине, которую дала Дженна, открыл на закладке. Читать не хотелось. Но нужно было чем-то занять руки. Эмма снова взялась за лекарства. Перебирала их, проверяла, раскладывала. Теперь её руки не дрожали. Дверь лазарета открылась. Дженна вернулась — с новыми бинтами и стопкой чистых простыней. — Всё нормально? — спросила она, глядя на Эмму, потом на Карла. — Да, — ответила Эмма. — Всё нормально. Дженна кивнула. Не стала спрашивать. Карл читал книгу. «Справочник по неотложной помощи» лежал на коленях, раскрытый на главе о наложении швов. Карл водил пальцем по строчкам, запоминал, перечитывал по несколько раз, когда смысл ускользал. Иллюстрации были чёрно-белыми, с подписями на латыни, которую он не понимал, но картинки помогали. Он читал, не отрываясь, погружаясь в текст как в тёплую воду, которая затягивает и не отпускает. Раненый так и не приходил в себя. Лежал неподвижно, с закрытыми глазами, дышал ровно, но тяжело. Эмма сменила ему повязки перед уходом, Дженна проверила пульс, сказала: «Стабилен. Пока». Карл поглядывал на него иногда — проверял, не открыл ли глаза, не зашевелился ли. Нет. Только хрипел во сне. Дженна подошла к нему, когда солнце уже поднялось высоко, и свет из окна ударил прямо в глаза, заставляя щуриться. — Карл, — сказала она, забирая книгу из его рук. — Обед. Иди ешь. — Я не голоден, — ответил Карл, пытаясь вернуть книгу. — Не обсуждается, — Дженна спрятала книгу за спину. — Еда важнее швов. Иди. Я сказала. Карл вздохнул, встал, поправил шляпу. В столовой Карл взял поднос, встал в очередь. Сегодня давали суп с лапшой и кусок хлеба с маслом. Карл взял добавку — побольше, — сел за свой стол. Дастин и Сэм уже сидели там. Карл начинал привыкать к этому — к тому, что он не один. К тому, что кто-то ждёт его за столом, кто-то пододвигает хлеб, кто-то спрашивает, как прошло утро. Он не привык. Но начинал. — Привет, — сказал Дастин, кивая. — Привет, — ответил Карл, садясь. Сэм тут же начал болтать, не дожидаясь никого. Он рассказывал про то, что сегодня на кухне готовили, про то, что кто-то из малышей уронил тарелку и разбил, про то, что Дрейк опять спорил с Маркусом из-за мяча. — ...а он ему: «Ты не умеешь играть!», а Маркус: «Сам не умеешь!», а потом они начали толкаться, и Нэш их разнял. Дрейку дал наряд — мыть полы в столовой, а Маркусу — чистить картошку. А Маркус говорит: «Легко отделался», а Дрейк: «Я тебя...» — Сэм перешёл на шёпот, хотя никто их не слушал, — «...убью». Но он не убьёт, он просто злой. А ты что делал? — Читал, — ответил Карл, жуя хлеб. — Опять эти лекарства? Скукотища. — Так нужно, — Карл пожал плечами. — А ты слышал, что... — Сэм вдруг замолчал, оглянулся. — Что? — спросил Дастин. — А, ничего, — Сэм ухмыльнулся. — Я просто... Карл, а ты заметил? — Что заметил? — спросил Карл, подозрительно глядя на Сэма. — Ну, Ребекка за соседним столом с тебя глаз не сводит. Всё утро смотрит. Даже когда в столовую зашла, сразу на тебя посмотрела. Думаешь, ты ей нравишься? Карл чуть не подавился супом. Поперхнулся, закашлялся, стукнул себя кулаком в грудь. Дастин протянул ему стакан с чаем, Карл сделал глоток, ещё один, откашлялся. — Что? — переспросил он хрипло, вытирая губы рукавом. — Ребекка, — повторил Сэм, невинно хлопая глазами. — Из соседней комнаты. С хвостом. Которая лучник. Шайен её учит стрелять из лука, она лучше всех попадает в мишень. Ну, ты её видел. Карл посмотрел за спину Сэма. На секунду — быстро, чтобы не привлекать внимания. Девочка с хвостом сидела за соседним столом, ела суп, о чём-то громко разговаривала с подругой. Она не смотрела на него. Или смотрела, но отвернулась, когда он посмотрел. Волосы русые, заплетены в высокий хвост, на лбу — лёгкая чёлка. На щеках — россыпь веснушек. В прошлый раз Карл её почти не заметил — только мельком, когда она смеялась над чем-то и запрокинула голову. Сейчас он разглядел: она была старше его, наверное, лет пятнадцати или шестнадцати, держалась уверенно, как будто знала всех вокруг и никого не боялась. — Никто на меня не смотрит, — сказал Карл, возвращаясь к еде, чувствуя, как уши начинают гореть. — Смотрит, — настаивал Сэм. — Я видел. Она всё утро на тебя смотрела. Когда ты шёл в столовую, когда из столовой выходил. Даже когда ты просто сидел на скамейке вчера. — Это было вчера? — спросил Дастин, усмехаясь. — Ну, вчера, — Сэм пожал плечами. — И сегодня. И позавчера, кажется. Я не запомнил. — Ты за ней следишь? — спросил Карл. — Нет, — Сэм обиженно надулся. — Я просто наблюдательный. Дастин хмыкнул, но ничего не сказал. Карл уткнулся в тарелку, делая вид, что суп требует всего его внимания. Он чувствовал, как краснеют уши, и ненавидел себя за это. Он не краснел. Никогда. Даже когда отец отчитывал его за то, что он пришёл домой с разбитой губой после драки. Даже когда Мэгги смеялась, что у него вся морда в грязи. — Может, ей просто нравится твоя шляпа, — сказал Сэм, не унимаясь. — Или то, как ты ходишь. Или... — Сэм, — перебил Карл, поднимая голову. Глаза его были серьёзными, но в уголках губ пряталась усмешка. — Ешь суп. Он остынет. Сэм надулся, но замолчал. Взял ложку, начал есть. Через минуту заговорил снова — про куриц, про Дрейка, про то, что завтра на полдник дадут печенье, а он любит печенье. Карл не слушал. Думал о Ребекке. Не видел её раньше. Или видел, но не замечал. А теперь, после слов Сэма, почему-то вспомнил — её хвост качается, когда она смеётся, веснушки на щеках, бинты на пальцах — от тетивы, наверное. Он помотал головой, отгоняя мысли. Не до этого. Не сейчас. Они доели. Карл отнёс поднос на мойку, вышел на крыльцо. Сэм и Дастин пошли следом. — Ты сегодня в лазарет? — спросил Дастин. — Да, — ответил Карл. — Дженна обещала показать, как накладывать швы на изогнутых поверхностях. — Удачи, — сказал Дастин, сворачивая к огороду. — А я с тобой! — крикнул Сэм, догоняя Карла. — Я тебе помогать буду. — Нет, — сказал Карл. — Дженна не разрешает. — А если я тихо? — Нет. — Ну пожалуйста? — Нет. Сэм обиженно засопел, но остался. Карл шёл в лазарет. Думал о книге, о швах, о раненом, который всё не приходил в себя. И о Ребекке — мельком, на секунду. Потом выбросил из головы. — Эй, привет. Ты Карл, да? Карл остановился как вкопанный. Голос был звонким, девчоночьим, но уверенным — не тем, который спрашивает, а тем, который утверждает. Карл повернулся. Ребекка стояла в трёх шагах от него, руки в карманах штанов, на плече — лук, самодельный, из дерева и тетивы. Хвост качался сзади, когда она чуть наклонила голову, разглядывая его. На поясе — колчан со стрелами, штук пять, оперение пёстрое, разноцветное. Она не улыбалась — просто смотрела. В упор. Как на мишень. Карл почувствовал, как краснеют уши, и ненавидел себя за это. — Да, — ответил он. Голос его сел, и он откашлялся, чтобы звучать нормально. — Карл. — А я Ребекка, — сказала она, не протягивая руки, не делая лишних движений. — Ты Шона завалил. Я видела. Круто. Карл не знал, что ответить. Он смотрел на её веснушки, на бинты на пальцах, на хвост, который не стоял на месте. Она была девчонкой. А он не знал, как разговаривать с девчонками. С Мэгги было просто — она была старше, почти взрослая, и он не смущался. Бет — та вообще была как сестра, с ней он чувствовал себя свободно. А Ребекка... Ребекка была его возраста. И смотрела на него так, будто ждала чего-то. — Спасибо, — сказал он, чувствуя, как глупо это звучит. — Ну, ты ему вмазал хорошо, — Ребекка усмехнулась. — Он после этого три дня ходил злой, как пёс. Кайл боялся с ним разговаривать. А Дрейк — нет, Дрейку всё равно. Ты с Дрейком дружишь? — Не знаю, — ответил Карл. — Мы... живём в одной комнате. А так я в основном в лазарете. — А, — Ребекка кивнула, как будто всё поняла. — Ты тот самый, который помогает Дженне. Шайен говорила. Карл удивился. — Шайен? — Ну да, — Ребекка поправила лук на плече. — Она сказала, что ты быстро учишься. Спросила, не хочешь ли ты на стрельбище с луком. Я сказала, что спрошу. Карл молчал. Он смотрел на неё, а она — на него. В её глазах не было стеснения. Вообще ничего такого, от чего у него горели уши. Она просто разговаривала. А он стоял, как дурак, и не знал, куда деть руки. — Ты всегда такой молчаливый? — спросила Ребекка, наклоняя голову набок. — Не всегда, — ответил Карл. — Просто... я... Он не договорил. Не знал, что сказать. Что он не умеет разговаривать с девчонками? Что он не привык, чтобы на него смотрели? Что он боится, что она заметит скальпель в ботинке? — Ладно, — сказала Ребекка, не дожидаясь ответа. — Ты иди, куда шёл. А я на стрельбище. Если захочешь попробовать — приходи. Шайен сказала, патроны кончились, а стрелы есть. Она развернулась и пошла к воротам, даже не оглядываясь. Хвост качался, лук подпрыгивал на плече, стрелы позвякивали в колчане. Карл стоял, смотрел ей вслед и не знал, что делать. Сказать что-то? Крикнуть? Догнать? Ноги не двигались. Только сердце колотилось где-то в горле. — Что это было? — подумал он. — Она просто спросила. Ничего такого. Почему я стою, как идиот? Он пошёл в лазарет, стараясь не думать о Ребекке. О её хвосте. О её веснушках. О том, как она уверенно держала лук. О том, что она сказала «круто». — Стрельбище, — думал он. — Лук. Может, попробовать. Для себя. Чтобы уметь. Он зашёл в лазарет, повесил шляпу на крючок. Дженна уже ждала его у стола с инструментами. — Опоздал, — сказала она, не поднимая головы. — Извините, — ответил Карл, подходя к раковине, чтобы вымыть руки. — Задержался. — Дела? — спросила Дженна. — Да, — сказал Карл, намыливая пальцы. — Разговор. Дженна не стала спрашивать. Это было одно из качеств, которые Карл ценил в ней. Он вытер руки, подошёл к столу. Скальпель в ботинке давил на щиколотку. Карл поправил ногу, устраиваясь удобнее. И начал работать. Дженна ждала его у стола. На столе лежал кусок свиной кожи, свёрнутый в трубку, имитирующий руку или ногу. Кожа была толстой, с неровной поверхностью — Дженна специально выбрала такой материал, чтобы Карлу было сложнее. На подставке рядом стояли инструменты: иглодержатель, пинцет, ножницы, несколько игл разной кривизны и катушки нитей — чёрной и белой, для разных слоёв. — Сегодня будем учиться накладывать швы на изогнутых поверхностях, — сказала она, поправляя очки. — Это сложнее, чем на ровных. Кожа натягивается по-разному, края расходятся, игла скользит. Нужно чувствовать материал. Карл сел на стул, взял иглодержатель. Пальцы не дрожали. Он уже привык к этим инструментам — к их весу, к тому, как металл нагревается в руках, к запаху антисептика, который пропитал лазарет насквозь. Дженна села напротив, положила руки на стол. — Начни с простого узлового шва. Иглу под углом. Расстояние между стежками — 5-7 миллиметров. Не спеши. Карл кивнул. Взял иглу, зажал, воткнул в кожу — она вошла туго, пришлось надавить. Кожа на изгибе натянулась, край раны сместился. Карл поправил пинцетом, затянул первый шов. Не идеально — кривовато, но держалось. — Ослабь, — сказала Дженна, не прикасаясь к его рукам. — Не затягивай слишком туго. Края должны соприкасаться, а не налезать друг на друга. Карл ослабил. Узел стал аккуратнее. Второй шов — лучше. Третий — почти как у Дженны. Он работал, слушал, запоминал. Дженна рассказывала про разные виды швов для изогнутых поверхностей: непрерывный, матрасный, вертикальный, горизонтальный. Когда какой применять, на каких участках тела — на руке один, на ноге другой, на лице третий. Карл впитывал информацию, как губка. — На суставах швы нужно накладывать с запасом, — говорила Дженна. — Иначе при движении разойдутся. Иглу вводи под углом, чтобы захватить больше ткани. Карл слушал, кивал. Пальцы двигались уверенно, игла входила ровно. Раненый лежал за спиной, не двигался — только дышал тяжело, иногда хрипел, и этот звук стал почти привычным, как тиканье часов. Эмма сидела в углу, перебирала лекарства — спокойно, без дрожи, без той паники, которая была вчера. Её руки не тряслись, глаза были красными, но сухими. — Хорошо, — сказала Дженна, когда Карл закончил последний шов. — С каждым разом всё лучше. Техника выправляется. — Спасибо, — ответил Карл, откладывая инструменты. — Иди отдыхай, — сказала Дженна, убирая кожу в пакет. — Завтра продолжим. Начнём с многослойных швов. Карл кивнул, встал, поправил шляпу. Скальпель в ботинке привычно давил на щиколотку. Он уже почти не замечал его — только иногда, когда делал резкое движение, лезвие вжималось в кожу, и он вспоминал, что оно там. Посмотрел на раненого — тот не шевелился. Лицо всё такое же бледное, серое, с провалившимися щеками. На повязках проступили желтоватые пятна — сукровица. Но не гной. Карл задержал взгляд на его груди — она поднималась и опускалась ровно, слишком ровно, как у заведённого механизма. — Он очнётся? — спросил Карл, не оборачиваясь. — Должен, — ответила Дженна из-за спины. — Если всё пойдёт хорошо — через день-два. Карл кивнул. Посмотрел на Эмму. Она подняла голову, встретилась с ним взглядом — красные глаза, усталая улыбка. Ни слова. Просто — кивок. Карл кивнул в ответ. Вышел в коридор. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени ложились на пол. Карл пошёл в комнату, чувствуя, как гудит спина после долгого сидения за столом. Руки пахли йодом и чем-то ещё — антисептиком, который Дженна использовала для обработки инструментов. Он любил этот запах. Он напоминал ему о том, что он делает что-то полезное. Не для выживания — для жизни. В комнате было пусто. Сэм, наверное, играл во дворе, Дастин помогал на кухне, Дрейк и Кайл ушли на тренировку. Карл сел на кровать, снял ботинок, вытащил скальпель. Покрутил в руках, рассматривая блестящее лезвие в свете лампы. Сунул под подушку. Лёг на спину, уставился в потолок. Он думал о Ребекке. О том, как она стояла перед ним, уверенная, с луком на плече, с хвостом, который качался из стороны в сторону. О том, как смотрела на него — в упор, без смущения. О том, что сказала: «Круто». О том, что позвала на стрельбище. О том, что у неё веснушки на щеках и бинты на пальцах. Карл закрыл глаза. — Не думай об этом, — сказал он себе. — Она просто позвала стрелять из лука. Ничего такого. Он открыл глаза. — А почему уши горят? — спросил он себя. — Почему я стоял, как дурак, и не знал, что сказать? Он не знал ответа. Карл повернулся на бок, подтянул колени к груди. Скальпель под подушкой. Оружия нет, но есть скальпель. Есть руки, которые умеют шить. И есть книга — «Справочник по неотложной помощи», которую Дженна дала ему насовсем. Он уснул под мысли о швах, о раненом, о Ребекке, которая машет ему рукой с другого конца поляны. И ему снилось, что он стоит на стрельбище, держит в руках лук, а она поправляет его пальцы, говорит: «Не так, расслабься». И он не смущается. И уши не горят. А потом — взрыв, дым, крики. И он просыпается в холодном поту, с колотящимся сердцем. Но это уже не сон. Это память. Которая не уходит. В пять утра Карл был на стрельбище. Небо на востоке только начинало светлеть — бледно-розовое, с золотистой каймой по краю земли. В воздухе пахло росой и прелой листвой, тем особенным утренним запахом, когда лес ещё спит, а первые птицы только пробуют голоса. Карл кутался в куртку, которую натянул поверх свитера, и ёжился от холода. Дышал паром, топтался на месте, иногда хлопал себя по бокам, чтобы согреться. Но не жаловался. Он вообще перестал жаловаться на погоду ещё в лесу — там было хуже. Шайен пришла раньше него. Она стояла у стола, разложив на нём винтовку — ровно, как хирург инструменты перед операцией. Увидев Карла, даже не обернулась — только кивнула, давая понять, что заметила. — Не опоздал, — сказала она, и голос её прозвучал в утренней тишине глухо, но отчётливо. — Это хорошо. Пунктуальность — признак уважения к чужому времени. Карл подошёл к столу, снял винтовку с предохранителя. Металл был холодным, почти ледяным — пальцы сразу заныли. Шайен повернулась к нему, взяла оружие в руки. Её движения были точными, экономными — ни одного лишнего жеста. — Сегодня учимся разбирать и собирать винтовку. И следить за оружием. Смотри. Она начала медленно, показывая каждое движение, словно в замедленной съёмке. Отсоединила магазин, проверила, пуст ли патронник — пальцем, на ощупь, не доверяя глазам. Дёрнула затвор, убедилась, что патрона нет. Нажала на защёлку, отделила ствольную коробку от приклада. Вынула затвор, ударно-спусковой механизм, газовую трубку. Каждая деталь легла на стол в определённом порядке — как на рентгеновском снимке, как на странице справочника, который Карл читал по вечерам. — Запомнил? — Да, — ответил Карл. — Теперь ты. Карл взял винтовку. Повторил всё, что показала Шайен — медленно, стараясь не перепутать порядок, не пропустить деталь. Пальцы слушались не сразу — он давно не разбирал оружие, движения забылись, стали неуверенными, сбивчивыми. Шайен смотрела, не вмешиваясь, только иногда бросала короткие замечания: «Магазин сначала», «Затвор не забудь». Карл поправился, продолжил. — Собирай. Карл собрал. Детали встали на места с мягкими, влажными щелчками. Проверил затвор — ходит свободно. Поставил на предохранитель, перевёл взгляд на Шайен. — Медленно, — сказала она, и в её голосе не было недовольства, только констатация. — Но правильно. Ещё раз. Он разобрал снова. Быстрее. Собрал. Быстрее. Пальцы начали вспоминать, мышцы — привыкать. Шайен наблюдала, и в её глазах появилось что-то новое — не удивление, скорее интерес. — Ты знаешь, как это делается, — сказала она не вопросом — утверждением. — Меня отец учил, — ответил Карл, не глядя на неё. — Давно. Я просто... вспомнил. — Тогда пробуй на скорость. Она включила секундомер на старых наручных часах — стекло треснутое, ремешок потрёпанный, но стрелки ходили исправно. — Готов? Карл кивнул. — Время пошло. Пальцы забегали по затвору, по ствольной коробке, по магазину. Карл не думал — руки двигались сами, вспоминая то, чему учил Рик много месяцев назад. Отсоединил магазин. Дёрнул затвор. Отделил ствольную коробку. Вынул затвор, ударно-спусковой механизм, газовую трубку. Детали легли на стол неровными рядами, но быстро — быстрее, чем в прошлый раз. — Собирай. Карл собрал. Поставил на предохранитель. Перевёл дыхание. Шайен остановила секундомер. Посмотрела на циферблат, потом на Карла. — Быстрее, чем я ожидала, — сказала она. — Но есть куда расти. Тормозил на газовой трубке. — Я буду тренироваться, — ответил Карл. — Будешь, — согласилась Шайен. — А теперь чистим. Она протянула ему шомпол, ветошь, маслёнку — маленькую, жестяную, с выцветшей этикеткой. — После каждой стрельбы — чистка. После разборки — смазка. Если не будешь ухаживать — оружие откажет в самый нужный момент. Неважно, насколько ты хороший стрелок. Ржавчина не прощает. Карл кивнул, взял шомпол. Протирал ствол, смазывал затвор, проверял механизмы. Делал всё медленно, тщательно, как учила Дженна обрабатывать раны — без спешки, без пропусков, вкладывая в каждое движение смысл. Шайен наблюдала, не вмешиваясь, иногда кивала — коротко, едва заметно. — Хорошо, — сказала она, когда он закончил. — Спасибо, — Карл убрал винтовку в чехол. — Не за что, — ответила Шайен, застёгивая ремень своей. — Ты делаешь это для себя. Я только показываю. Они вышли с поляны, и Карл почувствовал, как утреннее солнце начинает припекать плечи. Хорошо. Тихо. Почти спокойно. Лазарет встретил его запахом антисептика и тишиной. Дженна сидела за столом, заполняла журнал — крупные, корявые буквы, которые Карл уже научился разбирать. Эмма меняла повязки раненому — тот всё ещё не приходил в себя, но дышал ровнее, чем вчера, и его лицо уже не было таким серым, почти восковым. Карл повесил шляпу на крючок у двери, подошёл к раковине, вымыл руки — тщательно, до локтей, втирая мыло в кожу, в промежутки между пальцами, под ногти. Пахло дегтем и чем-то травяным. — Сегодня будем учиться накладывать швы на многослойные раны, — сказала Дженна, не поднимая головы. — Мышечная ткань, подкожная клетчатка, кожа. Каждый слой — своими нитками. И своим типом шва. Внутренние — рассасывающимися. Наружные — обычными. Карл кивнул, сел за стол. Дженна выложила перед ним кусок свиной кожи с глубоким разрезом, имитирующим рану — края неровные, с торчащими волокнами. Карл взял иглодержатель. Пальцы не дрожали. — Не спеши, — сказала Дженна, садясь напротив. — Сначала мышцы. Потом клетчатку. Потом кожу. Каждый шов должен ложиться на своё место, как кирпич в стене. Если положишь криво — вся стена рухнет. Карл работал. Пальцы двигались уверенно, игла входила ровно, нить не путалась. Он зашивал слой за слоем, подбирая нитки, регулируя натяжение. Дженна иногда поправляла — угол, расстояние между стежками, глубину прокола. Карл слушал, кивал, запоминал. Он чувствовал, как с каждым днём его пальцы становятся увереннее, как знания из книги перетекают в навык, оседают в мышцах, становятся частью его. Раненый за его спиной дышал тяжело, иногда хрипел — тот самый звук, который Карл уже почти не замечал. Эмма сидела в углу, перебирала бинты, складывала их в стопки — белые, стерильные, пахнущие крахмалом. Её руки не дрожали. Она уже не смотрела в пол. — У тебя хорошо получается, — сказала Дженна, когда Карл закончил последний шов. — Практика идёт на пользу. С каждым разом всё чище. — Спасибо, — ответил Карл, откладывая инструменты. — Иди отдыхай, — сказала Дженна, убирая кожу в пакет. — После обеда приходи — будем учиться накладывать швы на суставах. Там совсем другая техника. Карл кивнул, встал, поправил шляпу. Посмотрел на раненого. Тот лежал неподвижно, лицо всё такое же бледное, но на щеках появился слабый румянец — первый признак того, что кровообращение восстанавливается. Дыхание стало глубже, ровнее, без тех надрывных хрипов, которые Карл слушал первую ночь. — Он выглядит лучше, — сказал Карл, не оборачиваясь. — Есть улучшения, — согласилась Дженна, поправляя повязку на животе раненого. — Держимся. Главное — чтобы не началось заражение. Следим за температурой. Карл кивнул. Посмотрел на Эмму — та улыбнулась, коротко, устало, но тепло. Карл кивнул и вышел. После обеда Карл пошёл на стрельбище. Лес встретил его тишиной — только ветер шумел в верхушках деревьев, и где-то далеко стучал дятел, выстукивая свой ритм. Карл шёл по тропинке, поправляя шляпу — она высохла после утреннего полива. Ему казалось, что стрельба из лука — это просто. Натянул тетиву, прицелился, отпустил. В фильмах и комиксах это выглядело легко — герои попадали в яблочко с закрытыми глазами, на бегу, с первого раза. Карл был уверен, что у него получится. На поляне уже были люди. Шайен стояла у стола, разложив на нём несколько луков — длинных и коротких, деревянных и металлических, с разной силой натяжения. Рядом с ней — трое ребят. Карл узнал Майка, который сегодня на завтраке хвастался, что попал в яблочко с двадцати метров. Ещё один парень, которого Карл видел в столовой, но имени не запомнил. И Ребекка. Она была старше. Не на много, но заметно — может, на год, может, на два. Высокая, спортивная, с широкими плечами и длинными ногами. Волосы русые, заплетены в высокий хвост, который качался при каждом движении, как маятник. На поясе — колчан со стрелами, оперение пёстрое, разноцветное, каждую стрелу можно было узнать издалека. В руках — лук, длинный, почти в её рост, из тёмного дерева, с потёртой рукояткой. Карл подошёл к столу, кивнул Шайен. — Пришёл, — сказала Шайен. — Бери лук, становись в конец. — Я никогда не стрелял из лука, — признался Карл, беря в руки оружие — тяжёлое, незнакомое, чужое. Шайен подняла бровь, но ничего не сказала. Просто кивнула в сторону свободного места. — Тогда смотри внимательно. Она подозвала всех к линии огня, показала, как держать лук, как ставить ноги, как накладывать стрелу. Карл смотрел, кивал, запоминал. Это казалось простым. Лук — не винтовка, нет отдачи, не нужно патронов. Натянул и стреляй. Но что-то внутри подсказывало, что это обманчивая простота. Когда Шайен отпустила их практиковаться, Карл взял лук — тяжёлый, неудобный, с рукояткой, которая не лезла в ладонь. Попробовал натянуть тетиву — получилось, но с трудом, руки дрожали от напряжения. Стрела скользила, норовила упасть, пальцы не слушались — мозолей на них не было, тетива впивалась в кожу, оставляя красные полосы. Он вскинул лук, прицелился. Маркус и Том уже стреляли — кто-то попадал, кто-то нет. Ребекка стояла чуть в стороне, не спеша натягивала тетиву, стрела за стрелой уходила в центр мишени, как будто сама знала дорогу. Карл выдохнул, отпустил стрелу. Она ушла куда-то в кусты, даже не задев мишень. — Чёрт, — выругался Карл. Взял вторую стрелу. Попробовал снова. Натянул, прицелился, отпустил. Стрела ушла в землю в метре от мишени, взметнув пыль и мелкие камешки. Третья — в молоко. Четвёртая — зацепила край, но отскочила, не вонзившись. — Да чтоб тебя, — прошипел Карл, опуская лук. Ребекка, стоявшая рядом, хихикнула. Не злобно — скорее, весело. Как будто смотрела на щенка, который пытается поймать свой хвост и никак не может понять, почему тот убегает. — Тяжело? — спросила она, улыбаясь. Руки её были скрещены на груди, лук прислонён к бедру. Она явно не спешила стрелять — смотрела на Карла с явным удовольствием, как на развлечение. — Нет, — ответил Карл, чувствуя, как горят уши. — Просто... лук кривой. — Конечно, кривой, — Ребекка усмехнулась, переступая с ноги на ногу. — Это он виноват, а не руки из задницы. Майк и Том, услышавшие это, заржали, не скрываясь. Карл сжал челюсти, чувствуя, как внутри поднимается злость. Он привык, когда над ним издеваются — зло, с желанием задеть, с умыслом сделать больно. В лесу, в этом дурацком лагере — везде были те, кто хотел его унизить. Но Ребекка говорила не зло. Она просто... дразнила. Как будто они были знакомы сто лет. Как будто имела на это право — дразнить его, смеяться над ним, стоять вот так, улыбаясь, и не бояться, что он ударит в ответ. Карл не знал, что делать. Не привык, чтобы над ним шутили без злобы. Обычно он отвечал ударом на удар — словом или кулаком. А тут... — Руки у меня нормальные, — сказал он, чувствуя, как глупо это звучит, как по-детски. — Ну-ну, — Ребекка поджала губы, изображая серьёзность, но глаза смеялись, в уголках собрались морщинки. — Тогда, может, лук виноват? Или ветер? Или мишень косо висит? — Отстань, — буркнул Карл, беря пятую стрелу. — Смотри, не обделайся от напряжения, — сказала Ребекка, отходя на шаг. — А то Шайен потом откачивать будет. У нас тут искусственное дыхание только на манекенах тренировали. Карл ничего не ответил. Взял пятую стрелу, натянул тетиву, прицелился. Руки дрожали — отчасти от тяжести лука, отчасти от того, что эта девчонка с хвостом стояла рядом и улыбалась. Он выдохнул — и стрела снова ушла в кусты, прочертив дугу где-то в трёх метрах от мишени. Ребекка засмеялась — звонко, громко, запрокинув голову так, что хвост качнулся назад, обнажив шею. — О, Господи, — сказала она, вытирая выступившие слёзы. — Ты что, собрался белку застрелить? Или просто лес удобряешь? Стрелы жалко. — Ты всегда такая... — Карл запнулся, подбирая слово, — ...болтливая? — А ты всегда такой тормоз? — парировала Ребекка, ничуть не обидевшись. — Или только при девчонках? Шайен, наблюдавшая за ними издалека, подошла. Её шаги были бесшумными — Карл заметил её только когда она оказалась в двух шагах. — Не получается? — спросила она, глядя на Карла. — Не очень, — признался Карл, опуская лук. Ему хотелось провалиться сквозь землю. — Ты слишком напряжён, — сказала Шайен. — Расслабь плечи. Лук не убежит. Он не живой. — Я пытаюсь. — Пытайся лучше. Она отошла к Майку, который опять промахнулся, и начала поправлять его стойку, что-то объясняя про центр тяжести и дыхание. Ребекка подошла ближе. Теперь она стояла вплотную — Карл чувствовал запах её, яблочный, свежий, или просто мыло. Она была выше него на полголовы, и ему приходилось смотреть снизу вверх, что было непривычно и немного унизительно. — Дай-ка, — сказала она, протягивая руку к его луку. Карл отдал, даже не подумав сопротивляться. Ребекка взяла лук, провела пальцами по тетиве, поправила стрелу. Всё делала быстро, уверенно, не глядя — как будто делала это тысячу раз. — Смотри, — сказала она, становясь в стойку. Ноги на ширине плеч, корпус чуть вперёд, лук в левой руке, правая натягивает тетиву. — Лук держи не так, как винтовку. Он — продолжение твоей руки. Не надо его сжимать. Просто... держи. Как будто ты поймал бабочку. Если сожмёшь — убьёшь. Она отпустила стрелу — та ушла в яблочко с влажным, глухим стуком, даже не задев края. — Видишь? Легко. Надо только не мешать себе. Карл смотрел на её руки. Твёрдые, уверенные, с мозолями на пальцах — такими же, как у Дэрила, когда он натягивал тетиву своего арбалета. Те же мозоли, та же уверенность. Он вдруг почувствовал странную, ноющую тоску — по дому, по прошлому, по тем, кто ушёл и не вернулся. — Теперь ты, — Ребекка отдала ему лук. Карл вскинул. Ребекка встала сбоку, поправила его локоть — её пальцы были холодными, а ладонь твёрдой, с въевшейся грязью под ногтями. — Слишком высоко. Опусти. Как будто ты обнимаешь кого-то. Нежно. Она коснулась его руки — Карл дёрнулся, но не отстранился. Он не любил, когда его трогали. Не после Финна. Но Ребекка касалась его легко, без давления, без намёка на угрозу. Просто поправляла. И это было... почти нормально. — Дыши, — сказала Ребекка. — Не задерживай. На выдохе — отпускай. Карл выдохнул. Отпустил. Стрела ушла в мишень — не в центр, но попала, вонзившись в край восьмёрки и заставив мишень качнуться. — Видишь? — сказала Ребекка, отступая на шаг и скрещивая руки на груди. — Не так сложно. Главное — не душить лук. Это тебе не Шон, он сдачи не даст. Карл почувствовал, как уголки губ сами собой тянутся вверх. Не хотел улыбаться — но улыбка вылезла, кривая, неуклюжая, как тот выстрел. — Спасибо, — ответил Карл, не глядя на неё. Смотрел на мишень, на стрелу, которая торчала из края восьмёрки. — Не за что, — она усмехнулась. — Ты только расслабься. А то у тебя лук трясётся, как будто ты его душить собрался. Или боишься, что он укусит. Карл взял ещё одну стрелу, встал на линию огня. Попробовал ещё раз — попал. Не в яблочко, но в восьмёрку, стабильно. Ещё раз — снова попал. Руки уже не дрожали, тетива больше не впивалась в пальцы так больно. — О, прорезался талант, — сказала Ребекка, хлопая в ладоши. — Смотрите, люди, он научился! Завтра будет в яблочко. — Может, и ты поменьше болтай — в яблочко попадать начнёшь, — неожиданно для себя ответил Карл. Ребекка сделала вид, что у неё отвисла челюсть, и принялась изображать, как подбирает её с пола. — У него есть голос! — сказала она, обращаясь к Майку и Тому. — И не только для того, чтобы ругаться с Шоном. Прогресс! Карл покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. Он взял ещё одну стрелу, прицелился, выдохнул. В яблочко не попал. Но близко. Очень близко. Они вернулись в лагерь, когда солнце уже клонилось к закату. Карл шёл по тропинке, чувствуя, как ноют плечи и пальцы. Лук оказался тяжелее, чем он думал — каждое движение, каждый выстрел требовал усилий, к которым он не привык. Но внутри было странное, почти забытое чувство — лёгкость. Как будто после долгого дня, полного работы, когда садишься на крыльцо и смотришь, как заходит солнце. Ребекка, увидев девчонку работавшую на грядках, подбежала к ней. Они громко разговаривали, смеялись, толкали друг друга локтями, как старые подруги. Она держала шланг, поливая капусту — вода сверкала на солнце, разлеталась мелкими брызгами. Карл заметил Дастина, тот махал ему рукой, сидя на заборе. Карл подошёл, прислонился плечом к столбу. — Привет, — сказал Дастин, отряхивая штаны от прилипшей земли. — Как стрельба? — Нормально, — ответил Карл, перекидывая лук через плечо. — Плохо получается. Попал три раза из десяти. Остальные — в лес. — Лучше, чем я, — Дастин усмехнулся, спрыгивая с забора. — Я из лука вообще ни разу не попадал. — Ты пробовал? — Нет. Я про вилку с ложкой. Тоже оружие, между прочим. Особенно если заточить. Карл усмехнулся, коротко, почти неловко. Усмехаться было странно — он не привык. Но приятно. — Ты сегодня в лазарет? — спросил Дастин, поправляя кепку. — Да. Дженна хочет показать, как накладывать швы на суставах. Говорит, это совсем другая техника. — Весело, — сказал Дастин без энтузиазма, подбирая с земли палку и начиная вертеть её в пальцах. — Удачи. — Спасибо, — ответил Карл. Он уже хотел спросить Дастина что-то про завтрашние работы, но не успел. — Тина, ну ты и засранка! Громкий смех перерос в визг. Ребекка кричала, отмахиваясь от струи воды, которую Тина направляла прямо ей в лицо. Тина — невысокая, плотная девчонка с короткой стрижкой и вечно чумазыми руками — держала в руках поливочный шланг и смеялась так громко, что было слышно на весь двор. Ребекка пыталась вырвать шланг, закрываясь руками, но Тина ловко уворачивалась, меняя направление струи. Вода блестела на солнце, разлеталась мелкими брызгами, превращаясь в маленькие радуги. — Сдавайся! — кричала Тина, смеясь. — Ни за что! — Ребекка рванула вперёд, выхватила шланг, и струя ударила прямо в Тину, заставив её взвизгнуть и закрыться руками. Обе были мокрые с головы до ног. Волосы прилипли к лицам, одежда облепила тела, став почти прозрачной. Ребекка запрокинула голову, смеясь, откинула мокрые пряди с лица, отбрасывая их назад, на спину. И тогда Карл заметил. Белая майка Ребекки промокла насквозь. Тонкая, дешёвая ткань прилипла к коже, обрисовывая всё, что обычно скрыто под одеждой. Карл застыл. Его взгляд прилип, как муха к липкой ленте, и он не мог отвести глаза — не мог заставить себя отвернуться, хотя внутренний голос кричал, что это неправильно, что так нельзя. Он видел очертания плеч — округлые, сильные. Изгиб спины — прямой, спортивный. И то, как майка облегает грудь — полнее, чем он ожидал, и это вдруг показалось ему самым важным, самым... он не знал каким. Другим. Он никогда раньше не видел девчонку в таком виде. Даже в старом мире, даже на пляже, куда они ездили с родителями. Тогда он был маленьким, не обращал внимания. А сейчас... Рядом замер Дастин. Он тоже смотрел, открыв рот, забыв про палку, про всё на свете. Карл заметил, как его друг покраснел — шея, уши, даже кончики пальцев, которыми он всё ещё машинально вертел палку. Он смотрел не отрываясь, как загипнотизированный. — Дастин, — прошептал Карл, пытаясь его одёрнуть. — А? — не отозвался тот. — Дастин! — Карл толкнул его локтем, больно, в рёбра. — Что? — Дастин моргнул, как будто просыпаясь. — Ты смотришь. — И ты смотришь. Карл не нашёлся, что ответить. Потому что это было правдой. Он вдруг понял, что его уши пылают, и это не от холода, и не от стеснения, а от чего-то другого, чего он не мог назвать. Он попытался отвернуться, но взгляд возвращался снова и снова, как намагниченный. — Хватит пялиться, придурки! — крикнула Ребекка, заметив их. Она направила шланг в их сторону, и холодная вода ударила Карлу прямо в лицо, заставив зажмуриться. Потом — в грудь, в живот, в штаны. Карл зажмурился, отступая, но вода настигала его везде, заливаясь за шиворот, в рукава, в ботинки. Дастин получил свою порцию — отскочил в сторону, споткнулся о ведро и чуть не упал, ругнувшись так, что даже Карл удивился. Но Карл не злился. Он стоял, мокрый с головы до ног, и чувствовал, как холодная вода стекает по лицу, по шее, за шиворот. Вода была ледяной — и это было даже приятно, она смывала жар с его щёк и ушей, возвращая способность соображать. Ребекка и Тина хохотали, запрокинув головы, поддерживая друг друга, чтобы не упасть. Карл вытер лицо рукавом, поправил шляпу — она промокла, потеряла форму, но держалась. Посмотрел на Ребекку. Та стояла, уперев руки в боки, всё такая же мокрая, с прилипшими к лицу волосами, и улыбалась — широко, открыто, без тени смущения. — Поняли? — спросила она, переводя дух. — Поняли, — ответил Карл. Он выдохнул и вдруг почувствовал, что смеётся — тихо, почти неслышно, одними уголками губ. Дастин, отряхиваясь, посмотрел на него с недоумением, потом тоже усмехнулся, а затем засмеялся — громко, раскатисто, запрокидывая голову. — Ты похож на мокрого цыплёнка, — сказал он Карлу, вытирая лицо футболкой. — А ты — на тонущую крысу, — ответил Карл, выжимая шляпу и глядя, как вода капает на землю. Они смотрели друг на друга и смеялись, как ненормальные. Карл не помнил, когда в последний раз так смеялся — легко, беззаботно, не думая о ходячих, о раненом, о скальпеле в ботинке. Просто смеялся, потому что было смешно. И потому что Ребекка смотрела на них со шлангом в руках, покачивая головой, и улыбалась — не насмешливо, а как-то по-доброму. — Вы оба идиоты, — сказала она, но в её голосе не было злости. — От идиотки слышу, — ответил Карл, всё ещё улыбаясь. Он насквозь промок, насквозь продрог, но ему было хорошо. Впервые за долгое время — по-настоящему. — Иди сушись, — сказала Ребекка, махнув рукой. — А то заболеешь. Дженна меня убьёт. — А тебя не убьёт? — спросил Карл, глядя на её мокрую майку, которая всё ещё облегала её тело. Он отвёл взгляд — и снова поймал себя на этом. — Я девчонка, — ответила Ребекка, подмигнув. — Мне простят. И вообще, я не мёрзну. Она развернулась и пошла в сторону домиков, оставив Карла смотреть ей вслед. Хвост качался в такт шагам — влево, вправо, влево. Майка всё ещё была мокрой, но Карл заставил себя смотреть на забор, на небо, куда угодно, только не на неё. — Она чокнутая, — сказал Дастин, вытирая лицо футболкой, отжимая подол. — Чокнутая, — согласился Карл. Он постоял ещё минуту, глядя, как Ребекка скрывается за углом домика. Хвост мелькнул в последний раз — и пропал. Карл отвернулся, чувствуя, как уши снова начинают гореть. — Пойдём, — сказал он Дастину. — Надо переодеться. — Идём, — кивнул Дастин. Они пошли в сторону комнат, оставляя мокрые следы на пыльной земле. В комнате Карл переоделся в сухое, повесил мокрую одежду на спинку стула. Шляпу положил на батарею — пусть сохнет. — Что это было? — подумал он. — Почему я стоял, как дурак, и пялился на её майку? Он закрыл глаза и почувствовал, как уши снова горят — даже в тишине, даже в темноте. Перед глазами стояла Ребекка — мокрая, смеющаяся, с хвостом, который качался из стороны в сторону. Её голос. Её улыбка. — Не думай об этом, — сказал он себе. — Она просто девчонка. Обычная девчонка. Которая стреляет из лука. Которая сегодня научила тебя стрелять. Он открыл глаза, посмотрел на потолок, где нарисованные звёзды начинали светиться в сумерках. — Ничего в ней особенного, — добавил он. — Просто веснушки. И хвост. И голос. И... Он сел, потряс головой, отгоняя мысли. — Потом, — сказал он. — Потом подумаю об этом. Не сейчас. Он вышел из комнаты и пошёл в лазарет, чувствуя, как холодная вода высыхает на коже. И улыбался. Не широко. Но искренне. В лазарете было тихо. Лампы горели вполнакала, отбрасывая жёлтые блики на белые стены, на стерильные простыни, на лица. За окном темнело — небо из бледно-голубого превратилось в синее, почти фиолетовое. Карл вошёл, притворив за собой дверь, и сразу почувствовал привычный запах — антисептик, йод, чистые простыни, что-то ещё, больничное, почти забытое. Дженна сидела за столом, разложив инструменты. Рядом — кусок свиной кожи, специально вырезанный и сшитый так, чтобы имитировать сустав — коленный или локтевой, с изгибом, со складками. На столешнице лежали иглодержатели, пинцеты, ножницы, катушки ниток — чёрных и белых, тонких и толстых. Эмма уже ушла — наверное, ужинать или отдыхать. Раненый лежал на койке, дышал ровно, иногда постанывал во сне. — Опоздал, — сказала Дженна, не поднимая головы. — Извините, — ответил Карл, подходя к раковине. Он включил воду, намылил руки. Мыло пахло дёгтем — резко, почти противно, но Карл привык. Он тёр ладони, пальцы, промежутки между пальцами, запястья, стараясь не шуметь. Вода была холодной, и это было даже хорошо — она смывала остатки дня, остатки того, что случилось на стрельбище, остатки мыслей о Ребекке. Он тщательно промыл каждый палец, каждую складку, как учила Дженна, потом ополоснул, вытер руки чистым полотенцем, которое висело на крючке у раковины. Дженна подняла голову. Посмотрела на Карла — внимательно, как смотрела на раны, которые нужно зашить. — Ты почему мокрый? — спросила она. Карл замер. Провёл рукой по волосам — они были влажными, почти мокрыми. После того как Ребекка облила его из шланга, он переоделся, но волосы высохнуть не успели — они торчали в разные стороны, тёмные прядки прилипли ко лбу, к вискам, к шее. Он чувствовал себя неуютно, странно — без шляпы, без привычной защиты. — Я... — начал Карл, но не знал, что сказать. Правду? Что его облила девчонка, потому что он пялился на её мокрую майку? Что он стоял, как дурак, и не мог отвести глаз? Что уши горят до сих пор, даже здесь, в лазарете, под жёлтым светом ламп? — Упал в лужу, — сказал он. Дженна посмотрела на него поверх очков. Не поверила — но не стала спрашивать. Она вообще редко задавала лишние вопросы, и Карл ценил это в ней. — Шляпа? — спросила она. — Сохнет, — ответил Карл, чувствуя, как уши снова начинают гореть. Он никогда не снимал шляпу в лазарете. И сейчас чувствовал себя голым — без неё, без защиты, без привычной тени на лице. — Ладно, — сказала Дженна. — Иди сюда. Сегодня работаем с суставами. Карл вытер руки, подошёл к столу, сел на стул. Дженна подвинула к нему кожу — свёрнутую в трубку, с натяжением, имитирующую сгиб колена или локтя. Поверхность была неровной, с мелкими складками, с натяжением — такой материал сложнее прокалывать иглой. — Швы на суставах — самые сложные, — сказала Дженна, беря в руки иглодержатель. — Кожа здесь натягивается по-другому, края расходятся при движении. Если зашить как попало — швы разойдутся при первом же сгибании. Пациент останется с открытой раной, и всё придётся начинать заново. — Что делать? — спросил Карл, беря свой инструмент. — Использовать специальные швы. Например, матрасный. Вертикальный или горизонтальный. Смотри. Дженна начала показывать — медленно, объясняя каждое движение. Игла входила в кожу под углом, захватывала больше ткани, чем при обычном шве, выходила с другой стороны. Нить натягивалась, узел завязывался не туго, но крепко — так, чтобы края раны соприкасались, но не натягивались. Карл смотрел, запоминал, стараясь не пропустить ни одной детали. — Теперь ты, — сказала Дженна, отодвигая кожу к нему. Карл взял иглу, зажал иглодержателем. Руки не дрожали — он уже привык к инструментам, к их весу, к тому, как металл нагревается в пальцах. Сделал первый стежок — игла вошла ровно, но нить натянулась слишком сильно, кожа сморщилась, образуя некрасивые складки. — Ослабь, — сказала Дженна, наблюдая за его руками. — Сустав не должен стягивать. Иначе при движении будет больно. Шов должен держать края, а не сжимать их. Карл ослабил натяжение. Узел стал аккуратнее, кожа разгладилась. Второй шов — лучше. Третий — почти как у Дженны. Он чувствовал, как пальцы запоминают нужное усилие, как мышцы привыкают к новому движению. Он работал молча. Волосы сохли, становились сухими и пушистыми, но он не обращал на них внимания. Иногда проводил рукой, откидывая пряди со лба — без шляпы это было непривычно, почти неприятно, как будто он потерял часть себя. — Для колена используй горизонтальный матрасный шов, — говорила Дженна, поправляя его пальцы, показывая нужный угол. — Для локтя — вертикальный. На пальцах — совсем другой шов, но до пальцев мы дойдём позже. Карл кивал, запоминал. Пальцы двигались уверенно, игла входила ровно, нить не путалась. Он чувствовал, как с каждым днём его навыки становятся лучше, как знания из книги превращаются в умение, как неуверенность сменяется спокойной, почти медитативной сосредоточенностью. Раненый за его спиной дышал ровно — иногда хрипел, но Карл не обращал внимания, этот звук стал частью фона, как тиканье часов или шум дождя за окном. — У тебя хорошо получается, — сказала Дженна, когда Карл закончил последний шов. — Для новичка — очень хорошо. Ты понял принцип. — Спасибо, — ответил Карл, откладывая инструменты. — Иди отдыхай, — сказала Дженна, убирая кожу в пакет. Карл кивнул, встал, поправил волосы — они уже почти высохли, но всё ещё были влажными на затылке, холодными и тяжёлыми. Он чувствовал себя странно без шляпы — лёгким, незащищённым, почти голым. Как будто все могли видеть его мысли. — Шляпу не забудь завтра, — сказала Дженна, не поднимая головы, уже разбирая инструменты. Карл хотел ответить, но с другой стороны послышался шум. Хрип. Не обычный, не тот, который Карл слышал последние дни — глубокий, спокойный, почти незаметный. Другой. Резкий. С надрывом. Раненый заворочался на койке, простыни сбились, повязка на животе сместилась, и Карл увидел край раны — красный, воспалённый. Сначала взгляд был сонным, не понимающим, мутным — как у человека, который не знает, где находится и как сюда попал. Раненый моргнул раз, другой. Посмотрел на потолок. На лампы. На стены. Потом его глаза расширились — в них появился страх, дикий, животный, который не умеет прятаться. Он заметил Дженну. Потом Карла. — Где я? — спросил он, голос его был хриплым, сорванным, как будто он не пил несколько дней. — Кто вы? — Вы в безопасности, я Дженна, — сказала Дженна, делая шаг вперёд, поднимая руки, показывая, что у неё нет оружия. — В лагере «Новый дом». Вас нашли в лесу, вы были ранены. Мы вас лечим. — Отвали от меня! — рявкнул раненый, отодвигаясь к стене. Его лицо исказилось — не от боли, от страха. Глаза бегали по комнате, ища выход, оружие, что-то, чем можно защититься. — Где мои вещи? Где моё оружие? Что вы, блять, со мной сделали? — Ваши вещи в шкафу, — спокойно ответила Дженна, останавливаясь на месте. — Оружие мы забрали. Вы были без сознания три дня. У вас были глубокие раны — на животе, на руке, на ноге. Мы вас зашили. — Зашили? — переспросил раненый, прижимая руку к животу, к повязке. Он ощупал её, поморщился от боли, но не закричал. — Кто вы такие? Врачи? Военные? — Мы — обычные люди, — сказала Дженна. — Которые помогают другим выживать. Раненый смотрел на неё недоверчиво. Потом перевёл взгляд на Карла. Задержался на его лице — молодом, с влажными волосами, прилипшими ко лбу. — А этот? — спросил он, кивая в сторону Карла. — Это ваш сын? — Нет, — ответила Дженна. — Он мой ученик. Он помогал зашивать вас. Карл смотрел на чужака не отрываясь. Внимательно. Изучающе. Холодно. Он не двигался с места, стоял у стола, опустив руки, но внутри всё было напряжено, как тетива перед выстрелом. Он думал только о скальпеле в ботинке. О том, как легко будет до него дотянуться — наклониться, расшнуровать, достать. О том, как лезвие блеснёт в свете лампы, как войдёт в плоть, если чужак выкинет что-то, что угодно. — Пацан? — переспросил раненый, и в его голосе появилось удивление, смешанное с недоверием. — Пацан меня зашивал? — Мой ученик, — сказала Дженна. — Он учится. Раненый смотрел на Карла долго, прищурившись, как будто пытался разгадать его. Карл выдержал взгляд. Не отвёл глаза. Он не боялся этого человека — ни его агрессии, ни его страха. Он просто ждал. Оценивал. — Как вас зовут? — спросила Дженна, нарушая тишину. — Откуда вы? — Рей, — ответил раненый после паузы. — Был в Атланте, когда весь этот пиздец начался. — Вы один? — Был не один, — голос Рея дрогнул. — Теперь... Хрен его знает. — Что случилось? — спросила Дженна. — Группа, — Рей сжал кулаки, и Карл заметил, как напряглись его плечи, как сжались желваки. — Нас нашли. Те, кто... они забрали припасы. Оружие. Убили двоих. Я убежал. Не знаю, живы ли остальные. — Кто на вас напал? — спросила Дженна. — Не знаю, — Рей покачал головой, и в его глазах появилась пустота. — Мужики. С оружием. Несколько. Я не запомнил лица. Только ублюдки — они смеялись. Когда... когда стреляли. Карл слушал. Скальпель в ботинке давил на щиколотку. Он чувствовал его холод, его тяжесть, его присутствие. Если этот Рей соврёт, если окажется из тех, кто нападает на детей, из тех, кто смотрел, как Финн... — Карл, — позвала Дженна, вырывая его из мыслей. — Принеси воды. И бинты. Карл кивнул, повернулся к шкафу. Ноги несли его, а мысли остались там, на койке, рядом с чужаком. Он открыл шкаф, взял фляжку с водой, бинты, марлю. Всё делал медленно, прислушивался. — Дженна, — сказал Рей, когда Карл вернулся. — Вы говорите, пацан помогал меня зашивать? — Да, — ответила Дженна, принимая бинты. — Он хорошо справляется. — Сколько ему? — Четырнадцать, — ответил Карл сам, не дожидаясь Дженны. Рей посмотрел на него. В его взгляде не было насмешки, не было недоверия. Только усталость и какая-то странная, почти тоскливая усмешка. — Четырнадцать, — повторил он. — Моему племяннику было шестнадцать. Бесполезный, ленивый кусок дерьма. Только на диване и умел валяться, приставучий как банный лист. Мужчина усмехнулся — грубо, нагло, без тени сожаления. Карл заметил, как расслабились его плечи, как страх в глазах сменился чем-то другим — то ли привычным цинизмом, то ли тем особым похуизмом, который помогает выживать в этом мире. — Целыми днями в телефоне сидел, — продолжал Рей, откидываясь на подушку и переставая озираться по сторонам. — Я ему: «Сходи, дров наколи», а он: «Дядя Рей, я устал». Устал он! В шестнадцать лет! В мои шестнадцать я уже вкалывал на стройке, как взрослый мужик. А этот... — он махнул рукой, поморщился от боли в ране, но не замолчал. — Ну да ладно. Выжил бы — может, поумнел бы. А может, так и сдох идиотом. — Он жив? — спросила Дженна, меняя повязку на его руке. — Понятия не имею, — Рей пожал плечами, и в этом жесте была такая нарочитая небрежность, будто он говорил о погоде. — Когда началось, он куда-то пропал. С девчонкой своей. Наверное, сдох. Или нет. Мне-то какая разница. — Семья — это важно, — сказала Дженна спокойно, не комментируя его тон. — Важно, — согласился Рей. — Когда она есть. А когда её нет — что тогда? Плакать? Сопли распускать? Он посмотрел на Карла, изучающе, с вызовом, как будто проверял, как тот отреагирует на его слова. — Ты, пацан, — обратился он к Карлу. — Ты чего такой мрачный? Шва боишься, что ли? Не ссы, я не кусаюсь. Если, конечно, не попросить как следует. Дженна бросила на него быстрый взгляд, но ничего не сказал. Карл не ответил. Стоял у стола, скрестив руки на груди, и смотрел на Рея в упор. Скальпель в ботинке давил на щиколотку. Он не доверял этому человеку — его наглой улыбке, его шуткам, его быстрому, почти неестественному спокойствию. Это не было спокойствием. Это было привыканием. И Карл знал, как быстро люди привыкают к новым условиям, когда им выгодно. — Я не боюсь, — сказал Карл. Рей усмехнулся — громче, чем следовало, судя по тому, как дёрнулась его рана на животе. — О, заговорил! — сказал он, обращаясь к Дженне. — А я думал, немой. Или шпион. Всё молчит, смотрит, как сыч. Признавайся, пацан, ты что из ФБР? Или из полиции? Или просто характер такой гнилой? — Характер, — ответил Карл, не отводя взгляда. — Ну-ну, — Рей откинулся на подушку, посмотрел в потолок. — Характер — это хорошо. Таких мир любит. А потом жрёт. Как всех. Карл ничего не ответил. Он продолжал смотреть на Рея, запоминал каждое движение, каждую интонацию, каждую морщинку на его лице. Этот человек был опасен. Не потому, что он враг. А потому, что он выжил. — Дженна, — сказал Рей, поворачивая голову к ней. — А кормить тут будут? Или вы только зашивать умеете? А то я, знаете ли, три дня не жрал. Даже бомжи в подворотне и то лучше питаются. — Принесут, — сухо ответила Дженна. — Скоро ужин. — О, отлично, — Рей потер руки, и Карл заметил, что на его пальцах тоже были шрамы — старые, белые, как у человека, который много работал или много дрался. — А выпить? У вас тут хоть самогон гонят? Или настойки какие? Для суставов, так сказать. — Нет, — отрезала Дженна. — Алкоголь только для медицинских целей. — Ну, для медицинских — так для медицинских, — Рей усмехнулся, но спорить не стал. Карл смотрел на него, и внутри поднималось странное, неприятное чувство. Этот человек вёл себя так, будто уже освоился, будто был своим, будто имел право шутить и требовать. И это бесило. Бесило больше, чем если бы он кричал или бился в истерике. — Ты, пацан, — Рей снова обратился к Карлу. — Чего молчишь? Швы учишься накладывать? А драться умеешь? Или только иголкой орудовать? — Умею, — ответил Карл, и его голос прозвучал холоднее, чем он хотел. — Ну-ну, — Рей прищурился, и на его лице появилась задумчивая усмешка. — Может, покажешь потом. Как с койки встану. — Не дождёшься, — сказал Карл. Рей расхохотался — громко, грубо, хлопая себя по больному животу и тут же морщась от боли. — О, Дженна, — сказал он, вытирая выступившие слёзы. — У вас тут зверинец, а не лагерь. Я прямо чувствую, что мы подружимся. — Не надейся, — ответил Карл. Дженна посмотрела на него, покачала головой. Карл знал, что она думала: он слишком груб, слишком подозрителен, слишком агрессивен. Но Карл знал и другое: Рей был чужаком. А чужакам нельзя доверять. — Ладно, — сказал Рей, закрывая глаза. — Полежу пока. Вы, если что, зовите. А то усну ненароком — и всё, пиши пропало. Дженна закончила перевязку, вытерла руки. Карл стоял у стола. — Иди, — сказала Дженна Карлу. — Отдыхай. Завтра рано вставать. — Я не устал, — ответил Карл, хотя устал. Глаза слипались, плечи ныли. — Карл. — Я могу ещё посидеть. — Карл, я сказала — иди. Это приказ. Карл бросил последний взгляд на чужака. Рей лежал с закрытыми глазами, но Карл не верил, что он спит. Он слишком расслаблен. Слишком спокоен. Слишком... удобно вписался в обстановку. Карл кивнул, повернулся к двери. Скальпель в ботинке давил на щиколотку. Он не уберёт его. Не сейчас. Может, никогда. Он вышел в коридор. В коридоре было темно и пусто. Лампы горели не везде — только тусклые ночники, встроенные в стены, отбрасывали слабый, почти призрачный свет. Карл прислонился к стене, закрыл глаза. Волосы окончательно высохли, стали пушистыми и непослушными. Он провёл по ним рукой, вздохнул. — Этот Рей, — подумал Карл. — Он не тот, кем кажется. Он слишком быстро освоился. Слишком много шутит. Слишком... удобно вписывается. Карл открыл глаза. Посмотрел на дверь лазарета — за ней остался чужак. И Дженна. — Почему он не паникует? Почему не требует свои вещи? Почему не требует, чтобы его отпустили? Он либо очень умный, либо очень опасный. Карл оттолкнулся от стены, пошёл в комнату. Шаги гулко отдавались от пустых стен. — Надо проверить его вещи, — подумал он. — То, что в шкафу. Может, там что-то найдётся. Какая-то подсказка. Кто он. Откуда. Врёт или нет. Он зашёл в комнату, сел на кровать. Снял ботинки — медленно, чтобы не шуметь. Скальпель вытащил, покрутил в руках, посмотрел на лезвие — блестящее, тонкое, почти невесомое. Сунул под подушку. Лёг на спину, уставился в окно на первые звезды. Карл смотрел на них и думал о Рее. О том, что этот человек может быть опасен. И о том, что он, Карл, должен быть готов ко всему. — Не буду спать, — сказал он себе. — Буду слушать. Если этот Рей встанет, если пойдёт... Он не договорил. Закрыл глаза. Не спал — просто лежал, слушая, как бьётся сердце. Остальные вернулись с ужина. Сэм сопел на своей кровати. Дастин тихо похрапывал. Дрейк ворочался на верхней койке, что-то бормотал во сне. Шон спал лицом к стене, не шевелился. Кайл сопел — тихо, почти неслышно. Карл слушал их дыхание, чужое, живое, и чувствовал, как напряжение постепенно отпускает. Не уходит — отпускает. — Завтра, — подумал он. — Завтра решу. А сейчас — просто дышать. Он дышал. В темноте. И ждал утра. На тренировке с Шайен мысли Карла всё время возвращались к чужаку. Он стоял на линии огня, держал винтовку, целился в мишень — но видел перед собой не бумажный круг с чёрной точкой, а лицо Рея. Наглую усмешку. Спокойные глаза. Карл сжимал приклад, поправлял прицел, дышал в такт — но внутри всё кипело. Он прокручивал в голове вчерашний разговор, каждое слово, каждую интонацию. «Характер — это хорошо. Таких мир любит. А потом жрёт». Что он имел в виду? Предупреждал? Угрожал? Или просто шутил? Руки работали на автомате, пока мысли бродили где-то далеко. Шайен заставляла его менять позиции — стрельба стоя, с колена, лёжа, из-за укрытия, с переносом огня между мишенями. Он перезаряжал, целился, нажимал на спуск, не глядя на результат. Пули ложились в цель — не в яблочко, но в молоко уже не уходили. — Сегодня учимся стрелять в движении, — сказала Шайен, когда он закончил серию лёжа. — Не бежать, а идти. Быстрым шагом. Сохранять прицел. Карл кивнул, встал. Шайен показала, как держать оружие при ходьбе — приклад в плече, ствол смотрит вперёд, колени чуть согнуты, корпус пружинит. Шаг — короткий, перекат с пятки на носок. Карл повторил. Получалось плохо — прицел прыгал, винтовка ходила ходуном. — Расслабь плечи, — сказала Шайен. — Ты не на параде. Оружие — часть тебя. Если ты напряжён — винтовка напряжена. Карл попробовал снова. Лучше. Не идеально, но лучше. — Теперь стреляй. Он выстрелил на ходу — пуля ушла в молоко. Шайен не ругалась. Просто сказала: — Ещё. Карл выстрелил ещё раз — попал в край. Ещё — в восьмёрку. Ещё — почти в центр. — Хорошо, — сказала Шайен. — Для первого раза — нормально. Он опустил винтовку, перевёл дух. Пот стекал по спине, несмотря на раннее утро. Шайен подошла, взяла у него оружие, проверила предохранитель. — Сегодня ещё отработаем стрельбу по смене магазина на время, — сказала она, откладывая винтовку в сторону. — И разборку-сборку. На скорость. Она дала команду — Карл начал. Отсоединил магазин, проверил патронник, дёрнул затвор. Пальцы двигались быстро, но мысли сбивали ритм. Рей. Его раны. Слишком быстро заживают. Слишком легко он отнёсся к тому, что его зашивал подросток. Слишком... — Карл, — голос Шайен вырвал его из мыслей. — Ты где? — Здесь, — ответил Карл, защёлкивая магазин. — Мыслями — нет, — Шайен взяла у него винтовку, проверила. — Что-то случилось? — Ничего, — соврал Карл. Шайен посмотрела на него — прищурившись, как смотрела на мишени, когда проверяла, куда легли пули. Карл выдержал взгляд. — Ладно, — сказала она. — Не хочешь — не говори. Но на тренировке будь здесь. Иначе оружие становится опасным. — Понял, — кивнул Карл. Они продолжили. Шайен заставляла его повторять разборку и сборку снова и снова, пока пальцы не начали двигаться быстрее мысли. Карл старался не думать о Рее. Сосредоточиться на металле, на пружинах, на затворе, который должен щёлкать, как сердце — ровно, без сбоев. Получалось плохо. — Всё на сегодня хватит, — сказала Шайен, когда солнце поднялось выше и тени стали короче. Карл встал, отряхнул колени. Убрал оружие в чехол, застегнул молнию. Шайен уже собиралась идти, но Карл задержался — собрал гильзы, проверил, не осталось ли патронов в карманах. Всё делал медленно, потому что не хотел возвращаться в лагерь. Не хотел снова видеть чужака. Они пошли назад. Тропинка вилась между деревьями, утрамбованная, поросшая молодой травой по краям. Карл смотрел под ноги, чтобы не споткнуться. Шайен шла впереди, молчала — она вообще не была любительницей разговоров. — Тренировок не будет какое-то время, — сказала она, когда они вышли к воротам. Карл остановился. — Почему? — спросил он, хотя догадывался. — Это не твоя забота, — ответила Шайен, не глядя на него. Карл нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Все ему говорят: «Это не твоя забота», «Иди отдыхай», «Не лезь». А потом он остаётся в неведении, не знает, что происходит, с кем имеет дело, кому можно доверять. — Это из-за пациента? — спросил он. Шайен повернулась. Посмотрела на него — долго, прищурившись, как смотрела на мишени, когда проверяла, куда легли пули. — Ты с ним говорил? — спросила она. — Он что-то сказал тебе? — Нет, — ответил Карл. — Я просто... видел его. В лазарете. Когда он очнулся. — И что он говорил? — Шайен скрестила руки на груди, и Карл заметил, как напряглись её плечи. — Ничего, — Карл пожал плечами, хотя внутри всё сжалось. — Спрашивал, где его вещи. Потом шутил. Про племянника, про работу. Сказал, что у меня гнилой характер. Шайен молчала. Смотрела на Карла, и в её глазах было что-то новое — не злость, не усталость. Осторожность. — Что? — спросил Карл. — Ничего, — ответила Шайен, разворачиваясь к воротам. — Просто... будь осторожен с ним. — Он что-то сделал? — Карл пошёл следом, не отставая. — Ты знаешь его? — Нет, — Шайен покачала головой. — Но Нэш сказал, что этот человек — не простой выживший. У него есть навыки. Боевые. Карл нахмурился. — Какие навыки? — Те, которые не приобретают за день, — ответила Шайен, открывая калитку. — Такие, которым учатся годами. Они вошли во двор. Дети уже проснулись, бегали по территории, кто-то нёс вёдра с водой, кто-то тащил дрова. В столовой пахло кашей и хлебом. Карл смотрел на всё это — и не видел. Видел только лицо Рея. Усмешку. Глаза, которые не выдавали ничего. — Шайен, — сказал Карл. — Он опасен? — Все опасны, — ответила Шайен, не оборачиваясь. — Даже дети. Она ушла в сторону администрации, оставив Карла одного. Карл стоял посреди двора, сжимая в руке чехол с винтовкой, и чувствовал, как скальпель в ботинке давит на щиколотку. Он не знал, что делать. Идти в лазарет — не хотелось. Идти в столовую — тоже. Он просто стоял, смотрел на суету, на детей, которые смеялись, не зная, что в их лагере появился чужак. — Боевые навыки, — подумал Карл. — Он может быть опасен. Но Нэш его не выгнал. Не убил. Значит, нужен. Или не уверен, кто он. Карл поправил шляпу — она высохла, сидела на голове как влитая. Пошёл в столовую. Есть не хотелось, но нужно было. Желудок напоминал о себе, скручиваясь в тугой узел. Он взял поднос, встал в очередь. Каша остыла, хлеб был чёрствым, но Карл жевал, не чувствуя вкуса. Сэм что-то болтал рядом, Дастин кивал, не слушая. Карл не слушал тоже. После завтрака он пошёл в лазарет. Дженна встретила его у двери. — Только посмотришь, — сказала она. — Сегодня без практики. Раненый нуждается в покое. Карл кивнул, вошёл. Рей лежал на койке, закрыв глаза. Дышал ровно — не притворялся, спал. Карл подошёл к столу, сел на стул, положил руки на колени. Смотрел на чужака. На его лицо — спокойное, почти безмятежное. На руки — со старыми шрамами, с мозолями. На повязки, которые Дженна сменила утром. — Кто ты? — думал Карл. — Враг? Союзник? Никто? Он сидел, слушал, как Рей дышит, как за окном шумят дети. Карл не двигался. Ждал. Карлу быстро стало скучно. Он достал книгу и принялся читать. «Справочник по неотложной помощи» был открыт на главе об обработке рваных ран — текст шёл мелким шрифтом, картинки были чёрно-белыми, с подписями на латыни, пусть и непонятно ни черта. Но он читал, водя пальцем по строчкам, запоминая термины, дозировки, последовательность действий. Дженна сидела за столом, что-то писала — заполняла журнал, наверное, или составляла список лекарств, которые нужно было пополнить. Эмма перебирала бинты — белые, стерильные, пахнущие крахмалом, складывала их в стопки, перевязывала тесёмкой. Тишина. Ну, почти. Слышно было, как за окном шумят дети, как где-то вдалеке лает собака, как скрипит ручка Дженны по бумаге. Карл повернулся на стуле — стул скрипнул, жалобно, негромко. Он читал. А потом почувствовал — кто-то смотрит на него. Взгляд был тяжёлым, липким, как смола. Карл поднял голову. Рей проснулся. Он лежал на койке, повернув голову в сторону Карла, и смотрел. Не моргая. Не отводя глаз. — Ты должен спать, — сказал Карл, возвращаясь к книге. Не потому, что заботился. Просто не хотел, чтобы этот человек смотрел на него так. — А ты должен быть в школе, — ответил Рей. Голос его был хриплым, с лёгкой усмешкой. — Но, видимо, у нас обоих не сложилось. Дженна и Эмма обернулись на звук. Дженна положила ручку, посмотрела на Рея поверх очков. Эмма замерла с бинтом в руках. — Выспался? — спросила Дженна. — Как младенец, — Рей потянулся, поморщился от боли в животе, но не застонал. — Только грудь не дали. Обидно. Эмма покраснела, опустила глаза. Дженна не изменилась в лице. — У нас строгие правила, — сказала она. — Обижаете, — Рей усмехнулся, приподнимаясь на локтях. — А я-то думал, «Новый дом» — это такая коммуна, где все делятся всем. И молоком, и кровом, и... — Ты в лазарете, — перебила Дженна. — Здесь делятся только лекарствами и бинтами. — Тоже неплохо, — Рей почесал щетинистый подбородок, огляделся. — А книжки у вас выдают? Или только пацану-терминатору? Он кивнул на Карла. Карл не поднял головы — водил пальцем по строчкам, делая вид, что читает. Но он слушал. Каждое слово. Каждую интонацию. — Выдаём, — ответила Дженна. — Тем, кто умеет читать. — А я умею, — сказал Рей. — Буквы знаю. Даже слова складываю. Иногда. — Удивительно, — сухо сказала Дженна. Рей не обиделся. Он повернулся к Карлу. — Эй, пацан, — окликнул он. — Карл, верно? Имя у тебя, как у короля. А читаешь как... как... — он задумался, подбирая слово, — ...как библиотекарь. Нахмурился, водишь пальцем, будто каждую буковку боишься пропустить. Не доверяешь себе, что ли? — Доверяю, — ответил Карл, не поднимая головы. — Просто не доверяю людям, которые подглядывают. — Я не подглядываю, — Рей приложил руку к груди, изображая обиду. — Я изучаю. Разница большая. Подглядывают за девушками в душе. А тут просто... наблюдаю за местной фауной. — Приятно чувствовать себя животным, — сказал Карл, переворачивая страницу. — Не жужжи, — посоветовал Рей. — А то не услышу, как ты буковки складываешь. Дженна кашлянула. — Рей, — сказала она. — Ты должен отдыхать, а не изводить моего ученика. — Отдыхать — это скучно, — Рей откинулся на подушку, но глаз не закрыл. — Я лучше пообщаюсь. С молодым поколением. Передам опыт. Наставлю на путь истинный. — В ад? — спросил Карл, поднимая голову. — О, ты не только читать умеешь, но и шутить! — Рей усмехнулся, и в его глазах мелькнул настоящий интерес. — А я думал, ты терминатор. Молчишь, смотришь, будто пристрелить собираешься. — У меня нет оружия, — ответил Карл. — Слышите? — Рей повернулся к Дженне. — Он угрожает пациентам. Это по-вашему как — по уставу положено? — Не положено, — сказала Дженна, возвращаясь к своим бумагам. — Но если все не замолчат, я сделаю вид, что ничего не заметила. Эмма хихикнула — тихо, коротко. Рей посмотрел на неё, и его лицо на мгновение стало серьёзным. — Вы, девушка, не смейтесь, — сказал он. — А то я подумаю, что я вам нравлюсь. Эмма покраснела сильнее, уткнулась в бинты. Карл вернулся к книге. — Ты всегда такой? — спросил Рей, снова поворачиваясь к нему. — Какой? — Злобный, — Рей помолчал. — Или только с чужими? — Со всеми, — ответил Карл, не поднимая головы. — Хорошее качество, — кивнул Рей. — В нашем мире без злости не выжить. Особенно таким, как ты. — Каким — таким? — Мелким, — Рей усмехнулся, но в голосе не было насмешки. — Молодым. Неопытным. Тем, кто ещё верит, что мир можно сделать лучше. — Кто сказал, что я верю? — спросил Карл, поднимая голову. Рей посмотрела на него долго, прищурившись, как будто пытался разгадать загадку. Карл выдержал взгляд — не отвёл глаза, не опустил голову. — Я верю, что мир можно сделать мёртвым, — сказал Рей. — А лучше — это уже слишком жирно. — Не учи меня жить, — ответил Карл. — А ты и так хорошо умеешь? — Рей приподнял бровь, и в его голосе появился вызов. — Лучше, чем некоторые. Рей хотел ответить, но Дженна подняла голову. — Рей, — сказала она, и её голос был как лезвие скальпеля. — Если вы не замолчите, я сделаю укол снотворного. И вы проспите до вечера. — Это угроза? — спросил Рей, притворно округляя глаза. — Да, прямая, — ответила Дженна, не повышая голоса. Рей замолчал. Карл вернулся к книге, но уже не читал — просто водил пальцем по строчкам, не вникая в смысл. Рей смотрел на него ещё минуту, потом закрыл глаза. — У тебя глаз намётанный, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Не только на книжки. На людей. Карл не ответил. — Ну и правильно, — Рей вздохнул, устраиваясь поудобнее. — Доверяй, но проверяй. А лучше — не доверяй вообще. Тогда жить дольше будешь. Он отвернулся к стене. Карл смотрел на его затылок. Скальпель в ботинке напоминал о себе. — Я сам разберусь, — сказал Карл тихо. — Конечно, разберёшься, — ответил Рей, не поворачиваясь. — Ты же у нас терминатор. В лазарете стало тихо. Дженна писала, Эмма перебирала бинты, Карл читал. Рей, кажется, уснул — или притворялся. Карл не знал. И не хотел знать. Он смотрел в книгу и думал о том, что этот человек — не тот, кем кажется. Дверь открылась. Вошёл Нэш — без стука, без предупреждения, просто толкнул дверь плечом. Он обвёл взглядом лазарет, задержался на Карле — долго, внимательно, как будто проверял, не натворил ли тот чего, — потом перевёл взгляд на Рея. На лице Нэша не было обычной улыбки. Оно было серьёзным, почти жёстким. — Рей, — сказал он. — Поговорить надо. Рей открыл глаза. Не удивился, не испугался — просто посмотрел на Нэша, как смотрят на человека, которого ждали. — Валяй, — сказал он, откидываясь на подушку. Голос был спокойным, почти ленивым. — Только учти, я тут на больничном. Так что если ты меня утомишь — Дженна будет ругаться. — Наедине, — сказал Нэш, оглядывая всех присутствующих в комнате. Дженна подняла голову, посмотрела на него поверх очков, отложила ручку, встала. Эмма, уже собиравшая бинты, тоже поднялась, взяла стопку марли и вышла, даже не оглянувшись. Дженна задержалась на пороге, бросила быстрый взгляд на Карла, потом на Нэша. — Карл, — сказала она. — Пойдём. — Я хочу остаться, — ответил Карл, сжимая книгу. Он не знал, зачем. Может, чтобы послушать, о чём они будут говорить. Может, чтобы проследить за Реем. Может, просто потому, что не хотел выходить. — Тебе особое приглашение нужно, Карл? — спросил Нэш, и в его голосе появилась та самая сталь, которую Карл слышал, когда они спорили в кабинете. Карл поднял голову. Посмотрел на Нэша, потом на Рея. Рей усмехнулся — не ему, а чему-то своему. — Иди, пацан, — сказал Рей, закрывая глаза. — Не подслушивай. А то узнаешь что-то, от чего потом не уснёшь. Карл закрыл книгу, положил на стул. Взял шляпу с крючка, надел, поправил, надвинул низко на лоб. Вышел, не оглядываясь. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. Дженна и Эмма уже ушли на склад — Карл видел их спины в конце коридора. Он не пошёл за ними. Стоял у стены, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на закрытую дверь. Он слушал. Но ничего не было слышно. Только приглушённые голоса — Нэш говорил что-то тихо, Рей отвечал — тоже тихо. Слов не разобрать. Карл выдохнул. Ему не нравилась эта тенденция. Шайен отменила тренировки — «на какое-то время», сказала, не объяснив почему. Из лазарета его выгнали — «тебе особое приглашение нужно?». Если так и дальше пойдёт, он сядет рисовать картинки с Сэмом. Или будет копать грядки. Или просто сидеть и ждать, пока кто-нибудь не скажет ему, что происходит. Он оттолкнулся от стены, пошёл к выходу. В коридоре было пусто — только лампы, только стены, только его собственная тень, которая вытягивалась вперёд, как предостережение. — Что задумал Нэш? — подумал Карл. — Почему отменил тренировки? Почему выгнал меня из лазарета? Что он скрывает? Или от кого защищает? Он вышел на крыльцо, вдохнул свежий воздух. Солнце уже поднялось высоко, припекало плечи. Дети бегали по двору, играли в мяч, спорили, смеялись. Сэм кормил кур, кидал им крошки и что-то говорил — наверное, рассказывал им свою теорию о том, кто сегодня победит в футбольном матче. Дастин сидел на скамейке у забора, читал книгу — старую, потрёпанную, без обложки. Карл подошёл к нему, сел рядом. — Что читаешь? — спросил, хотя ему не было интересно. — Не знаю, — ответил Дастин, закрывая книгу. — Про какого-то детектива. Уже не интересно. Детективы в этом мире кажутся глупыми. — Почему? — Потому что они ищут убийц, — Дастин пожал плечами. — А у нас убийцы — все. Карл промолчал. — А ты чего такой хмурый? — спросил Дастин, откладывая книгу. — Ничего, — ответил Карл. — Просто... тренировок не будет. В лазарете меня выгнали. Не знаю, чем заняться. — Можешь пойти на огород, — предложил Дастин. — Поможешь картошку сажать. Или в столовую — посуду мыть. Или... — Или, — перебил Карл. Они помолчали. — Слышал, ты с тем мужиком разговаривал, — сказал Дастин, понижая голос. — С раненым. — Слышал, — кивнул Карл. — Ты везде слышишь. — На то уши, — Дастин усмехнулся. — И что он? Опасный? — Не знаю, — честно ответил Карл. — Он говорит много. Шутит. Но глаза... у него глаза как у... — он задумался, подбирая слово, — ...как у человека, который много видел. И много делал. — Плохого? — спросил Дастин. — Может быть, — Карл пожал плечами. — Может, хорошего. Не знаю. — Нэш бы не привёл опасного в лагерь, — сказал Дастин, но в его голосе не было уверенности. — Нэш не выбирает, — ответил Карл. — Раненый сам пришёл. Ну, его нашли в лесу. Не выгонять же. — А ты бы выгнал? Карл задумался. — Не знаю, — сказал он. — Наверное, нет. Не в этом дело. — В чём? — В том, — Карл посмотрел на Дастина. — Что я не знаю, кому можно верить. А кому — нет. — Мне можно, — сказал Дастин, и в его глазах не было насмешки. — Я знаю, — ответил Карл. — Но ты — не чужак. Они снова замолчали. Сэм, закончив кормить кур, подбежал к ним, запыхавшийся и радостный. — Карл! — крикнул он. — А я сегодня видел белку! Прямо на дереве! Она такая... пушистая! И хвост! — У белок всегда хвост, — сказал Карл, но Сэм уже нёсся дальше, рассказывая про свои планы на день. Карл посмотрел на него, на Дастина, на детей, которые играли в мяч, на девчонок, которые поливали грядки. Всё было спокойно. Почти нормально. Но где-то внутри, в лазарете, Нэш говорил о чём-то с Реем. И Карл не знал о чём. И это беспокоило его больше, чем если бы он знал. Он встал, поправил шляпу. — Пойду, — сказал он. — Куда? — спросил Дастин. — Не знаю, — ответил Карл. — Просто... пойду. Он пошёл в сторону огорода. Не потому, что хотел сажать картошку. Потому что нужно было чем-то занять руки. И голову. Карл помогал Дастину на грядках. Земля была сырой, липкой, налипала на лопату тяжёлыми комьями, и каждый раз приходилось стряхивать её ударом о край грядки. Карл копал, Дастин сажал картошку — старые, проросшие клубни, которые Дженна велела использовать, пока они совсем не сгнили. Работа была монотонной, почти медитативной. Лопата входила в землю с глухим влажным звуком, выворачивала пласт, и Карл чувствовал, как мышцы привыкают к ритму, как мысли постепенно уходят на второй план, уступая место усталости. Сэм крутился рядом, рассматривал всяких жучков и червяков, которых они откапывали. Он брал их в руки, вертел перед носом, что-то бормотал про панцири и лапки, потом аккуратно клал обратно в землю, приговаривая: «Живи, малыш, ты полезный». Он говорил это с такой серьёзностью, будто червяки понимали его и были благодарны за спасение. Карл и Дастин устало переглянулись. Сэм был неутомим — он мог говорить часами, не замолкая ни на секунду, и его энергия, казалось, только росла с каждым часом пребывания на солнце. — Сэм, — сказал Дастин, вытирая пот со лба рукавом и отбрасывая мокрые пряди с лица. — Сходи за водой. Мы тут совсем засохли. Возьми вёдра в столовой. — Одно? — спросил Сэм, готовый к важной миссии. — Давай два, — добавил Карл, не поднимая головы. — И не расплескай по дороге. — Я? Расплескаю? — Сэм возмущённо засопел, уперев руки в боки и выпятив грудь, как маленький петушок. — Да я самый аккуратный! Я даже молоко в прошлый раз... — Беги уже, — перебил Дастин, пряча улыбку в уголках губ. Сэм сорвался с места, как ураган, исчез за углом столовой. Тишина наступила почти сразу — такая густая, что Карл услышал, как где-то далеко жужжит пчела, как скрипит забор на ветру, как дышит Дастин. Он выпрямился, разминая спину — позвонки хрустнули, мышцы заныли после долгого сидения на корточках, — и посмотрел на Дастина. — Ты гений, — сказал он. — Как ты догадался? — Я старший в семье, — ответил Дастин, возвращаясь к посадке. — У меня младший брат был и сестра. Такая же электронная метла. Пока делом не займёшь — не остановится. — Были? — спросил Карл, и слово вылетело раньше, чем он успел подумать. Дастин помолчал. Карл пожалел, что спросил. — Они живы, наверное, — сказал Дастин, не глядя на него. — Мы потерялись в первые дни. Я искал их месяц. Потом... потом меня нашли люди Нэша. — Я тоже потерял сестру, — сказал Карл после долгой паузы, чувствуя, как слова вязнут в горле. — Джудит. Ей было... она была младенцем. Не знаю, жива ли она. Дастин кивнул. Не стал спрашивать больше. Карл был ему за это благодарен — не хотелось говорить о Джудит, не хотелось вспоминать, как держал её на руках в последний раз, как ветер трепал одеяло, как кричал отец. Он воткнул лопату в землю глубже, чем нужно, и вывернул ком, полный червей. Они работали молча. Тишина была почти полной — только лопаты шуршали о землю, только ветер шумел в верхушках деревьев, только где-то далеко лаяла собака. Карл копал, и мысли постепенно уходили — о Рее, о Нэше, об отменённых тренировках. Осталась только земля, только картошка, только усталость в спине. Но тишины им сегодня не видать. Ребекка уже шла к ним, неся что-то тяжёлое в одной руке — ведро с инструментами, — а другой быстро махала им, как будто они могли не заметить её с такого расстояния. Её хвост качался в такт шагам, на плече висел лук — без стрел, просто так, для важности. В зубах она держала травинку — соломинку, которую жуют ковбои в старых фильмах, когда нечего делать. Карл заметил её и тут же напрягся. Плечи поднялись, лопата замерла в воздухе. Он снова закрылся — как улитка, которая втягивает рожки при любой опасности. — Привет, мокрые крысы, — сказала Ребекка, подходя ближе, и поставила ведро на землю с глухим стуком. — Не бойтесь, сегодня обливать не буду. Мы с вами в одной лодке. Шайен отменила занятия с луком, и теперь приходится возиться с грядками. Ненавижу это дерьмо, — она повернулась к Дастину, — без обид. — Да какие обиды, — ответил Дастин, усмехаясь и вытирая грязные руки о штаны. — Я сам это дерьмо ненавижу. Но картошку сажать надо. — Надо, — вздохнула Ребекка, беря тяпку. — А то всё сожрут — не подавятся. Она посмотрела на Карла. Он смотрел в землю, делал вид, что очень занят своей лопатой. Ребекка прищурилась, и в уголках её губ появилась усмешка. — А ты чего такой хмурый? — спросила она. — Опять не выспался? Или просто рад меня видеть? — Не дождёшься, — буркнул Карл, даже не поднимая головы. Уши уже горели, и он ненавидел себя за это. Ребекка рассмеялась — звонко, легко, беззлобно. — О, он заговорил! А я думала, ты язык проглотил. Или решил, что если будешь молчать, то я уйду. Не уйду. Мы все в одной лодке. Греби вместе с нами. Дастин хмыкнул, не поднимая головы. — Он всегда такой, — сказал он. — Ты привыкнешь. — Я уже привыкла, — ответила Ребекка, становясь на свободную грядку. — С ним как с диким котёнком — шипит, кусается, а потом вдруг мурлычет. — Я не мурлычу, — огрызнулся Карл, чувствуя, как краснеют щёки. — Ну, пока нет, — согласилась Ребекка, втыкая тяпку в землю с такой силой, будто хотела убить её, а не взрыхлить. — Но мы работаем над этим. Карл сжал лопату, пытаясь унять дрожь в руках. Он не понимал, почему эта девчонка так действует на него — не как Финн, не как Шон, не как те, кто хотел сделать больно. Она просто... была. Говорила. Смеялась. И смотрела так открыто, как будто он был просто... Карлом. Обычным парнем, который зашивает раны и стреляет из лука. Дастин общался с Ребеккой как обычно — спокойно, легко, без этой внутренней дрожи, которая колотилась где-то в груди у Карла. Они перешучивались, обсуждали картошку, вспоминали какую-то историю про прошлогодний урожай и про то, как Дрейк уронил ведро с рассадой и разбил его. Всё было нормально. Обычно. Карл смотрел на них и думал: наверное, всё нормально? Это просто я психованный? — Эй, — Ребекка помахала рукой перед его лицом. — Ты где? Ты с нами? Или опять в своих книжках? — Здесь я, — ответил Карл, возвращаясь к лопате. — Здесь — это где? — не унималась Ребекка. — В грядках? Или в своих мыслях? Ты когда-нибудь отдыхаешь? Или только работаешь и читаешь? — Отдыхаю, — ответил Карл, хотя это было не совсем правдой. — Когда? — Сейчас. — Это не отдых, — сказала Ребекка, покачав головой. — Это работа. Отдых — это когда ты ничего не делаешь. И не думаешь ни о чём. — Для меня работа — это отдых, — ответил Карл, и Ребекка рассмеялась снова. — Ну-ну, — сказала она, вытирая пот со лба рукавом. Они копали молча. Карл старался не смотреть на Ребекку, но взгляд возвращался снова и снова — к её рукам, к её хвосту, к тому, как она втыкает тяпку в землю, как вытирает пот, как поправляет выбившуюся прядь. Ребекка заметила. — Ты чего пялишься? — спросила она, поворачиваясь к нему. — Землю не видишь? — Вижу, — ответил Карл, отводя глаза. — Тогда копай, — посоветовала она, — а то Сэм вернётся, и опять будет болтать. Карл копнул глубже, чем нужно, и лопата заскрежетала о камень. — Осторожнее, — сказал Дастин. — Камни нам тут не нужны. — Извини, — пробормотал Карл. Ребекка, проходя мимо, игриво ударила рукой по тулье его шляпы, надвинув её ему на лоб. Не агрессивно — просто весело, как дразнят друга, который слишком серьёзен. — Не будь таким серьёзным, — сказала она. — Будет и на нашей улице праздник. Когда-нибудь. Карл поправил шляпу, чувствуя, как уши пылают. Он не знал, что ответить, поэтому просто отвернулся и снова взялся за лопату. Дастин посмотрел на него, усмехнулся, но ничего не сказал. Ребекка уже копала свою грядку, напевая что-то себе под нос — мелодию, которую Карл не узнавал. Сэм прибежал с двумя вёдрами воды — расплескав половину по пути, как и предсказывал Дастин. Он был красный, запыхавшийся, но довольный. — Я сделал это! — крикнул он, ставя вёдра на землю. — Я самый быстрый! Даже Дрейк не смог бы быстрее! — Молодец, — сказал Дастин, беря одно ведро. — Теперь можешь идти играть. — А можно я останусь? — спросил Сэм, с надеждой глядя на него. — Нет, — ответил Карл, и Сэм обиженно засопел, но спорить не стал. Ребекка дала ему яблоко, и он убежал кормить кур, что-то крича им на ходу про червяков и их важную роль в жизни огорода. Ребекка посмотрела ему вслед, покачала головой. — У меня такой же брат был, — сказала она. — Везде нос совал, пока не... Она не договорила. Карл не спрашивал. Просто копал. Они работали до обеда. Солнце поднялось высоко, припекало, и работать становилось тяжелее. Ребекка взмокла, волосы выбились из хвоста, прилипли ко лбу. Карл старался не смотреть на неё, но взгляд возвращался снова и снова. Дети потянулись в столовую — звали обедать. Ребекка бросила тяпку, отряхнула руки. — Наконец-то, — сказала она. — Я есть хочу как... как... — она задумалась, подбирая слово, — ...как мертвец, который сто лет не жрал. — Мерзкое сравнение, — поморщился Дастин, поднимая лопату. — Зато точное, — ответила Ребекка. Они пошли в столовую. Карл шёл последним, смотрел на Ребекку, которая шагала впереди, размахивая руками и что-то рассказывая Дастину про свой лук. Хвост качался в такт шагам, и Карл смотрел на него и не мог отвести глаз. — Что со мной не так? — подумал он. — Почему я пялюсь на неё, как... как... Он не нашёл сравнения. Просто шёл и смотрел, чувствуя, как уши горят, и надеялся, что никто не заметит. В столовой они взяли подносы, встали в очередь. Сегодня давали пюре с мясом и салат из капусты. Карл взял добавку — побольше — и сел за свой стол. Ребекка села напротив, даже не спросив разрешения. Дастин сел рядом с ней. — Ты всегда такой молчаливый? — спросила Ребекка, поднося ложку ко рту. — Не всегда, — ответил Карл. — А когда говоришь? — Когда есть что сказать, — ответил Карл, откусывая хлеб. Ребекка усмехнулась, покачала головой. Дастин прыснул в кулак. — Вы два придурка, — сказала Ребекка, но в её голосе не было злости. — Ну ты сидишь с нами, что это говорит о тебе? — ответил Дастин. Ребекка кинула в него кусок хлеба — он увернулся, и хлеб упал на пол. Пожилая женщина за соседним столом покачала головой, но ничего не сказала. Карл смотрел на них, на то, как они спорят и смеются, и это напоминало о том, как всё было раньше. До всего этого. До мира, в котором взрослые не шутят, а убивают. В котором дети не играют, а выживают. После обеда они пошли на грядки снова. Ребекка теперь работала рядом с Карлом, и он чувствовал её присутствие — тепло, запах пота и земли, и что-то ещё, яблочное, свежее. — Ты всегда носишь шляпу? — спросила она, выпрямляясь. — Всегда, — ответил Карл. — Она тебе идёт, — сказала Ребекка, и Карл не понял, шутит она или нет. — Спасибо, — ответил он, отворачиваясь. — Ты и краснеть умеешь, — заметила Ребекка, и Карл почувствовал, как уши пылают. — Это мило. — Отвали, — буркнул Карл, втыкая лопату в землю с такой силой, что она вошла почти до половины. Ребекка рассмеялась — звонко, громко, запрокидывая голову. Хвост качнулся назад, обнажив шею, и Карл снова не смог отвести взгляд. — Ладно, — сказала Ребекка, вытирая слёзы. — Не буду тебя смущать. Она повернулась к Дастину и начала что-то рассказывать про завтрашние работы. Карл выдохнул и принялся за свою грядку. Внутри было странное, почти забытое чувство — не страх, не злость, не усталость. Что-то другое. Тёплое. — Наверное, это нормально, — подумал он. — Наверное, так и должно быть. Он копал землю и старался не думать о том, что ему предстоит вернуться в лазарет. К Рею. К его усмешке. К его холодным глазам. Но мысли возвращались. Он выпрямился, посмотрел на небо. Солнце клонилось к закату, окрашивая облака в розовый и оранжевый. Красиво. Почти как в другой жизни. — Скоро ужин, — сказал Дастин, откладывая лопату. — Я не голоден, — ответил Карл. — А я голодна, — сказала Ребекка. — Так что пошли. Она взяла его за руку — просто так, не думая, — и потянула к столовой. Карл вырвал руку, но шёл следом, всё ещё чувствуя тепло её ладони через ткань перчатки. Все взяли свои подносы и прошли за тот самый дальний стол. Карл выбрал его, чтобы сидеть там одному, чтобы спрятаться ото всех, чтобы смотреть в тарелку и не видеть чужих лиц, не слышать чужих голосов, не чувствовать на себе чужих взглядов. Но людей за его столом становилось всё больше — Дастин сел слева, Сэм — справа, а Ребекка просто плюхнулась напротив, даже не спросив разрешения. — Место занято? — спросила она, уже ставя поднос. — Теперь да, — ответил Карл, но Ребекка не обратила внимания. Сэм тут же начал болтать про кур, про червяков, про то, что сегодня на ужин, наверное, будет суп, а он любит суп, но не любит, когда в нём плавает лук. Ребекка слушала его с улыбкой, иногда вставляла короткие фразы, подкалывала, но не зло, а так, по-дружески. Карл смотрел в тарелку, ковырял пюре вилкой, не чувствуя вкуса. — А я сегодня видел белку! — сказал Сэм, с энтузиазмом размахивая ложкой. — Прямо на дереве! Она такая пушистая! И хвост! — У белок всегда хвост, — сказал Дастин, не поднимая головы. — Но этот был особенно пушистый, — настаивал Сэм. Ребекка усмехнулась, но промолчала. — А ты, Карл, — Сэм повернулся к нему, — ты видел белку? — Видел, — ответил Карл, не поднимая глаз. — И какая она была? — Как белка. Сэм обиженно засопел, но через минуту снова заговорил про куриц, про то, что одна из них сегодня снесла яйцо прямо у него на глазах, и он чуть не уронил его, когда бежал в столовую. Дастин слушал, иногда кивал, Ребекка пила чай, и всё было почти нормально. Почти как в другой жизни, когда шум столовой, смех и глупые разговоры были частью обычного дня. Двери столовой открылись. Карл поднял голову — и замер. В дверях стояли Дженна и Эмма. Они вели под руки Рея. Тот шёл медленно, тяжело опираясь на них, но при этом громко болтал, не замолкая ни на секунду. — ...я вам говорю, я заебался сидеть в четырёх стенах! — говорил он, перекрывая шум столовой. — Там даже стены скучные! Хоть бы картинку какую повесили, или плакат с голыми бабами, а то смотреть не на что! Эмма покраснела, но промолчала. Дженна не изменила лица. — ...а теперь я наконец-то поем нормальной еды! — продолжал Рей, оглядывая зал. — А то эта ваша больничная баланда — она же для слабонервных! Я мужик здоровый, мне мясо надо! И картошку! И желательно — с луком! Дети в столовой притихли на секунду. Все смотрели на раненого — на его бледное лицо, на шаткую походку, на повязки, которые виднелись из-под рубашки. Кто-то зашептался, кто-то испуганно уставился, кто-то просто смотрел с любопытством. Но через пару секунд все вернулись к своим тарелкам. Шум возобновился, как будто ничего не случилось. Карл не отрывал взгляда от Рея. Он смотрел на чужака, сверлил его взглядом, пытался разгадать, что тот задумал. Рей бахвалился и шутил, но Карл видел, как тяжело ему было идти. Кожа была бледной, почти серой, шаги — шаткими, Эмма и Дженна почти несли его, поддерживая под руки. Тот, вероятно, сам напросился сюда. К ним. К детям. Злость медленно закипала в Карле. Она поднималась откуда-то из живота, заполняла грудь, сжимала горло. О чём, мать твою, только думает Нэш? Как он мог позволить этому чужаку выйти из лазарета? Пусть он хоть ползком передвигается — он всё ещё опасен. А Нэш просто взял и выпустил его в общую столовую. К детям. К Сэму. К Дастину. К Ребекке. К нему. Карл сжал вилку так, что побелели костяшки. Он не знал, что делать. Встать и уйти? Сказать что-то Нэшу? Подойти к Рею и ударить? Всё это казалось неправильным, глупым, бесполезным. Рей, поравнявшись с их столом, остановился. Оглядел сидящих за ним, задержался взглядом на Карле. Усмехнулся. — О, моя любимая компания, — сказал он. — Пацан-терминатор, библиотекарь и... — он перевёл взгляд на Ребекку, — а ты кто? Тоже шпион? — Я лучница, — ответила Ребекка, не смущаясь. — А ты кто? — Я тот, кто съест вашу еду, — ответил Рей, ухмыляясь. — Не обижайтесь. Дженна потянула его в сторону свободного стола, но Рей не двигался. — Можно я с вами сяду? — спросил он, глядя на Карла. — А то у вас тут весело. — Нет, — ответил Карл. — А я думал, вы тут все заодно, — Рей сделал удивлённое лицо. — А ты, оказывается, нелюдимый. — Я нелюдимый, — сказал Карл, не сводя с него глаз. — Иди к другому столу. — Карл, — тихо сказал Дастин, касаясь его руки. — Не надо. Карл сбросил его руку, но замолчал. Рей усмехнулся, но спорить не стал. Дженна и Эмма увели его к столу у окна, усадили, подали тарелку. Рей тут же начал есть, громко чавкая и комментируя еду. Карл смотрел на него. Скальпель в ботинке давил на щиколотку, и он чувствовал его тяжесть, как напоминание. — Он не опасен, — сказал Дастин тихо. — Нэш бы не позволил. — Ты не знаешь, — ответил Карл, не отрывая взгляда. — Никто не знает. Ребекка посмотрела на него, потом на Рея, потом снова на Карла. — Ты его боишься? — спросила она. — Нет, — ответил Карл. — Я его не боюсь. Я не доверяю ему. — И в чём разница? Карл не ответил. Он просто смотрел, как Рей ест, как он разговаривает с Дженной, как он смеётся над чем-то, что она сказала. Ему казалось, что улыбка Рея фальшивая, а глаза — слишком внимательные, слишком живые для человека, который только что выкарабкался из лазарета. — Просто доверься Нэшу, — сказала Ребекка. — Он знает, что делает. Он нас не подводил. — Он нас не подводил? — переспросил Карл, поворачиваясь к ней. — А ты откуда знаешь? Ты здесь сколько? Год? Два? — Почти год, — ответила Ребекка без тени смущения. — И за это время Нэш ни разу не принял неправильного решения. Он спас нас. Всех. Меня, Дастина, Сэма, даже Дрейка. И тебя, между прочим. Ты забыл? Карл замер. Слова Ребекки ударили его, как удар под дых. Она была права. Нэш действительно не давал повода сомневаться в себе. Он принял Карла, дал ему еду, кров, работу, обучение. Он не был похож на тех взрослых, что лгали, грабили, насиловали. Он просто... был. И заботился о детях. Карл вспомнил разговор с Нэшем в кабинете. Вспомнил его усталое лицо, его слова: «Дети не предают. Дети — это будущее». Нэш не был глупым. Он не стал бы рисковать безопасностью лагеря, если бы не был уверен в Рее. Может, он знал что-то, чего не знал Карл. Может, Рей был просто выжившим, как и все они. — Ты права, — сказал Карл. — Нэш не глупый. Может, я просто параноик. Карл смотрел на Рея, на его бледное лицо, на его улыбку, которая казалась такой искренней, такой настоящей. Возможно, он просто перестал доверять людям. Возможно, он видел врагов везде, даже там, где их не было. Карл вздохнул и наклонился над своей тарелкой. — Ладно, — сказал он. — Может, я действительно слишком подозрительный. — Карл, ты устал, — мягко сказал Дастин. — Мы все устали. Просто поешь и отдохни. Карл кивнул, взял вилку и начал есть. Еда была тёплой, но он почти не чувствовал вкуса, слишком погружённый в свои мысли. Рей действительно мог быть просто ещё одним человеком, пытающимся выжить. Нэш говорил о доверии. Может, пришло время довериться ему. Они ели молча. Сэм что-то говорил, но Карл почти не слушал. Он просто смотрел на Рея, и внутри что-то менялось. Скальпель в ботинке давил на щиколотку, но теперь Карл не думал о том, как быстро он сможет до него дотянуться. Он просто сидел, слушал чужую болтовню и чувствовал, как напряжение постепенно отпускает. Когда они закончили ужин, Карл встал, взял поднос. — Я пойду, — сказал он. — Куда? — спросил Дастин. — В лазарет, — ответил Карл. — Хочу посмотреть, как там Дженна. — А ты не... — начал Дастин, но Карл уже уходил. Он прошёл мимо стола, за которым сидел Рей. Чужак поднял голову, усмехнулся. — Эй, пацан, — сказал он. — Ты чего такой хмурый? — Отстань, — ответил Карл, не останавливаясь. — Я просто хочу сказать, — Рей повысил голос, — что ты мне нравишься. Ты — настоящий. Это редкость в наше время. Карл не обернулся. В лазарете было пусто. Карл сел на стул, положил руки на колени. Просто сидел, смотрел на пустую койку, где раньше лежал Рей, и думал о том, что, может быть, он ошибся. Может быть, не все люди — враги. Может быть, некоторые из них — просто люди. Карл вышел из лазарета и направился к кабинету Нэша. Не бегом, не крадучись — просто шагал, стараясь держаться ровно, размеренно, чтобы ни один мускул на лице не выдал напряжения, которое клокотало внутри. Скальпель в ботинке привычно давил на щиколотку, и это напоминало ему: он не беспомощен. Но сейчас ему нужны были не скальпель и не злость. Ему нужно было, чтобы его услышали. По-настоящему. Он постучал в дверь — три коротких, негромких удара. — Войдите, — раздалось изнутри. Карл вошёл. Нэш сидел за столом, разбирал какие-то бумаги — списки, наверное, или запасы. При виде Карла он не удивился — только отложил документы, откинулся на спинку стула, сложил руки на животе и смотрел на Карла с терпеливым спокойствием. В кабинете пахло кофе и старой бумагой, за окном уже смеркалось. — Карл, — сказал он. — Что-то случилось? Карл закрыл за собой дверь. Подошёл к столу — не вплотную, оставил шаг-другой между собой и стулом. Положил руки на спинку стула, чтобы чем-то занять пальцы. Внутри всё кипело, но он заставил себя дышать ровно, не позволил злости взять верх. — Я хочу поговорить, — сказал он, и голос его прозвучал ровнее, чем он ожидал. — О Рее. — Я понял, — кивнул Нэш. Не улыбнулся, не поморщился. Ждал. Карл выдохнул — медленно, через нос, как учила Эмма, и начал говорить. Спокойно, без крика, без той взрывной злости, с которой он ворвался в кабинет в прошлый раз. Он старался говорить так, чтобы его слова звучали весомо, чтобы Нэш видел в нём не просто ребёнка, а человека, который имеет право знать и решать. — Я знаю, ты считаешь меня ребёнком. Я знаю, ты думаешь, что я слишком подозрительный, слишком параноидальный, и что мне надо успокоиться. Я с этим не спорю. Может, я и правда слишком много думаю. Нэш поднял бровь, но ничего не сказал. — Но я хочу, чтобы ты понял, — продолжил Карл, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я не доверяю ему. И не потому, что я боюсь. И не потому, что я такой параноик. А потому, что я видел, как люди притворяются. Я видел, как улыбаются перед тем, как ударить. Как говорят «мы не враги» перед тем, как отобрать всё, что у тебя есть. Я через это прошёл. И я не хочу, чтобы через это прошли дети здесь. Нэш молчал. Смотрел на Карла, не отрываясь. Его лицо ничего не выражало — только усталость, которая, казалось, въелась в кожу. — Ты говоришь, что он не опасен, — сказал Карл. — Что он просто выживший. Может быть. Я готов в это поверить. Но я хочу знать, о чём вы говорили в лазарете. Почему ты позволил ему выйти в столовую? Почему он шутит, смеётся, как будто он здесь уже месяц? И самое главное — я хочу вернуть своё оружие. Хотя бы нож и пистолет. Они мне нужны. Не чтобы кого-то убить. Чтобы быть готовым. Нэш долго молчал. Карл почти уже начал думать, что он снова решит ничего не отвечать или отмахнётся, когда Нэш заговорил: — Хорошо, — сказал он, и в голосе его не было раздражения. — Ты хочешь знать. Я тебе расскажу. — Я поговорил с Реем о том, кто он, откуда, что с ним произошло, — сказал Нэш, переплетая пальцы и кладя руки на стол. — Он был в группе из шести человек. На них напали. Двое погибли, остальные разбежались. Он не знает, живы ли они. — И ты ему поверил? — спросил Карл. — Я проверил его историю, насколько это было возможно. И да — она не противоречит тому, что мы знаем. На него действительно напали. У него есть раны, которые не совпадают с теми, что мы знаем, — старые шрамы, следы ударов, ожоги. Кроме того, он рассказал мне о месте, где прятал свои запасы, оружие, воду. Мои люди проверили — он не врал об этом. Карл нахмурился. — Но это не значит, что он не врёт о чём-то другом. — Не значит, — согласился Нэш. — Но это значит, что он пережил то же, что и мы. И он не враг. Во всяком случае, не сейчас. Кроме того, я взял с него слово, что он не причинит вреда детям. И знаешь, он дал его без колебаний. Он, кажется, сам потерял кого-то, кто был младше. Я видел эту пустоту. Не притворяются так. — Тогда зачем ты вывел его в столовую? — спросил Карл. — Он мог напугать детей. Или что-то сделать. — Я вывел его потому, что хотел показать ему, что мы не враги, — ответил Нэш. — Что мы не держим людей взаперти. Что мы — сообщество. Если он решит остаться, он должен увидеть, что здесь безопасно. Если он решит уйти — он должен уйти с миром. Это наше правило, Карл. Мы не тюрьма. — А если он захочет навредить? — Тогда он попытается, — сказал Нэш, и в его голосе появилась сталь. — Но я готов к этому. У нас есть охрана, есть Шайен, есть взрослые, которые знают, что делать. Я не позволю ему навредить ни одному ребёнку в этом лагере. Карл сжал кулаки. Он знал, что Нэш не изменит решение. Он чувствовал это по его голосу, по тому, как он сидел — расслабленно, но с той внутренней готовностью, которая бывает у людей, уверенных в своей правоте. — Я могу помочь, — сказал Карл, чувствуя, как слова вязнут в горле. — Я могу следить за ним. Я умею замечать, когда кто-то врёт. Я хочу... — Я знаю, что ты умеешь, — перебил Нэш, и голос его был твёрдым, но не грубым. — Но оружие я тебе не отдам. Не сейчас. — Почему? — спросил Карл, и голос его дрогнул — не от страха, от разочарования. — Потому что в этом лагере за безопасность отвечаю я, — сказал Нэш. — И я не хочу, чтобы ты носил пистолет. Ты ещё ребёнок, Карл. Как бы ты себя ни чувствовал — ты ребёнок. И я несу за тебя ответственность. Карл хотел возразить. Хотел сказать, что он не ребёнок, что он убивал, что он выживал в лесу один, что он зашивал раны и защищал себя. Но слова застряли в горле. Потому что он знал — Нэш прав. По-своему. — Но я услышал тебя, — продолжал Нэш, и его голос стал мягче. — Ты хочешь помогать. Я это вижу. Поэтому я прошу тебя: присматривай за Реем. Не как надзиратель, а как... как тот, кто может заметить что-то неладное. Если он сделает что-то подозрительное — скажи мне. Или Дженне. Или Шайен. Ты можешь быть моими глазами. Но не руками. Карл смотрел на Нэша. На его уставшее лицо, на руки, лежащие на столе, на глаза, в которых не было ни жалости, ни снисхождения. Только усталость и что-то похожее на уважение. Нэш действительно услышал его. Может, не так, как Карл хотел, но услышал. Карл кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я понял. Нэш посмотрел на него долго, потом чуть улыбнулся — не дежурной улыбкой, а настоящей, почти тёплой. — И Карл, — сказал он, когда тот уже взялся за ручку двери. — Ты не должен нести это всё один. Ты не один здесь. Запомни это. Карл обернулся. — Спасибо, — сказал он. — За что? — удивился Нэш. — Что не сказал «ты всего лишь ребёнок» и отправил спать, — ответил Карл. Нэш усмехнулся — впервые за всё время. — Я не говорю того, что не имеет смысла, — сказал он. — Иди. Отдыхай. Карл вышел в коридор. Он думал о том, что сказал Нэш. Что он не один. Что он может следить за Реем, даже без оружия. Это было не то, что он хотел, но это было что-то. Он пошёл в комнату. Сэм и Дастин уже лежали, готовясь ко сну. Карл задержался в дверях, глядя на них. Сэм возился с солдатиком, Дастин читал книгу при свете маленького фонарика. Обычные дети, обычная жизнь. Нэш был прав: они заслуживали защиты. И Карл был готов её дать. Он снял ботинки, положил шляпу на спинку, лёг на кровать. В темноте он лежал, смотрел в потолок. Скальпель под подушкой ждал. Он думал о Рее. О том, что Нэш, возможно, прав. И о том, что он должен быть готов. С оружием или без. Он закрыл глаза и почувствовал, как сон наваливается на него тёплой тяжёлой волной. В какой-то момент его сознание начало проваливаться в темноту — он знал, что вот-вот уснёт. Следующие несколько дней прошли странно. Нэш дал Карлу зелёный свет на то, чтобы следить за Реем, и Карл делал это, потому что ничего другого не оставалось. Тренировок больше не было — Шайен просто исчезла, не объяснив причину, а спрашивать её об этом было бесполезно. Она бы только отмахнулась или сказала: «Не твоё дело». Поэтому Карл просто сидел в лазарете, делал вид, что читает книгу, и исподтишка наблюдал за чужим человеком. Рей, казалось, не замечал его взглядов. Или делал вид, что не замечает. Он болтал постоянно — с Дженной, с Эммой, с детьми, которые заходили в лазарет с порезами и ушибами. Он расспрашивал их о том, как им тут живётся, что они любят есть, есть ли у них любимые игрушки, и какое у них самое сильное воспоминание из той жизни. Он улыбался им, шутил с ними, называл по именам, запоминал детали, о которых они говорили. И Карл замирал каждый раз, когда Рей касался очередного ребёнка — клал руку на плечо, подбадривающе хлопал по спине, помогал залезть на кушетку. — Да ладно, это же просто царапина, — говорил Рей, когда мальчик лет восьми показывал ему разбитое колено. — Я в твоём возрасте такие раны за день залечивал. Ничего страшного, малыш. — Тебе не больно? — спросил мальчик, глядя на бинты на руке Рея. — Мне? — Рей усмехнулся. — Мне уже ничего не больно. Я старый и закалённый. Карл смотрел на это и не верил своим глазам. Он видел, как Рей легко общается с детьми, как они тянутся к нему, как смеются над его шутками. Это было неправильно. Это было слишком. Карл искал в этом фальшь, скрытый смысл, подготовку к чему-то. Но ничего не находил. Только улыбки и шутки. — Ты слишком много на него смотришь, — сказала Дженна, не поднимая головы, когда Карл в очередной раз уставился на Рея. — Он это замечает. — Я знаю, — ответил Карл. — И ему, кажется, всё равно. — Я тоже это знаю. — Тогда зачем ты это делаешь? Карл не знал, что ответить. Он просто не мог перестать смотреть. Потому что если он отвернётся, если перестанет следить, если даст Рею хотя бы минуту без присмотра — что-то может случиться. Что-то плохое. Он не знал, что именно, но чувствовал это нутром. — Привычка, — сказал он наконец. — Привычка — это когда ты делаешь что-то не думая, — сказала Дженна. — А ты думаешь. Слишком много. Карл промолчал, возвращаясь к книге. Он не читал. Он просто смотрел в страницы, водил пальцем по строчкам, но не видел букв. Он слышал голос Рея, который снова что-то рассказывал — на этот раз историю про то, как он чуть не утонул в реке, когда был маленьким. Дети слушали, раскрыв рты. Эмма улыбалась. Даже Дженна подняла голову на секунду, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — И ты выплыл? — спросила девочка лет десяти. — А ты как думаешь? — ответил Рей. — Я же здесь. Значит, выплыл. Только вот плавать с тех пор не люблю. Так что если увидите меня у реки — знайте, я не купаться, я рыбу ловить. — А ты умеешь ловить рыбу? — спросил мальчик. — Я много чего умею, — ответил Рей. — Рыбу ловить, огонь разводить, истории рассказывать. И ещё я умею делать так, чтобы дети не боялись. Вот вы, например, не боитесь меня? — Нет, — ответили дети хором. — Правильно, — сказал Рей. — А почему? — Потому что ты смешной, — сказал мальчик. — Потому что ты добрый, — добавила девочка. Карл сжал книгу так, что побелели костяшки. Он не верил этому. Не мог поверить. Но дети — они верили. Они видели в Рее человека, которому можно доверять. И это пугало Карла больше, чем если бы Рей был откровенно опасным. Когда дети вышли из лазарета, Карл поднял голову. Рей сидел на койке, глядя на него с усмешкой. — Ты всё смотришь, — сказал Рей. — Я тебя вижу. Ты думаешь, я слепой? — Я не думаю, что ты слепой, — ответил Карл. — Тогда зачем ты это делаешь? — Рей прищурился. — Ты же не просто сидишь тут, чтобы читать книжки. Ты следишь за мной. Я прав? Карл промолчал. — Ну и правильно, — сказал Рей, откидываясь на подушку. — В этом мире нельзя доверять никому. Даже если человек улыбается. Особенно если улыбается. Я тебя понимаю. — Ты понимаешь? — переспросил Карл. — Да, — сказал Рей. — Потому что я такой же. Я тоже не доверяю людям. Даже тем, кто меня спас. Это нормально. Это помогает выжить. Карл смотрел на него. Рей смотрел в ответ. В его глазах не было насмешки — только усталость, такая же, как у Нэша. — Я тебя не боюсь, — сказал Карл. — Я знаю, — ответил Рей. — Ты не боишься. Ты насторожен. Это разные вещи. Карл замолчал. Он не знал, что ответить. Рей был прав — он не боялся. Он просто не доверял. — Ладно, — сказал Рей, закрывая глаза. — Делай что хочешь. Смотри на меня сколько тебе нужно. Мне всё равно. Карл хотел что-то сказать, но передумал. Он взял книгу, сделал вид, что читает. Рей уснул — или притворился. Карл не знал. Дженна ушла за бинтами. В лазарете было тихо. — Она хороший человек, — сказал Рей, не открывая глаз. — Кто? — спросил Карл. — Дженна. И Эмма. Я не знал, что есть ещё такие люди. Которые помогают просто так. Без выгоды. — Есть, — сказал Карл. — Ты тоже такой, — сказал Рей, открывая глаза. — Я вижу. Ты помогаешь Дженне. Ты ухаживаешь за детьми. Ты спасаешь жизни. Мою. Это редкость. — Я просто делаю то, что должен, — ответил Карл. — Нет, — сказал Рей. — Ты делаешь то, что не обязан. Это другое. Карл не ответил. — Ты боишься, что я причиню им вред, — сказал Рей. — Я знаю. Ты думаешь, я притворяюсь. Что я жду момента. — Ты не ждёшь? — спросил Карл. Рей усмехнулся — криво, почти горько. — Я жду, — сказал он. — Но не того, что ты думаешь. Я жду, когда смогу встать и уйти. Чтобы не быть обузой. Чтобы не сидеть на шее у людей, которые спасли меня. Я не привык быть обязанным. Карл смотрел на него. В словах Рея не было лжи. Карл знал, как звучит ложь — он слышал её слишком много раз. Здесь было что-то другое. Может, правда. Может, просто хорошая игра. — Ты не обязан, — сказал Карл. — Ты можешь остаться, если захочешь. — Я знаю, — сказал Рей. — Но я не останусь. У меня есть свои дела. — Какие? — Мои, — ответил Рей. — Не твои. Карл хотел спросить ещё, но Рей закрыл глаза и отвернулся. Он взял книгу и начал читать. Не следить — читать. Впервые за несколько дней. Дженна вернулась через час. Увидела Карла, который читал, и Рея, который спал. — Всё хорошо? — спросила она. — Да, — ответил Карл. — Всё хорошо. Вечером Карл сидел у окна в комнате. Сэм уже спал, Дастин читал под одеялом. Карл смотрел на звёзды и думал о том, что сказал Рей. Не о том, что он уйдёт — о том, что он ждёт, когда сможет встать и уйти. Это было честно. Почти. — Может, он не враг, — подумал Карл. — Может, он просто человек. Как я. Рей начал выходить из лазарета сам — без поддержки, без Дженны и Эммы под руки. Это было странно. Здесь, в «Новом доме», было много взрослых, но Карл их почти не видел — они были заняты работой, мелькали то тут, то там, но не задерживались в поле зрения. Они не ходили по территории просто так, не болтали с детьми, не садились на лавки отдохнуть. Они были тенями, которые двигались по своим делам, почти не пересекаясь с жизнью детей. Поэтому видеть Рея здесь, среди них, было странно. Он хромал, но шёл сам — медленно, тяжело опираясь на палку, которую ему дала Дженна. Он не искал поддержки, не просил помощи. Просто шёл. Карл сидел на лавке у столовой, отдыхая после грядок. Спина ныла, руки гудели, но он не жаловался — работа была привычной, почти медитативной. Он смотрел на двор, на детей, которые бегали, играли, смеялись, на кур, которые копошились в загоне, на забор, который требовал починки. И вдруг увидел Рея. Тот шёл к забору, где несколько взрослых уже начали работу — чинили пролом. Рей подошёл к ним, что-то сказал. Один из мужчин покачал головой, но Рей не отступил. Он взял молоток, доски, гвозди и начал работать. Медленно, осторожно, но сноровисто — как человек, который делал это много раз. Карл смотрел на него, не веря своим глазам. Рей только что выкарабкался из лазарета, он едва мог ходить, а теперь он забивал гвозди, как будто ничего не случилось. Это было неправильно. Это было подозрительно. Карл встал, подошёл ближе, остановился в нескольких метрах от забора, скрестив руки на груди. — Ты чего пришёл? — спросил Карл. — Тебе нельзя работать. — А кто сказал? — Рей усмехнулся, забивая очередной гвоздь. — Дженна? Я уже большой мальчик. Сам знаю, что можно, а что нельзя. — Ты ранен, — сказал Карл. — Ты должен лежать. — Должен, — согласился Рей. — Но я не могу лежать. Я не привык сидеть на месте. Мне нужно двигаться. Иначе я сойду с ума. Карл смотрел на него. Рей работал ровно, спокойно, не сбиваясь с ритма. Его движения были уверенными — не как у человека, который притворяется, а как у того, кто делал это всю жизнь. — Ты не доверяешь мне, — сказал Рей, не оборачиваясь. — Я никому не доверяю, — ответил Карл. — Я знаю, — Рей усмехнулся. — Ты уже говорил. Но это не мешает тебе смотреть на меня, как на врага. — Ты враг? — Не знаю, — Рей пожал плечами, заколачивая доску. — Я сам не знаю, кто я. Может, враг. Может, друг. Может, просто человек, который хочет выжить. Карл не ответил. Он стоял и смотрел, как Рей работает. Смотрел, как он поднимает доску, прикладывает к пролому, забивает гвоздь, поправляет, если криво, — снова забивает. Руки у него были твёрдыми, но Карл заметил, как иногда Рей морщится, когда нагибается или тянется за новой доской. Он работал через боль, но не показывал этого. Карл скрестил руки на груди, задумавшись. Нэш, конечно, разрешил Рею передвигаться по лагерю, но забор? Забор — это важно. Это защита. Если кто-то захочет ослабить лагерь, он начнёт с забора. Сделает так, чтобы он выглядел целым, но на самом деле был слабым. Карл мысленно проследил за руками Рея: он забивал гвозди ровно, доски ложились плотно, без зазоров. Но Карл не мог избавиться от мысли: а что, если он специально делает вид, что работает? Что на самом деле он ослабляет конструкцию? Рей перевернул доску, проверил, как она сидит, и начал прибивать её с другой стороны. Карл шагнул ближе, приглядываясь к каждому его движению, ища любой намёк на то, что за этим стоит что-то большее. Невнятный взгляд, заминка, лишнее движение, которое может выдать план. Но Рей работал спокойно, ровно — как человек, который просто чинит забор, потому что тот сломан. Он даже переспросил у мужчины, который был рядом, достаточно ли плотно он прибивает доски. — Да, нормально, — ответил тот, бросив короткий взгляд на доску. — Тяни выше, чтобы не цепляло землю. — Понял, — кивнул Рей и поправил доску. Карл смотрел. Рей работал не быстро, но уверенно, как человек, который делал это много раз. Он не суетился, не оглядывался по сторонам, не искал, кто за ним наблюдает. Просто делал свою работу. Карл попытался найти подвох. Может, он специально вбивает гвозди криво? Но нет — они ложились ровно, доски держались крепко. Может, он использует слишком тонкие доски? Но они были такими же, как те, что лежали рядом для других участков забора. Карл отступил на шаг, прищурился, пытаясь увидеть то, что не видели другие. Ничего. Рей просто чинил забор. Карл смотрел на него. Рей работал ровно, спокойно. Его движения были уверенными, но не слишком быстрыми, без лишней суеты. Карл заметил, как он морщится, когда нагибается за новой доской, как его рука на секунду замирает на палке, когда он опирается на неё. Больно. Ему больно. Но он продолжает. — Ты хорошо работаешь, — сказал Карл после паузы. — Спасибо, — сказал Рей, не поднимая головы. — Я умею не только болтать. — И что ты ещё умеешь? Рей задумался на секунду. — Я умею делать так, чтобы люди не боялись, — сказал он. — Я умею слушать. Я умею ждать. — Ждать чего? — спросил Карл. — Того, что будет дальше, — ответил Рей, вбивая последний гвоздь. — Я умею ждать, когда человек перестанет бояться и начнёт доверять. Карл хотел возразить, но передумал. Он просто стоял и смотрел, как Рей работает, как он вытирает пот со лба, как он морщится от боли, но продолжает забивать гвозди. — Я не боюсь тебя, — сказал Карл тихо. — Я знаю, — ответил Рей, не оборачиваясь. — Ты не боишься. Ты просто не доверяешь. Но это тоже страх. — Какой же это страх? — спросил Карл, чувствуя, как внутри что-то закипает. — Страх быть обманутым, — сказал Рей, вбивая последний гвоздь. — Страх того, что кто-то воспользуется твоим доверием. Страх того, что ты поверишь, а потом тебя предадут. Это самый сильный страх. Я его знаю. Карл молчал. Рей повернулся к нему, опираясь на палку. Его глаза были серьёзными, почти уставшими. — Я не хочу тебя обманывать, — сказал он. — Я просто хочу починить забор. И уйти. — Куда? — спросил Карл. — Не знаю, — Рей покачал головой. — Найду место, где смогу быть полезным. Или просто найду покой. Карл хотел спросить ещё, но Рей уже отвернулся и пошёл к следующему пролому. Карл остался стоять, глядя ему вслед. Вечером, сидя на своей кровати, Карл смотрел в окно на забор. Рей работал до темноты. Карл не знал, что думать. Но внутри, под слоями недоверия и страха, что-то начинало меняться. Неохотно. Медленно. Карлу надоело копать грядки. Земля была сырой, липкой, налипала на лопату, и спина ныла от постоянных наклонов. Дастин, Ребекка и Сэм уже ушли в столовую — звали его с собой, но Карл отказался. Ему нужно было побыть одному. Ну, почти одному. Он вышел к реке. До реки было минут десять ходьбы через лес по огороженной территории — тропинка вилась между деревьями, утрамбованная, поросшая молодой травой. Карл шёл медленно, слушал, как ветер шумит в верхушках, как где-то стучит дятел, как вода журчит впереди. Вода. Он не был у реки с того дня, когда провалился под лёд. Тогда всё закончилось несколькими днями бреда. Но сейчас — весна, тепло, можно посидеть на берегу, посмотреть на воду, подумать. Он забрался на дерево, ветка которого свисала над рекой, свесил ноги, посмотрел на течение. Река была спокойной, медленной, с прозрачной водой, в которой отражалось небо. Вода казалась чистой, почти прозрачной, и Карл видел дно — песок, камни, водоросли. Он сидел, смотрел на воду и пытался не думать о Рее. Не думать о том, как он чинил забор, как он разговаривал с детьми, как он смотрел на него с этой спокойной, уверенной улыбкой. Не получалось. — Ты чего тут сидишь? — раздался голос за спиной. Карл обернулся. Ребекка стояла на берегу, руки в карманах штанов, лук за спиной. Она смотрела на него с любопытством — не насмешливо, скорее озадаченно. — Отдыхаю, — ответил Карл. — От чего? От грядок? — Ребекка усмехнулась. — Мы тебя звали обедать. Ты не пришёл. — Не хотелось, — Карл пожал плечами. — Там шумно. Ребекка подошла ближе, села на ветку рядом с ним — не вплотную, оставив немного места. Сняла лук, положила на колени. Посмотрела на воду, потом на Карла. — Ты всё думаешь о нём? — спросила она. — О Рее? — Откуда ты знаешь? — спросил Карл. — Ты всегда так выглядишь, когда о нём думаешь, — ответила Ребекка. — Хмуришься, смотришь в одну точку, сжимаешь кулаки. Это заметно. Карл не ответил. Он смотрел на воду, на отражение облаков, которые медленно плыли по небу. — Ты не доверяешь ему, — сказала Ребекка. — Я знаю. Но Нэш ему доверяет. И Дженна. И Шайен. — Дженна доверяет всем, кто не умирает у неё на столе, — буркнул Карл. — Шайен вообще никому не доверяет. — А Нэш? — спросила Ребекка. — Ты ему доверяешь? Карл помолчал. — Нэш — хороший, — сказал он наконец. — Он не предаст. Он не причинит вреда. Но он не всегда прав. — А ты всегда прав? — спросила Ребекка, и в её голосе не было насмешки — только любопытство. — Я не знаю, — ответил Карл. — Я просто хочу быть уверенным, что этот Рей не причинит никому вреда. — Может, он просто человек, — сказала Ребекка. — Как мы. Который устал бояться. — Может, — согласился Карл. — А может, он ждёт момента, чтобы ударить. — Тогда зачем он чинит забор? — спросила Ребекка. — Зачем он помогает детям? Зачем он вообще здесь? Карл не знал, что ответить. Он смотрел на воду, на своё отражение — бледное, уставшее, с тёмными кругами под глазами. Он чувствовал, как внутри что-то борется — недоверие и желание верить. Это было странное, почти невыносимое чувство. — Я не знаю, — сказал Карл. — Но я боюсь, что ошибусь. — Бояться — это нормально, — сказала Ребекка. — Но нельзя жить в страхе. Иначе ты просто перестанешь жить. Она встала, отряхнула штаны, взяла лук. — Пошли, — сказала она. — Я хочу тебе кое-что показать. — Что? — спросил Карл. — Увидишь, — ответила Ребекка, улыбнувшись. — Вставай, ленивец. Не бойся. Я не укушу. Карл встал, отряхнулся. Они пошли вдоль реки, вниз по течению. Ребекка шла уверенно, перепрыгивая через камни и корни, иногда оборачиваясь, чтобы проверить, не отстал ли Карл. Карл шёл за ней, чувствуя, как в голове постепенно светлеет, как мысли о Рее отступают, уступая место чему-то другому — любопытству, лёгкости, почти забытому чувству. — Сюда, — сказала Ребекка, сворачивая к старому дубу, который рос почти у самой воды. — Смотри. Карл подошёл ближе. Дуб был старым, с раскидистой кроной, с корнями, которые выступали из земли, как змеи. На нижней ветке висела верёвка — старый канат, привязанный к стволу. На конце каната была привязана доска — широкая, крепкая, с потёртыми краями. — Качели? — спросил Карл, не веря своим глазам. — Ну да, — ответила Ребекка. — Я их сделала. Сама. Ещё зимой. Когда было скучно. Хочешь попробовать? Карл смотрел на качели. Они были простыми, почти примитивными — верёвка, доска, узел. Но они выглядели так, как будто их сделали не для выживания, а для удовольствия. Как будто кто-то просто хотел покачаться на качелях, потому что это весело. — Я не качался на качелях, наверное, лет сто, — сказал Карл. — А я качалась, — ответила Ребекка, подходя к качелям. — Иногда. Когда никто не видит. Она села на доску, взялась за верёвки, оттолкнулась ногами. Качели взлетели, плавно, медленно, как маятник. Ребекка запрокинула голову, закрыла глаза, и её хвост качнулся в такт движению. Карл смотрел на неё и не мог отвести взгляд. — Давай, — сказала Ребекка, когда качели остановились. — Садись. Я покачаю тебя. — Я не маленький, — сказал Карл, чувствуя, как уши начинают гореть. — А я и не говорю, что ты маленький, — ответила Ребекка. — Просто покачаю. Как друга. Карл хотел отказаться, но передумал. Он подошёл к качелям, сел на доску, взялся за верёвки. Ребекка встала за его спиной, положила руки ему на плечи — осторожно, почти невесомо. — Держись, — сказала она и толкнула. Карл взлетел. Качели качнулись вперёд, потом назад, потом снова вперёд. Ветер ударил в лицо, волосы выбились из-под шляпы, и Карл почувствовал, как внутри что-то отпускает — напряжение, страх, недоверие. На секунду ему показалось, что он снова ребёнок. Что нет ни Рея, ни ходячих, ни «Нового дома». Только он, качели и смех за спиной. — Ещё! — крикнул он, не узнавая свой голос. Ребекка толкнула сильнее. Карл летел вверх, почти касаясь ногами веток, и смеялся — громко, искренне, впервые за долгое время. Ребекка тоже смеялась, стоя за его спиной. Качели начали замедляться. Карл спрыгнул с доски, едва коснувшись земли. Постоял, переводя дыхание. Уши горели. Щёки раскраснелись. Он чувствовал себя немного глупо, но в то же время это было хорошо. Легко. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответила Ребекка, убирая прядь волос за ухо. — Ты умеешь улыбаться, оказывается. Я уже думала, ты разучился. — Я не разучился, — сказал Карл. — Просто не было повода. — Теперь есть, — сказала Ребекка. Они пошли обратно. Какое-то время шли молча — но молчание было тёплым, почти дружеским. — Слушай, — сказала Ребекка, нарушая тишину. — А хочешь, я научу тебя стрелять из лука? Не на занятиях у Шайен, а по-честному. Как я училась сама. — Я уже умею, — сказал Карл. — Немного. — Ну, немного — это не умею, — усмехнулась Ребекка. — Я покажу тебе пару трюков. Работает, когда ты в лесу и надо попасть, а патронов нет. Карл задумался. На секунду он вспомнил о Рее, о тревоге, которая грызла его изнутри, но потом отогнал эту мысль. Не сейчас. — Ладно, — сказал он. — Давай. — Отлично, — Ребекка хлопнула в ладоши. — Идём. Они пошли дальше. Солнце уже клонилось к закату, и лес наполнился золотым светом. Карл шёл за Ребеккой, смотрел на её хвост, который качался в такт шагам, и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Наконец они вышли на поляну, где стояли мишени. Ребекка сняла лук с плеча и колчан с самодельными стрелами, протянула Карлу, поправила его руки. — Смотри, — сказала она. — Лук — не винтовка. Он живой. Ты должен его чувствовать. Она помогла ему натянуть тетиву, поправила пальцы. — Дыши, — сказала она. — И не думай ни о чём. Просто целься и отпускай. Карл выдохнул — и отпустил стрелу. Она ушла в мишень, не в центр, но близко. — Неплохо, — сказала Ребекка, отступая на шаг. — Для первого раза с живым луком. — Я уже стрелял с живым луком, — сказал Карл, пряча улыбку. — Скучный ты, — ответила Ребекка, качая головой. — Не даёшь мне даже похвалить себя. Но она улыбалась, и Карл чувствовал, что эта улыбка — настоящая. Тёплая. А вечером, сидя в столовой за ужином, Карл рассказал Дастину и Ребекке о своих опасениях — о Рее, о том, как он следит за ним, о том, что не доверяет ему до конца. Он говорил тихо, чтобы никто не слышал, смотрел на них и ждал реакции. Дастин слушал молча, пережёвывая хлеб, и Карл почти видел, как в его голове прокручиваются те же аргументы. Ребекка, которая сидела рядом, отложила ложку и посмотрела на него с улыбкой, но эта улыбка была не насмешливой, а тёплой. — Слушай, — сказала она после паузы. — Я понимаю твои страхи. Правда. Но если бы Нэш не доверял ему, он бы его не пустил. Я видела, как Нэш проверяет людей. Он не ошибается. — Откуда ты знаешь? — спросил Карл. — Потому что я здесь почти год, — ответила Ребекка. — И за это время я видела, как он отказывал людям. Даже тем, кто выглядел безобидным. Он не пускает никого, кто может быть опасен. Карл молчал. Он смотрел на свою тарелку, на остывшее пюре, и чувствовал, как внутри что-то борется — недоверие и желание верить. — Ты слишком много думаешь, — сказал Дастин, отрываясь от хлеба. — Ты ищешь угрозу там, где её нет. — А если она есть? — спросил Карл. — Тогда мы справимся, — ответил Дастин. — Вместе. Карл вздохнул и откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри что-то отпускает. Не полностью, но достаточно. — Вы правы, — сказал Карл, глядя на них. — Может, я слишком много думаю. Может, Рей действительно просто человек, который хочет выжить. Ребекка улыбнулась и пододвинула к нему тарелку с хлебом. — Ешь, — сказала она. — Ты слишком худой, чтобы так много переживать. Карл усмехнулся и взял хлеб. Он чувствовал, как напряжение понемногу отпускает, как мысли о Рее отступают на второй план. Может, они были правы. Может, он действительно слишком много думал. Он смотрел на Ребекку, на её улыбку, и чувствовал, что внутри становится легче. Сегодня вечером должен быть костёр. Карл знал это ещё с утра — по тому, как дети перешёптывались в столовой, как Эмма принесла из кладовки мешок с сушёными яблоками, как Нэш обходил территорию, проверяя, где лучше развести огонь. Он знал, но старался не думать об этом. Прошлый костёр закончился панической атакой, тенями у забора и его собственным позором, когда он замахнулся на Нэша и чуть не ударил его. Карл не хотел повторения. — Карл, пойдём! — Сэм стоял посреди комнаты, сияя, как начищенная монета. — Там будет костёр! Нэш обещал рассказывать истории! И печь яблоки! Я люблю печёные яблоки! А ты любишь печёные яблоки? А я люблю! Пойдём! — Я не хочу, — ответил Карл, лёжа на кровати и глядя в потолок. — Иди без меня. — Но будет весело! — не унимался Сэм. — Все будут! Даже Дрейк идёт! И Кайл! И Шон! — Я не хочу, — повторил Карл. Сэм обиженно надулся, но не сдавался: — А почему ты не хочешь? Там же хорошо! Огонь, звёзды, песни... Ну, песен, наверное, не будет, но Нэш обещал страшные истории! Ты любишь страшные истории? — Я живу в страшной истории, — сказал Карл, не поворачивая головы. — Мне хватит. Сэм замолчал. Он смотрел на Карла с таким видом, будто только что понял, что Карл не шутит. Карл знал, что Сэм не поймёт. Как можно объяснить ребёнку, что ты не хочешь идти на костёр, потому что боишься собственной головы? Дастин поднялся с кровати, бросил на Карла хитрый взгляд. Карл почувствовал, как внутри напрягся. — Ну, там ещё Рей будет, — сказал Дастин невзначай, как будто вспомнил о чём-то неважном. — Дженна сказала, он уже достаточно окреп, чтобы сидеть у костра. Карл нахмурился, посмотрел на Дастина. Тот пожал плечами, пряча улыбку. — Ладно, — добавил Дастин, — Ребекка тоже там будет. Но я понимаю, если тебе это неинтересно. Карл сел, свесив ноги с кровати. Он не хотел признавать, что Дастин его подловил, но тот был прав. Рей будет там. Это повод следить за ним. И Ребекка — тоже повод. Но не для слежки. — Ты специально? — спросил Карл. — Я? — Дастин сделал невинное лицо. — Просто говорю, кто там будет. Карл вздохнул. Он знал, что Дастин его разыгрывает, но не мог удержаться от мысли, что это действительно хороший повод. — Ладно, — сказал Карл, вставая. — Пойду. Но только чтобы следить за Реем. Сэм радостно запрыгал, хлопая в ладоши. — Да! Я знал, что ты согласишься! Я знал! Пойдём, я покажу тебе лучшее место! Там видно огонь и звёзды! И... — Сэм, — сказал Дастин, кладя руку на плечо мальчика. — Дай ему собраться. Сэм захихикал и выбежал в коридор, крикнув на бегу: — Я буду ждать вас у костра! Карл надел шляпу, поправил её. Скальпель он оставил в ботинке — привычка, от которой не мог отказаться. — Ты уверен? — спросил Дастин, глядя на него. — Нет, — ответил Карл. — Но я иду. — Ради Рея? — спросил Дастин с усмешкой. — Ради Рея, — ответил Карл. — И ради того, чтобы Сэм не ныл мне весь вечер. Дастин усмехнулся, хлопнул его по плечу. — Идём. А то Сэм сгорит от нетерпения быстрее, чем дрова в костре. Карл вышел из комнаты, и они пошли к костру. На площади уже собрались люди. Дети сидели на поваленных брёвнах, на покрывалах, на траве, кто-то принёс пледы, кто-то — подушки. В центре горел костёр — большой, жёлтый, с языками пламени, которые тянулись вверх, к звёздам. Пахло дымом, жареным — кто-то пёк яблоки на углях, — и чем-то сладким, почти забытым. Карл увидел Сэма, который сидел на бревне и махал им рукой. Рядом с ним уже сидела Ребекка. Карл и Дастин подошли, сели рядом. Сэм тут же начал рассказывать про то, как он помогал разводить костёр, как Нэш сказал, что он молодец, как он чуть не упал в огонь, но не упал, потому что он ловкий. Карл кивал, не слушая. Он искал Рея. Тот сидел на другом конце поляны, рядом с Дженной, и смотрел на огонь. Карл перевёл взгляд на Ребекку. Она сидела с другой стороны костра, поджав колени, и смотрела на огонь. Когда она заметила его взгляд, она подмигнула и улыбнулась одними уголками губ, но ничего не сказала, и Карл почувствовал, как уши начинают гореть. Вдруг рядом с ними кто-то сел. Карл обернулся — и замер. Рей улыбнулся. — Привет, пацан, — сказал он. — Я смотрю, ты всё ещё следишь за мной. Я польщён. Карл не ответил. Он смотрел на Рея, и внутри снова поднималась тревога. Но Рей просто сидел, смотрел на огонь, и ничего не делал. Только улыбался, и эта улыбка была почти тёплой. — Дай угадаю, — сказал Рей, глядя на огонь. — Ты пришёл сюда только для того, чтобы следить за мной. Ну, и ради неё, конечно. — Он коротко кивнул в сторону Ребекки, и его глаза хитро блеснули в свете костра. — Но в основном — чтобы проверить, не начну ли я убивать детей прямо здесь, у костра. Карл промолчал. — Знаешь, — Рей повернулся к нему, и в его глазах появился интерес, почти как у человека, который хочет понять что-то важное. — Ты очень похож на меня. В твоём возрасте. Карл не ответил. — Я тоже был недоверчивым, — продолжал Рей, не сводя с него глаз. — Тоже думал, что все вокруг враги. Тоже ждал, когда кто-то ударит в спину. И знаешь что? Я был прав. Многие ударили. Но не все. Он кивнул в сторону Нэша, потом Дженны. — Не все, — повторил он. — Некоторые люди — они просто хотят помочь. И это не слабость. Это сила. — Ты так и не ответил, — сказал Карл, неожиданно для себя. — Зачем ты здесь? Рей усмехнулся, и на его лице появилась тень боли — та самая, которую Карл видел, когда Рей разговаривал о своём племяннике. — Чтобы снова научиться жить, — сказал Рей. — А не просто выживать. Карл хотел ответить, но не нашёл слов. Нэш подошёл к костру, держа в руках книгу. Все замолчали. Карл смотрел на огонь, на Рея, на Ребекку, которая сидела напротив, и чувствовал, как что-то меняется. Не уверенность — маленькая трещина. Нэш стоял у костра, держа в руках потрёпанную книгу. Огонь бросал жёлтые блики на его лицо, на лица детей, которые сидели вокруг, притихшие в ожидании. Карл сидел на бревне, поджав колени, и смотрел на огонь. Рядом с ним устроился Сэм, который всё ещё пытался стащить у Дастина печёное яблоко, а Дастин прятал его за спиной, делая вид, что не замечает. Ребекка сидела напротив, подтянув колени, и смотрела на пламя. — Сегодня я прочитаю вам одну историю, — сказал Нэш. — Это история о мальчике, который вырос в джунглях. Его звали Маугли. Он был человеком, но он не знал этого, пока не встретил людей. Он открыл книгу, и голос его зазвучал ровно, спокойно. Карл слушал краем уха — про волков, про медведя Балу, про пантеру Багиру. Дети сидели тихо, заворожённые голосом Нэша. Кто-то жевал яблоко, кто-то прижимался к плечу соседа. Карл смотрел на огонь, на языки пламени, которые танцевали в темноте, и думал о том, что, может быть, он тоже когда-то был таким — как Маугли, который не знал, что он человек. Который жил среди зверей и думал, что это нормально. А потом пришли люди. — ...и Маугли сказал: «Я хочу быть человеком. Потому что люди — это моя стая», — читал Нэш. — И Багира ответил: «Ты всегда был человеком. Просто ты забыл об этом». Карл почувствовал, как слова застревают где-то в груди. Он вспомнил, как Нэш сказал ему в кабинете: «Ты ребёнок. Просто ты забыл об этом». Может, они оба были правы. Вечер подходил к концу. Костёр догорал, угли светились красным, и кто-то уже потянулся к домикам. Дети вставали, зевали, прощались до завтра. Карл тоже поднялся, потянулся, и только тогда заметил, что Сэма нет рядом. Он огляделся. Сэма не было на бревне. Не было у костра. Не было рядом с Нэшем, который сворачивал книгу и переговаривался с Дженной. — Где Сэм? — спросил Карл, поворачиваясь к Дастину. — Наверное, в туалет ушёл, — ответил Дастин, зевая. — Или за яблоками. Карл не успокоился. Он обошёл поляну, заглянул за деревья, в тень, где ещё не убрали скамейки. Никого. Он спросил у Дрейка, который сидел на бревне с ленивым видом. — Не знаю, — ответил Дрейк. — Видел, как он с тем мужиком пошёл. С Реем. Куда-то в ту сторону. Сердце Карла ухнуло вниз. Он не стал ждать объяснений. Не стал звать на помощь. Он просто побежал в ту сторону, куда показал Дрейк. Деревья вокруг лагеря были тёмными, только луна пробивалась сквозь ветки. Карл бежал, не разбирая дороги, и в голове билась одна мысль: «Сэм один. С Реем. Зачем? Зачем он его увёл? Куда?». Он вспомнил, как Рей говорил, что не останется здесь. Что у него есть свои дела. Что он ждёт момента. Карл выскочил на небольшую поляну и замер. Сэм стоял на коленях у поваленного дерева. Рей сидел рядом на корточках. Он что-то показывал Сэму, и Сэм, наклоняясь, что-то разглядывал. Они были слишком близко, и Рей наклонялся к Сэму. Он видел только силуэты — Рей, склонившийся над мальчиком, и Сэм, который смотрел на что-то, не отрываясь. Он видел наклонённое тело и то, как Рей наклоняется к Сэму, и в его голове что-то щёлкнуло. — Отойди от него! — крикнул Карл, бросаясь вперёд. — Отойди, сука! Он схватил Рея за плечо, дёрнул, отталкивая. Рей не ожидал — потерял равновесие, упал на бок, ударившись о землю. Сэм вскрикнул, отскочил в сторону, прижимая к груди что-то маленькое, коричневое. — Карл, что ты делаешь?! — закричал Сэм. — Ты чего?! Карл не слышал. Он уже доставал скальпель из ботинка — быстро, привычным движением, как делал это сотни раз в мыслях. Лезвие блеснуло в лунном свете. Он наставил его на Рея, который лежал на земле, поднимая руки вверх, с удивлением на лице. — Не подходи к ним! — крикнул Карл, и голос его сорвался. — Не трогай его, слышишь?! — Карл, — Рей поднял руки вверх, показывая, что не сопротивляется. — Карл, я ничего ему не сделал. Мы просто смотрели. — Не ври! — заорал Карл. — Я видел! Ты наклонялся к нему! — Ты видел то, что хотел увидеть, — сказал Рей, не повышая голоса. На крики сбегались люди. Первым прибежал Нэш — он выскочил из-за деревьев, тяжело дыша, с ружьём в руках, но, увидев картину, опустил ствол. За ним — Дастин, Ребекка, Дженна. Дети толпились на опушке, смотрели с испугом, не понимая, что происходит. — Карл, опусти скальпель, — сказал Нэш, делая шаг вперёд. — Он хотел сделать ему больно! — крикнул Карл, и в его голосе была истерика, которую он не мог сдержать. — Он увёл его подальше, чтобы... — Карл, — Нэш сказал это так спокойно, что Карл на секунду замолчал. — Посмотри на Сэма. Карл повернул голову. Сэм стоял в стороне, прижимая к груди что-то маленькое, коричневое, пушистое. Он смотрел на Карла с испугом и непониманием. — Карл, — сказал Сэм тихо. — Это просто бельчонок. Он упал с дерева. Рей хотел, чтобы я посмотрел, прежде чем мы отнесём его Дженне. Мы хотели сделать сюрприз, чтобы ты тоже посмотрел, потому что ты любишь белок. Слова Сэма повисли в воздухе. Карл смотрел на бельчонка. Маленький, тёмно-рыжий, с дрожащим хвостом, сидел в ладонях Сэма и смотрел на мир круглыми глазами. Карл перевёл взгляд на Рея. Рей лежал на земле, приподнявшись на локтях, и смотрел на него без злости. Только усталость и какая-то странная, почти тоскливая усмешка. — Хотел сделать сюрприз, — повторил Рей, поднимаясь. — Чтобы пацан порадовался. — Я думал... — начал Карл, но голос его сорвался. Он смотрел на скальпель в своей руке. Лезвие блестело в лунном свете, и он вдруг понял, как это выглядит со стороны. Он, Карл, стоял с оружием в руке, направленным на человека, который просто хотел сделать доброе дело. Он опустил скальпель. Нэш подошёл, положил руку на плечо Карла. Карл не сбросил её — не мог. — Это был бельчонок, — прошептал Карл. — Просто бельчонок. — Да, — сказал Нэш. — Просто бельчонок. Карл убрал скальпель, прижал его к бедру. Он не знал, что сказать. Не знал, как извиниться. Не знал, как посмотреть в глаза Рею. Или Сэму. Или Ребекке, которая стояла на опушке и смотрела на него с ужасом. — Я ошибся, — сказал Карл тихо. — Я... я испугался. — Я знаю, — сказал Рей, подходя к нему. — Ты боишься за них. Это нормально. Но ты должен научиться доверять. Карл ничего не ответил. Он смотрел на скальпель в своей руке и не мог понять, как он оказался у него. Почему он сразу подумал о худшем? Почему он не дал себе времени подумать, увидеть и понять, что Рей не причинил бы вреда Сэму? Что Сэм просто смотрел на бельчонка? Нэш отпустил его плечо, шагнул вперёд, взял скальпель из рук Карла. Карл не сопротивлялся. — Мы поговорим об этом завтра, — сказал Нэш. — А сейчас иди в комнату. Отдохни. Карл кивнул, не поднимая глаз. Он пошёл к домикам, не глядя по сторонам. Он чувствовал, как дети смотрят на него, чувствовал их взгляды — испуганные, любопытные, осуждающие. Но он не мог смотреть на них. Он просто шёл, сжимая кулаки, и надеялся, что земля разверзнется под ним. Он зашёл в комнату, лёг на кровать, не снимая шляпы, и закрыл глаза. Скальпеля больше не было. Карл чувствовал, как внутри что-то разрывается — стыд, страх, недоверие, которое он не мог контролировать. И над всем этим — одна мысль: «Что со мной не так? Почему я всегда думаю о худшем?» Дверь открылась. Вошёл Сэм. Он подошёл к кровати Карла, сел рядом. Бельчонка с ним не было — наверное, оставил у Дженны. — Карл, — сказал он тихо. — Я не злюсь на тебя. — Почему? — спросил Карл, не открывая глаз. — Я чуть не убил человека. — Но не убил, — сказал Сэм. — Ты просто испугался. Мне тоже иногда страшно. — Это не нормально, — сказал Карл, открывая глаза. — Это ненормально — бояться того, чего нет. — Может быть, — согласился Сэм. — Но ты думал, что случилось что-то плохое. Карл посмотрел на него. Сэм смотрел в ответ — серьёзно, почти по-взрослому. — Ты прав, — сказал Карл. — Но я не знаю, как перестать бояться. — Я знаю, — сказал Сэм. — Нужно просто попробовать довериться. Хотя бы одному человеку. Или белке. Карл усмехнулся — криво, почти больно. — Белке? — переспросил он. — Ну да, — Сэм пожал плечами. — Она маленькая, пушистая. Её нечего бояться. Карл усмехнулся — невесело, но искренне. — А ещё Рей сказал, что можно просто подождать, — добавил Сэм. — И всё само собой пройдёт. Он сказал, что так всегда бывает. Со временем. — Он это сказал? — спросил Карл. — Да, — кивнул Сэм. — Он вообще много говорит. Но иногда — умные вещи. Карл смотрел на Сэма. На его серьёзное лицо, на глаза, которые верили в то, что всё будет хорошо. И Карл почувствовал, что, может быть, он тоже может в это поверить. — Спасибо, — сказал Карл. — За что? — удивился Сэм. — Что не боишься меня, — ответил Карл. Сэм пожал плечами, как будто это было само собой разумеющимся. — Ты же мой друг, — сказал он. — Друзей не боятся. Карл ничего не ответил. Но внутри, под слоями страха и недоверия, появлялось что-то новое.