Серый Охотник

      Свет, который сочился в иллюминатор, был утренним, но бледным и водянистым, с голубоватым оттенком который появляется в конце октября, когда солнце уже не греет, а всего лишь обозначает своё присутствие. Он падал на деревянный пол, оставляя на досках луч, в котором плясали пылинки, и тянулся к тюфяку, но не доставал до него, останавливаясь на ладонь от края подушки. Ллью открыл глаза и несколько мгновений смотрел в потолок, не понимая, где он. Воспоминания возвращались медленно и когда они наконец накрыли его, он почувствовал, как в груди сжимается что-то холодное и бесконечно тяжёлое.       Каюта, цепь и корабль.       Ллью лежал на тюфяке, набитом соломой, укрытый грубым шерстяным одеялом, единственной милостью, которую ему оказали, хотя он не просил о ней. Нога была прикована к кольцу в полу и лодыжка болела от металла. Он поднял голову и мышцы шеи отозвались слабостью, голова закружилась, и Ллью пришлось замереть на мгновение, ожидая, пока мир перестанет качаться. Иллюминатор справа в борту корабля был небольшим, закруглённым, толстое стекло покрыто солью, сквозь которое виднелось только серое утреннее небо, которое казалось бездонным, как колодец, в который смотришь с самого дна. Ллью смотрел на этот кусочек неба и думал о том, что за этим стеклом свобода, которую он никогда не ценил. Думал о том, что вчера вечером он смотрел на то же небо из трюма, но не видел его, потому что оно было за досками. А теперь он видел его, но оно было так же далеко, как и тогда.       Попытавшись пошевелиться, Ллью понял, что тело слушается его с трудом. Ноги были ватными, руки дрожали, когда он опёрся на них, пытаясь приподняться. В животе пустота, которая не про голод, а болезненная, выворачивающая пустота, которая давила на рёбра изнутри. Он провёл по губам языком, пытаясь собрать хотя бы каплю слюны, но ничего не вышло. Тогда Ллью сел, прислонившись спиной к переборке и это движение, простое, обыденное, потребовало от него таких усилий, что на лбу выступил пот. Ллью закрыл глаза, давая себе время привыкнуть, приходя в себя. Он сидел, слыша, как стучит сердце в груди, как дрожь проходит по рукам и ждал, пока голова перестанет кружиться.       Когда он снова открыл глаза, его взгляд упал на собственные руки, лежащие на коленях, и Ллью замер в изумлении. Они были грязными. Пальцы, которыми он перелистывал страницы книг, которыми держал перо, которых касался только дорогой батист и холодный фарфор, теперь были покрыты тонкой коркой грязи, которая въелась в кожу, в складки, в линии на ладонях. Под ногтями чернела какая-то субстанция, которую он не хотел разглядывать и на запястьях, там где верёвка натирала кожу, виднелись запёкшиеся раны. Он поднёс руку к лицу, принюхался и его чуть не вывернуло. Запах собственного тела ударил в нос с такой силой, что Ллью прижал ладонь ко рту, сдерживая рвотный позыв. Это был запах пота и грязи, приторно-сладкий, как от старой, несвежей одежды, въевшийся в него за эти дни, пока он лежал в трюме, в темноте, истекая страхом и болью. — Бо-o-o-же, — прошептал он, растягивая слово. — Боже, как же я...       Он не договорил, потому что некому было сказать. Он был один и никто не видел его унижения. Но он видел, видел свои руки, свои потёртые манжеты, свою одежду, которая висела на нём мешком и чувствовал, как всё внутри него сжимается от отвращения. Вчера, в полубреду, он не замечал этого или может быть, не позволял себе замечать. Но сейчас, когда сознание вернулось к нему, когда голод, усталость и страх отступили на мгновение, Ллью увидел себя таким каким он стал и это показалось ему хуже, чем всё остальное. Он сжал руки в кулаки и почувствовал, как пальцы задрожали от усилия.       Потом его взгляд упал на миску и кружку, стоящие на полу рядом с тюфяком. Они были деревянными, грубо вырезанными, на ободке виднелись зазубрины от ножа, которым их строгали, но они были чистыми. Миска была наполнена чем-то тёплым, от чего поднимался лёгкий пар, почти невидимый в холодном утреннем свете, и запах который доносился оттуда, был сладковатым, с нотками сухофруктов. Овсяная каша, с кусочками яблок или изюма, щедро сдобренная чем-то, что пахло патокой. Ллью смотрел на неё и его желудок скрутило так сильно, что он согнулся, прижимая руки к животу. Слюна заполнила рот и он сглотнул, чувствуя, как его горло сжимается от желания схватить эту миску, прижать её к лицу и есть, не останавливаясь, пока она не опустеет.       «Я же не возьму у них еду...», — эта мысль пришла первой, старая и затвердевшая, как кора, которую он носил в себе все эти дни. Она была его защитой и единственным оружием, он цеплялся за неё, потому что она была последним, что осталось от его гордости, которую у него забрал проклятый пират. Он не станет есть из их рук. Он не станет унижаться до того, чтобы принимать подачки от людей, которые убили его людей, которые разрушили его жизнь. Он отвернётся, будет молчать и умрёт если надо, но не сдастся.       Но вдруг пришла другая мысль, которая прорезала эту кору, как нож прорезает старый канат: «Если поешь, я выпущу тебя на палубу». Ллью замер, услышав в своей голове голос капитана. Он вспомнил, как тот сказал это вчера, не как обещание, а как условие. Он не смотрел на Ллью, когда говорил, он говорил это в ночь, но это были его слова: если ты поешь, я выпущу тебя на палубу.       Ллью смотрел на миску и чувствовал, как в нём борются два начала: одно, которое хотело отвернуться и сохранить лицо, и другое, которое хотело дышать, видеть небо и чувствовать ветер на своей коже. Он подумал о трюме, о том, как он лежал там, в темноте, на мокрых досках, о том, как воздух был спёртым и вонючим, о том, как крысы бегали по его ногам, и о том как он мечтал о свете, о воздухе, о движении. И эта мысль была сильнее, чем его гордость, потому что она была о выживании, а не о победе.       Поэтому Ллью протянул руку к миске и его пальцы дрожали, когда он взял её. Дерево было тёплым и это тепло передавалось его ладоням, разливаясь по телу, как первая капля жизни. Он поднёс миску к лицу, вдохнул сладкий, густой запах с привкусом мёда. Желудок сводило, но он медлил, потому что знал: если он начнёт есть, он уже не сможет остановиться. Он взял деревянную ложку и зачерпнул немного каши, поднёс её ко рту, не торопясь, не набрасываясь, как голодный зверь. Держал её перед собой, глядя на неё, и в этот момент он не был слабым и измученным пленником. Он был сыном герцога и человеком, который знал, как вести себя за столом, даже когда стол – это пол в каюте пирата.       Ллью поднёс ложку к губам и первый глоток обжёг ему рот, но он не остановился. Тёплая каша скользнула по языку и вкус её, приторный, с нотками овса и мёда, ударил по рецепторам с такой силой, что он зажмурился. Он жевал медленно, чувствуя как еда заполняет его рот, как она скользит в горло, как она падает в пустой желудок и разливается по нему теплом. Это было почти больно – возвращение жизни. Он чувствовал, как его тело начинает оживать, как мышцы перестают дрожать, как голова перестаёт кружиться.       Когда Ллью доел кашу до конца, выскребая ложкой остатки, он поставил миску на пол и взял кружку с водой. Сделал несколько глотков и почувствовал как вода смывает с его губ вкус каши, как она очищает его изнутри. Поставил кружку рядом с миской и откинулся на переборку, закрывая глаза. В груди его разливалось тепло, не только от еды, но и от того, что он почувствовал, как возвращается к нему его тело, как его мысли становятся яснее, как он снова начинает мыслить, а не просто существовать.       Открыв глаза, взгляд Ллью скользнул по каюте. Она была небольшой, но тщательно обустроенной: стол с картами, нактоуз с компасом, сундук у стены, шкафчик с какими-то приборами, гравюра Роттердамской гавани, висящая на стене. На столе лежал лист бумаги, чернильница, трубка и... две книги. Ллью замер, потому что узнал их мгновенно: Гораций и Овидий. Они лежали на чужом столе, как будто их только что читали, как будто их владелец просто отложил их, чтобы отдохнуть и скоро вернётся. Он смотрел на них, и его мысли мгновенно потеряли остроту, уступая место чему-то, что он не ожидал почувствовать. Это были его книги. Его. Он смотрел на корешки, на потёртые углы, на золотое тиснение, которое он так любил, и чувствовал как внутри поднимается нечто, похожее на тоску, почти на боль. Вчера, когда он лежал в полубреду, он думал о том, что они потеряны навсегда, что они валяются где-то в трюме или уже на дне. Но они были здесь, на столе капитана, как будто тот читал их, как будто он взял их не для того, чтобы продать или выбросить, а для того, чтобы почитать.       Ллью мгновенно возненавидел эту мысль. Он отвернулся, чувствуя как внутри него поднимается злость. Злость на себя, на то, что он позволил себе обрадоваться, увидев их. Злость на капитана, на то, что тот взял их без спроса, что он прикасался к ним, что он читал их, как будто имел на это право. Книги – это было всё, что у него оставалось, его убежище, его дом. И теперь этот человек, этот пират, этот вор, который держал его на цепи, прикасался к ним своими грязными пальцами. Прикасался к страницам, которые он сам перелистывал, к словам, которые он любил.       Ллью отвёл взгляд от стола чтобы не разойтись и не начать крушить всё, до чего сможет дотянуться. Он посмотрел на свою одежду, на камзол, который висел на нём разорванный у плеча и чьё серебряное шитьё потускнело от грязи. Его сапоги были в пятнах, чулки порваны и он не мог больше носить это. Ллью начал расстёгивать камзол, дрожащими пальцами, которые отказывались слушаться. Пуговицы были тёплыми под его пальцами и это прикосновение к знакомому было почти утешительным.       Стянув камзол с плеч, Ллью опустил его на пол рядом с тюфяком. Потом снял чулки, сапоги и остался в одной сорочке. Тонкая, почти прозрачная, из итальянского батиста, с вышитым золотом по воротнику и манжетам. Она была единственным, что осталось от его старой жизни – чистой, красивой, драгоценной. Он сидел чувствуя, как дорогая ткань касается его кожи, как прохладный утренний воздух проходит сквозь неё, как она согревает его, обнимая тело так, как не могли обнять никакие грязные тряпки. Ллью смотрел на свои руки, лежащие на коленях и видел, как бледная кожа контрастирует с грязью, которая въелась в неё.       «Ты выглядишь как принц из сказки, который попал в ад, — подумал он с горечью, — и даже дьявол бы засмотрелся на твои тряпки», — Ллью почувствовал, как эта мысль царапает его изнутри. Он был голым, слабым, грязным и его сорочка была его последней крепостью, который он мог удерживать. Пока она на нём, он не был одним из них и почти ещё был собой.       А потом Ллью вспомнил вчерашний вечер и его передёрнуло. Гораций, руны, чужая мать. Он не знал, зачем он позволил себе этот разговор, зачем вступил в эту игру, зачем показал этому человеку, будто он что-то значит. Ллью был голоден, измучен и в полубреду позволил себе слабость – ответить на вопрос, поправить перевод. И это была ошибка. Он дал пирату понять, что он не просто пленник, а человек, который может говорить с ним на равных. Он дал ему понять, что его можно использовать, что его можно переиграть. Ллью сжал кулаки, чувствуя как злость поднимается в нём, как она заполняет грудь, вытесняя голод и усталость.       «Он просто хотел, чтобы я поел. Вот и всё. Это была уловка – показать себя человеком, чтобы я раскрылся. И я попал на крючок, позволил ему увидеть, что для меня это значит. Я дал ему оружие против меня».       Он подумал о том, как капитан стоял перед ним, обнажённый, с этими рунами на коже, и говорил о своей матери, о своём прошлом, о своём деде-язычнике. Подумал о том, как он смотрел на эти чёрные линии и как они завораживали его, как он почти забыл, где находится и с кем разговаривает.       «Я не должен был этого видеть. И то, что я видел – это ничего не значит. Он просто показал мне свои татуировки. Это просто рисунки. Это не имеет отношения ко мне».       Но что-то внутри не согласилось с этим. Что-то прошептало ему, что он видел не просто кожу, а что-то, что было скрыто от всех. Что он заглянул туда, куда не должен был заглядывать. — Нет уж, — сказал Ллью вслух. — Он – враг, и всё, что он делает – это часть его игры. Я не буду играть в его игру. Я не буду... — он хотел сказать «я не буду его жалеть», но слово застряло в горле. Он не жалел его, а ненавидел. Ненавидел его за то, что он взял его книги, за то, что он говорил о своей матери, за то, что он показал ему руны, за то, что он заставил его почувствовать что-то, кроме ненависти.       Ллью сжал воротник сорочки, вцепился в тонкую ткань пальцами, до боли чувствуя, как она касается его кожи. Взгляд его упал на угол каюты, где стояло ведро, простое, деревянное, с ободком, стёртым от времени. Он смотрел на него несколько секунд, в течение которых внутри него поднималась тошнота. Он знал, для чего оно нужно и пользовался таким в трюме, когда не мог больше терпеть, когда тело отказываясь подчиняться гордости. Тогда он делал это в темноте отвернувшись к стене, а сейчас смотрел на него, ощущая давление в мочевом пузыре.       Со вздохом Ллью поднялся, опираясь на переборку, ноги его задрожали, когда он сделал шаг. Цепь на лодыжке лязгала, пока он не подошёл к ведру и не остановился, глядя на него. Он не мог поверить, что он здесь, что он стоит перед ведром, как какой-то нищий, как какой-то крестьянин, который не знает, что такое туалет и горячая вода. Он спустил штаны и это движение, простое и обыденное, было унизительным, потому что он делал это не в своей комнате, не в своей каюте, а здесь, в каюте своего врага, сидя на коротком поводке. Но Ллью всё-таки сделал то, что должен был сделать, чувствуя как его тело расслабляется, как давление уходит, но облегчение было мгновенным, а стыд остался, липкий и гнетущий.       Он подтянул штаны, снова застегнул их и шагнул обратно к тюфяку, на дрожащих от напряжения ногах. Снова опустился на солому и в этот момент услышал шаги. Сначала на палубе, где-то над головой, потом на лестнице, которые вели в каюту. Лёгкие, быстрые, по которым Ллью узнал пиратского юнгу. Тот шёл, перепрыгивая через ступеньки, как делал это всегда, когда его никто не видел. Потом шаги приблизились, затихли у двери и в следующее мгновение дверь распахнулась, впуская в каюту вместе с Финном утренний свет и запах моря, который ворвался следом, как непрошеный гость. Финн стоял на пороге с ключом в руке и куском хлеба, зажатым в зубах. Увидев Ллью, сидящего на тюфяке в одной сорочке, он на мгновение замер, потом вытащил хлеб изо рта и усмехнулся. — О, живой! — сказал он, с непривычной для утра бодростью, как у человека который уже успел переделать кучу дел. — А я уж думал всё, будем тебя за борт выбрасывать. Капитан велел проверить тебя и отпереть, если ты поел.       Он переступил порог и дверь за ним закрылась, отсекая шум палубы. Финн подошёл к тюфяку, присел на корточки, заглянул в пустую миску, стоявшую рядом и его лицо озарилось довольной улыбкой. — А ты, я гляжу, и вправду поел, — сказал он, качая головой с таким видом, будто стал свидетелем чуда. — Вот это новость! Я уж и не надеялся тебя уговорить. Думал, ты решишь помереть с голоду назло капитану. — Я решил, что умереть на цепи – недостаточно изящный способ, — ответил Ллью и голос его, ещё слабый, но уже чуть более твёрдый, прозвучал с лёгкой иронией. — К тому же я не хочу доставлять вашему капитану удовольствия увидеть мои кости.       Финн одобрительно фыркнул и достав связку ключей, принялся возиться с замком на цепи. Металл заскрежетал о металл и цепь со звоном упала на пол. Ллью почувствовал, как с его лодыжки сняли тяжесть, которая давила даже через кожу сапога, и это ощущение было почти физическим облегчением, когда нога стала лёгкой и свободной. Он пошевелил щиколоткой, чувствуя, как кровь возвращается в затёкшие пальцы ног и в груди поднялось что-то теплое, почти ликующее. — Ну всё, — сказал Финн, поднимаясь. — Капитан сказал смотреть, чтобы ты не упал за борт и не утонул, а то потом с меня спросят. Иди, я провожу.       Он уже собрался идти, но Ллью, поднявшись на ноги, не сдвинулся с места. Тело его ещё было слабым, но в голове уже прояснилось и эта ясность принесла с собой острую, почти болезненную потребность. Он посмотрел на свои руки, на грязную кожу, на раны на запястьях и почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. — Мне нужна вода, — сказал он глухо, с решимостью, которая не оставляла места для возражений.       Финн обернулся и удивлённо поднял бровь: — Вода? Ты только что пил. Чего тебе ещё? — Не пить, — перебил Ллью, и в голосе его прорезалась хрипотца, которая выдавала его усталость и раздражение. — Мне нужно помыться. Чистая вода и мыло.       Он провёл рукой по своим волосам, ощущая, какие они слипшиеся от грязи и на мгновение зажмурился, прогоняя образ того, каким он был раньше чистым и ухоженным. Финн смотрел на него с любопытством, но без насмешки, как будто оценивая что-то, чего он не видел раньше. — Помыться, говоришь? Чистой водой? Ты чего, милорд? Мы и сами-то моемся солёной. Откуда тут пресная? — Хоть так, — сказал Ллью. — Просто мне нужно... смыть это. Ты понимаешь?       Он поднял руки, показывая их Финну, эти грязные ладони с запёкшейся кровью на запястьях. Финн посмотрел на них и его лицо стало серьёзнее. Он несколько мгновений молчал, потом вздохнул и покачал головой. — Ладно, — сказал он, почти задумчиво. — Есть на палубе бочка с водой. Она солёная, но чистая, вчера набрали. Я дам тебе мыло. Предупреждаю только: холодная она, как душа старого боцмана. И ветер там... — Мне всё равно, — перебил Ллью и эти слова вырвалось из него с такой силой, что Финн на мгновение отступил на шаг. — Я должен.       Финн посмотрел на него, кивнул, снова повернулся и пошёл к лестнице, жестом приглашая его следовать за собой. Ллью шагнул вперёд и его взгляд, сам того не желая, вернулся к на столу, где Гораций и Овидий лежали и ждали его. Он замер на мгновение, чувствуя как в груди поднимается волна боли, которая была острее, чем голод, усталость и страх. Его книги, его слова и его мир, который он носил с собой в этих переплётах, и которые лежали на столе врага, где он не мог их забрать.       Ллью протянул руку, почти коснулся пальцами корешка Горация, но в этот момент Финн, уже стоя на нижней ступеньке лестницы, обернулся и окликнул его: — Эй, идём!       Пальцы дрогнули над книгой и на мгновение Ллью показалось, что он может схватить её, спрятать под сорочку, унести с собой. Но он не знал, что будет, если он это сделает, не знал, как отреагирует этот проклятый капитан. Страх, холодный и липкий, коснулся его и Ллью убрал руку, сжал кулаки и пошёл к лестнице. Он оставил книги на столе, и это чувство, что он не может их забрать, царапнуло его изнутри как гвоздь, который застрял в горле. Он шёл за Финном, поднимаясь по ступенькам и каждый шаг давался ему с трудом, не только из-за усталости, а ещё и потому что он чувствовал, как книги остаются там, на столе.       А потом свет ударил в лицо, когда Ллью вышел на палубу. Ослепительный, серый, с привкусом соли и ветра, который ударил в грудь, заставляя зажмуриться и на мгновение и остановиться, давая глазам привыкнуть. Когда он открыл их, мир предстал перед ним во всей своей холодной красоте, с серым небом, стальным морем, бескрайним до горизонта, и кораблём, который летел по волнам, рассекая их своим чёрным корпусом, как нож ткань.       Ллью выставил ладонь вперёд и сделал шаг, цепляясь за поручни, потому что палуба под ногами была живой, она дышала, качалась, поднималась и опускалась в такт волнам. Он стоял, вцепившись в дерево, и не мог отвести взгляда. Море Ллью видел много раз, с борта отцовских кораблей, с причалов Портсмута, с балкона дома в Дувре, где они проводили светские сезоны. Но тогда оно было фоном для прогулок и разговоров, чем-то красивым и далёким. Сейчас оно было под ним, над ним, вокруг него, оно сжимало корабль со всех сторон как кулак и Ллью чувствовал, как это море хочет забрать его, утянуть в свою серую глубину. Сердце его забилось быстрее, но он не отступил, только крепче сжал поручни, сжимая дерево в ладони.       Паруса над головой хлопали на ветру, надутые тугими, упругими пузырями и такелаж звенел как струны расстроенной арфы. Мачты были высокими, в два-три обхвата, с вороньими гнёздами на вершинах, откуда доносились крики матросов. Ллью поднял голову и увидел, как один из них, сидя на перекладине, что-то кричит вниз, размахивая рукой и голос его искажённый расстоянием, казался криком чайки. Он перевёл взгляд на корпус корабля, на доски, которые были тёмными от смолы и соли, но не гнилыми и не рассохшимися, потому что за ними ухаживали. Пушки, чёрные, чугунные, выглядывали из портов, и их стволы были чистыми, без следов ржавчины.       «Серый охотник», — подумал Ллью, глядя на то, как легко он шёл по воде, почти беззвучно, как хищник, который крадётся за добычей. Это был не изящный бриг его отца с позолоченной кормой и вычурными резными фигурами, это была рабочая лошадь, которая умела убивать. — Нравится? — раздался голос Финна, который остановился рядом и смотрел на него с лёгкой усмешкой. — Он у нас зубастый.       Ллью не ответил, потому что не мог сказать, что корабль ему не нравится, потому что это было бы ложью и не мог сказать, что нравится, потому что это было бы абсуртно. Он молчал, стоя у поручней и глядя на мачты, на реи, на снасти, которые были натянуты с идеальной точностью, и чувствовал, как внутри него поднимается странное, почти болезненное противоречие. Ему хотелось ненавидеть этот корабль, но он не мог ненавидеть то, что было создано так умело и продуманно. И эта мысль была горькой, как полынь на языке. — Пошли, — сказал Финн, дёргая его за рукав. — Бочка там.       Ллью оторвался от поручней и пошёл за ним, чувствуя, как взгляды матросов прилипают к нему, как листья к мокрому камню. Они стояли у борта, у мачт, сидели на бочках с водой, и все они смотрели на него не таясь, не пряча глаз, а открыто и нагло. Кто-то ухмылялся, показывая зубы, кто-то переговаривался вполголоса, кто-то просто стоял, сжимая в руках нож или кружку и провожал его взглядом. Ллью старался не смотреть на них, держать голову прямо, смотреть только вперёд, на спину Финна, который шёл впереди, но он чувствовал эти взгляды на своей коже, как если бы они касались его грязными пальцами. — Вот, — сказал Финн, останавливаясь у большой деревянной бочки, стоящей у правого борта. — Если не будешь пить, сойдёт.       Ллью посмотрел на бочку, которая была старой, с обручами, покрытыми ржавчиной, с тёмными пятнами от соли, въевшейся в дерево. Вода внутри стояла мутная и в ней плавали какие-то частицы, то ли водоросли, то ли щепки. Финн протянул Ллью брусок тёмного, шершавого мыла, с запахом дёгтя и жира, который ударил в нос. Ллью взял его и на мгновение замер, не зная, что делать дальше. — Ну, — сказал Финн, скрестив руки на груди и прислонившись спиной к мачте. — Раздевайся, что ли. Или ты думаешь, я тебя отгорожу ширмой?       Ллью поднял на него взгляд, понимая, что Финн явно забавлялся, глядя на его колебания. Он смотрел на него с любопытством человека, который никогда не видел, как моются аристократы. Ллью хотел сказать что-то, что поставило бы этого мальчишку на место, но слова не нашлись, потому что Финн был прав. Здесь не было ширм, не было отдельных комнат, не было слуг, которые принесли бы горячую воду. Здесь были только бочка, мыло и взгляды команды, которые ждали, чтобы он начал.       Ллью поднял руки к вороту сорочки, чувствуя, как пальцы дрожат от волнения. Он знал, что когда он снимет её, то будет стоять перед этими животными голым по пояс, перед этими неотёсанными людьми, которые смотрели на него как на вещь. Ллью сделал глубокий вдох и одним движением стянул сорочку через голову, бросая её на бочку рядом с собой. Ветер полоснул по коже и Ллью почувствовал, как по коже побежали мурашки. Он стоял и воздух касался его тела, слышал, как кто-то из команды присвистнул, как кто-то засмеялся, как кто-то сказал что-то на голландском, чего он не понял. — Эй, барин! — крикнул кто-то сбоку на ломаном английском. — Ты чего, в первый раз мыло видишь?       Ллью не обернулся, не отреагировал на глупую шутку, которую подхватили сразу несколько голосов. Он зачерпнул ладонями холодной воды из бочки и плеснул её себе в лицо, чувствуя как влажные дорожки побежали по щекам, по шее, по груди. Снова зачерпнул, снова плеснул, потом взял мыло и начал тереть им руки, плечи, грудь, чувствуя, как грязь смешивается с мыльной пеной, как она стекает по его телу, как кожа начинает краснеть от трения. Мыло почти не пенилось, но он тёр себя им с ожесточением, почти с яростью, как будто хотел содрать с себя не только грязь, но и воспоминания о темноте, о страхе. Вода стекала по спине, по животу, оставляя на коже тёмные разводы и с каждым движением казалось, что он становится чище, легче, как будто с него смывается не только грязь, но и сама темнота, которая въелась в него за эти дни.       Он вымыл волосы, намыливая их, путая пальцы в мокрых прядях. Мыло заскользило по коже головы, оставляя после себя ощущение чистоты, почти болезненное в своей новизне. Ллью стоял, наклонившись над бочкой, и слышал позади себя голоса. Кто-то смеялся, кто-то переговаривался, кто-то, кажется, спорил, но Ллью не слушал их. Он слышал только шум воды, которую плескал на себя и ветер который свистел в ушах.       Когда он поднял голову, вода побежала с его волос и Ллью провёл ладонью по глазам, смахивая капли, и увидел, что Финн протягивает ему кусок грубой ткани, серой, с рваными краями. Ллью взял его, не глядя на мальчика и начал вытираться, высушивая волосы и чувствуя, как они становятся влажными, тяжёлыми, как сосульки, которые свисают на лоб, и откинул их назад, открывая лицо ветру. Надел сорочку, которая тут же прилипла к телу как вторая кожа, очерчивая контуры его плеч и груди, делая его прозрачным, почти бесплотным. Ллью не стал её поправлять, просто застегнул пуговицы у воротника и почувствовал как ткань согревает кожу своей мягкостью.       Ллью отошёл к борту, подальше от бочки и от взглядов команды и оперся руками о дерево. Он опустил голову и посмотрел на воду, которая бежала вдоль борта, серая, с белыми гребешками волн. Ветер трепал его мокрые волосы и Ллью чувствовал, как они касаются его щёк, как с них капает вода на спину. Он дышал, глубоко, ровно, впервые за последние несколько дней ощущая себя почти человеком, чистым и свободным, хотя бы на мгновение.       Где-то позади снова раздался смех, потом голос, который сказал что-то на голландском. Ллью не обернулся, но он слышал, как Финн ответил, коротко и резко, как будто огрызнулся. Потом послышались шаги, удаляющиеся и снова стало тише, остался только ветер, вода и скрип такелажа. Ллью вдохнул, ощущая, как воздух заполняет лёгкие, как он вымывает из них запах трюма. Где-то над головой захлопал парус, кто-то что-то крикнул, но Ллью было всё равно. Он стоял и прислушивался к тому, как вода дрожит под досками палубы, смотрел на серую гладь, которая уходила к горизонту и не знал, что ему делать с этим ощущением почти свободы. Оно было слишком непривычным, как первый глоток вина после долгого поста, от которого кружится голова. — Красиво, да? — спросил Финн ставший рядом и говоривший с почти детской гордостью за то, что он показывал. — Бывает, когда шторм, или когда идём в тумане – так страшно, что думаешь, всё, конец. А когда ясно – смотришь на море и не веришь, что есть на свете что-то больше.       Ллью не ответил, Финн не настаивал, стоял молча, прислонившись плечом к мачте и смотрел в ту же сторону, что и Ллью, как будто разделял с ним этот момент. Но длилось это спокойствие мало, может быть, всего несколько секунд и пару минут. Потому что потом Ллью почувствовал лёгкое покалывание на коже, как будто кто-то провёл пальцем по его спине, оставляя невидимый след между лопаток. Потом пришла тяжесть, которая опустилась на его плечи как плащ, который набросили без спроса. Ллью повернулся, поднял голову, чувствуя, как напряжение возвращается, как мышцы спины сжимаются, готовясь к чему-то, чего он ещё не видел.       На мостике, за штурвалом, стоял Алард и Ллью увидел его сразу, так как нельзя было не заметить эту фигуру, эту неподвижную тень, которая возвышалась над палубой как скала, которую не может сдвинуть ветер. Капитан стоял спиной к ветру и его рубашка надувалась, обрисовывая плечи, грудь и руки, которые лежали на штурвале. Его голова была повёрнута в сторону Ллью, вниз, на палубу, на то место у борта, где стоял он в своей сорочке, прилипшей к телу и волосами, которые ещё не высохли.       Их взгляды встретились и Ллью почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Он смотрел в эти глаза и хотел отвернуться, потому что этот взгляд был как удар, который он не мог отразить. Он хотел посмотреть в сторону, на воду, на небо, на Финна, на кого угодно, только чтобы не чувствовать этого взгляда на своей коже. Но он не отвернулся и стоял, вцепившись в поручни, глядя в глаза человеку, которого ненавидел и чувствуя, как его пальцы холодеют и как сердце бьётся о рёбра чаще чем нужно.       Взгляд этих светлых, холодных глаз так загипнотизировал Ллью, что он даже не сразу увидел её. Бо появилась откуда-то слева, из-за надстройки, как тень которая отделилась от стены и обрела плоть. Она шла к мостику и в её походке была уверенность, которую Ллью никогда не видел у женщин, которых знал. Она не ступала осторожно, не опускала взгляда, не ждала разрешения подойти, а просто шла, как человек, который идёт по своему дому.       «Это что, женщина?»,— пронеслось в голове. Ллью знал, что это был грубый вопрос, но он не мог избавиться от этого удивления. Она не была похожа ни на одну женщину, которую он видел в своей жизни. Те женщины, которых он знал – его мать, её фрейлины, дочери дворян, которые приезжали в их дом – все они были нежными, ухоженными, их лица были скрыты под слоем пудры, а тела под слоями ткани. А эта женщина была какой-то другой. Коренастая, с широкими плечами и бёдрами, которые не были скрыты под юбками, а были обтянуты грубой тканью, как у матроса. Её тёмно-рыжие волосы были стянуты в косу, на левой щеке виднелся шрам, тонкий, как нитка, который шёл от скулы к подбородку и она не прятала его, не прикрывала волосами, как сделала бы любая порядочная женщина. Она носила его так же, как носила свои мозолистые руки и грубую рубаху.       Ллью смотрел на неё, эту женщину и чувствовал, как внутри него поднимается странное ощущение неправильности. Она была из другого мира, из того, который он знал только по слухам мира портовых кабаков и грязных улиц, о котором он думал как о чём-то далёком и не имеющем к нему отношения. И он думал об этом, пока она вдруг не остановилась. Это произошло в тот момент, когда она почти поравнялась с бортом, когда до мостика оставалось всего несколько шагов. Она заметила Ллью и её шаг замедлился, сбился с ритма. Она не повернула головы, чтобы рассмотреть его получше, просто замерла как собака которая почуяла чужого на своей территории. Взгляд её скользнул по нему, от мокрых волос до сапог, оценивая, взвешивая, отмечая каждую деталь: тонкие пальцы, сжимающие поручни, выступающие ключицы под тонкой тканью сорочки, бледную кожу, которая была как будто подсвечена изнутри, даже в этом сером свете. — Это что, английский щенок? — сказала она, обращаясь к Финну но не глядя на него, словно он был не человеком, а мебелью. — Почему не на цепи?       Руки её скрестились на груди и взгляд превратился в тот, который был у матросов, когда те смотрели на Ллью. Финн замялся, переступил с ноги на ногу и его взгляд заметался между Ллью и Бо, словно он оказался между двумя огнями. Матросы вокруг затихали, переглядываясь, кто-то оскалился, предвкушая развлечение. — Он не опасен и... — Опасен? — переспросила Бо и на её губах появилась усмешка, которая не коснулась глаз. — Этот тощий мальчишка, который даже нож не удержит? Да он не опасен для собственного завтрака, но для порядка на корабле – вполне.       Она перевела взгляд на Ллью, и Ллью посмотрел на неё с холодной вежливостью, с какой смотрел на наглых служанок в доме отца, которые забывали своё место. — Видимо, ваш капитан решил, что я не представляю угрозы, — сказал он ровно. — В отличие от некоторых, кто здесь без цепи, но явно нуждается в наморднике.       Слова эти повисли в воздухе и матросы вокруг затихли, кто-то из них издал короткий смешок. Команда явно знала её и Ллью чувствовал, что они ждут того, что сейчас произойдёт что-то, что стоит увидеть. Бо сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до полушага. Она была ниже его, но в ней чувствовалась такая уверенность, словно она смотрела на него сверху вниз. — Ты, английская мразь, — сказала она тихо. — Ты думаешь, что здесь твой дом и ты можешь говорить так, как привык? Здесь ты никто. Ты – пленник, который будет драить палубу, если я скажу. Ты понял меня?       Ллью смотрел ей в глаза и внутри него начала подниматься волна гнева, холодная и колючая, как зимний ветер. Он сдерживал её, но она уже начала пульсировать в висках, в сжимающихся кулаках, но его голос, когда он заговорил, был абсолютно спокойным: — Я предпочту драить палубу, чем быть в компании женщины, которая пахнет ромом и портовым кабаком.       Смешки вокруг них затихли. Кто-то кашлянул, кто-то переступил с ноги на ногу, но никто не сказал ни слова. Бо подалась вперёд, всего на дюйм и открыла рот, словно собиралась что-то ответить, но в ту же секунду Ллью увидел, как её рука двинулась вперёд быстрее, чем слово слетело с её губ. Это случилось быстро, резко и он не успел уклониться, потому что не ожидал, что она действительно посмеет ударить его. Ладонь встретилась с его щекой с сухим, резким звуком, от которого у него зазвенело в ушах и голова дёрнулась в сторону так, что на мгновение он увидел только серое небо.       Боль была острой, как если бы рука Бо была не ладонью, а плетью. Ллью замер, чувствуя, как в месте удара вспыхнул огонь, как он разливается по щеке, как кровь приливает к коже. Он не коснулся лица, не поднёс руку, чтобы проверить, не пошла ли кровь. Он только повернул голову обратно, глядя на неё взглядом полным такой ярости, которая вспыхнула в груди, как угли, в которые плеснули масло. — Бо! — раздался голос Финна, который дёрнулся вперёд, пытаясь встать между ними. — Капитан сказал...       Он не договорил, потому что Бо повернула голову и посмотрела на него. Она не сказала ни слова, но этого было достаточно и Финн замер, голос его пропал, как будто его схватили за горло. Он опустил глаза, словно её взгляд прибил его к месту. — Уведи его, пока я не выбила ему зубы.       Финн дёрнулся и схватил Ллью за локоть и Ллью позволил увести себя не сопротивляясь, потому что знал: сейчас он ничего не сможет сделать, а если он попытается, то проиграет. Какое-то движение, слово, шаг, и она может сделать с ним что угодно и никто не вмешается.       Ллью чувствовал, как пальцы Финна сжимают его локоть, как его шаги становятся быстрее, как он тащит его прочь. И он шёл, ясно ощущая на себе взгляд Бо, который сверлил его спину. Он шёл, чувствуя как его щека горит, как внутри него закипает ярость, как он ненавидит всех этих людей, их корабль и проклятого капитана с его пустыми, серебряными глазами.       Когда они проходили мимо мостика, Ллью невольно поднял голову и наткнулся на эту ледяную, колодезную тишину в светлых глазах, которая заставила Ллью почувствовать себя тошно. Он посмотрел на капитана и понял, что тот гнев, который закипел в его жилах, предназначался даже не для этой девки и команде, а для него. Для человека, который смотрел и не вмешался, который позволил этому случиться и даже не дёрнулся. — Идём, — сказал Финн, дёргая его за локоть, чтобы направить в сторону каюты. — Не смотри на него. Хуже будет.       Ллью отвернулся и пошёл вниз и с каждым шагом его ненависть становилась всё глубже, тяжелее и она заполняла его, вытесняя всё остальное. Дверь за ними закрылась, отрезая шум палубы и Ллью остался в полумраке каюты, со своей горящей щекой, с цепью на ноге и единственным желанием: собственной рукой подписать смертный приговор каждому обитателю этого корабля.