Незрячий: Приквел

Двери с грохотом падают. Сжимаюсь в комочек под кроватью, пытаясь стать не заметным. Пытаясь перестать существовать. По квартире прокатывается тяжелый топот. Скрипят половицы, хлопают дверцы шкафов, мои немногочисленные вещи шумно падают на пол. Трое взрослых переворачивали мебель, разбивали посуду, рвали вещи, будто пытались уничтожить сам дом. Они громко переговариваются между собой, перебивая друг друга. Кто-то смеется. Кто-то ругается. Кто-то зовет меня по имени, растягивая его так, словно играет. Я перестаю дышать. Если не двигаться, не издать ни единого звука... может быть, они уйдут. Сердце стучит так громко, что, кажется, его слышно во всей комнате. Закрываю лицо ладонями и сжимаюсь еще сильнее. Меня здесь нет. Шаги приближаются. Останавливаются совсем рядом. Несколько долгих мгновений ничего не происходит. Затем край покрывала медленно приподнимается. Я слышу запах алкоголя, пота и злости. — Нашёлся, — почти ласково произносит незнакомый голос. Грубые большие пальцы смыкаются на моих лодыжках. Я судорожно хватаюсь за ножку кровати. Дерево впивается в ладони. Пол больно обдирает спину, и через мгновение я оказываюсь посреди комнаты. Меня рывком поставили на ноги. Мир тут же качнулся. Удар в живот согнул меня пополам. Чьи-то ладони грубо схватили за плечи, удерживая на ногах лишь затем, чтобы следующий кулак нашел цель. Я потерял направление. Где дверь? Где окно? Где вообще хоть что-нибудь? Я рухнул на пол, закрывая руками голову и живот. Удары посыпались со всех сторон. По спине. По плечам. По ребрам. Один из голосов обрывается на полуслове. В комнату влетел четвертый человек. Чакра выдавала в нем опытного шиноби. Крики сменились руганью. Кто-то с грохотом врезался в стену, другой вскрикнул уже на улице. Потасовка была очень короткой. В доме повисла тишина. Осторожно убираю руки от головы. — Живой, — коротко произнес незнакомый мужчина. Его голос был спокойным. Без сочувствия. Без вопросительной интонации. Он прошелся по дому. Скрипнули доски пола. Хлопнула выбитая дверь, которую он, кажется, просто прислонил к проему. — Не уходите... — собственный голос прозвучал непривычно тихо и хрипло. Он остановился лишь на мгновение. Шаги начали удаляться. Я скрутился калачиком, боясь пошевелиться, не находя сил подняться с пола. Дом погрузился в тишину. Я не чувствовал себя в безопасности. Было страшно, что злые люди вернутся. Спустя несколько часов, слабость взяла верх, и я сам не заметил, как провалился в забытье. — Наруто, — окликнул меня голос Умино-сенсея, приводя в себя, — ты дома? У тебя дверь выбита. Пф, тоже мне джонин Очевидность. Страшно, что он увидит меня таким…. Слабым. Если в академии узнают… стыд накрывает мене горячей волной. Пытаюсь выпрямиться, занять более нейтральный вид, подгибаю ноги под себя в позиции лотоса. — Я.. — слабый удушенный голос заставляет замолкнуть, набираю сил и уже громче кричу: — Я здесь. Осторожные шаги приближались ко мне, обходя обломки двери и перевернутую мебель. Он остановился совсем рядом. Несколько долгих секунд молчал. Я чувствовал на себе его взгляд, утопая в смущении. Умино тяжело выдохнул. Затем медленно присел рядом, стараясь не делать резких движений. Его ладонь осторожно коснулась моего плеча. — Ты как? — Н-нормально… — пытаюсь держать спину ровно. Да, ни черта не нормально. А может ли у меня вообще быть «нормально»? Как у всех остальных, обычных людей, не-джинчурики? И все же я не хотел, чтобы сенсей видел меня таким. Это было слишком... личным. Было проще, когда кидали в подвал. Там было просто – ты сам на сам, никакого стыда, никакой жалости. — Точно? — не доверчиво. Не дождавшись ответа, мужчина не стал настаивать. Помог мне подняться на ноги. Осторожно ощупал мои плечи, руки, ребра, стараясь понять, насколько сильно меня избили. — Хорошо, ничего не сломано, — его голосе действительно чувствовалась забота, — Данзо-сама просил навещать тебя. Он волновался, как прошла эта ночь. В памяти всплыл сухой старик с перебинтованной рукой. Этого человека я не мог забыть, ведь, он дал мне имя. И на церемонии зачисления в академию он просил людей относиться ко мне с уважением. Никто его не послушал, но... он хотя бы попытался. То, что обо мне помнили было... приятным. Умино-сенсей ушел на кухню. — Я принес поесть, — отозвался, поднимая перевернутый стол, — а еще я вижу, что тебе понадобиться мазь от ушибов, — я услышал, как он копошился в подсумке. — Сегодня будет практическое занятие, возьми кунаи… — будничный тон позволил мне расслабиться. Я приблизился к учителю учуяв запах еды. Живот заурчал. — Ты можешь не приходить сегодня, — спустя небольшую паузу добавил он. — И завтра тоже, если не станет лучше. Набиваю рот едой просто руками. Не дождетесь, я не буду отсиживаться дома будто побитая псина. Остаться дома, значило признать поражение. — Принесешь лоток в академию. Мне уже нужно идти, — Ирука оставил меня одного. Перед выходом я долго перебирал вещи, остановившись на самой плотной водолазке с высоким воротом и длинных штанах. На улице была поздняя весна, дети уже бегали в легких футболках, но выбора у меня не было. Если никто не увидит, значит, не придется ничего объяснять. До академии я добирался осторожно. Помня о ночи, я старался избегать людных улиц, и переходил на другую сторону дороги, если встречал перехожих. Больше никто в жизни не должен ко мне подходить ближе, чем на несколько метров. В класс я вошел почти одновременно со звонком. Ирука-сенсей привычно пожелал всем доброго утра, отмечая присутствующих. Его голос ничем не отличался от вчерашнего. Значит, он ничего не рассказал. Никому. Утренний разговор остался, между нами. Поблагодарив судьбу за это маленькое чудо, я тихо прошел к своей парте. Первые уроки тянулись непривычно долго. Я почти не слушал учителей. Все силы уходили на то, чтобы сидеть прямо, не морщиться от боли и не делать лишних движений. Каждый раз, когда нужно было поднять руку или повернуться, тело отзывалось протестом. Мне казалось, что мои мучения слышны всему классу, хотя вокруг по-прежнему шумели одноклассники, спорили, смеялись и отвечали на вопросы так же беспечно, как и всегда. Наверное, у меня почти получилось. Почти. До тех пор, пока Ирука-сенсей не объявил начало урока физической подготовки. Во дворе академии солнце оказалось еще беспощаднее. Водолазка буквально прилипла к телу. Пот струился по спине, раздражая каждую ссадину. Приходилось терпеть. — Сегодня начинаем учиться метать кунаи, — объявил Умино-сенсей. — Пока без силы. Главное — почувствовать вес оружия и научиться правильно отпускать руку. По двору академии один за другим разносились глухие удары металла о деревянные мишени. Кто-то попадал в самый край, кто-то промахивался на несколько ладоней. Учитель спокойно поправлял стойку, положение локтя, хват. Очередь постепенно дошла до меня. Холодный металл приятно лег в ладонь. Несколько секунд я вслушивался в пространство перед собой. Мишень была мертвой. Ни дыхания, ни сердцебиения, ни чакры. Для меня она попросту не существовала. Я понимал, что промахнусь, еще до броска, но все равно разжал пальцы. — Вот умора, ахаххах — громко расхохотался Инузука. — Может мишень поближе поставить? Или колокольчик привязать? По двору прокатились смешки. Внутри словно оборвалась последняя натянутая нить. Всю дорогу до академии я убеждал себя, что пережил эту ночь. Что достаточно спрятать синяки под одеждой — и никто ничего не узнает. Но стоило Инузуке рассмеяться, как все рухнуло. Его смех сдирал с меня эту жалкую маскировку куда безжалостнее, чем избиение прошлой ночью. Мир сузился до одного-единственного голоса. Я слышал только Кибу. Только его дыхание. Только его сердце. Я молча поднял второй кунай. На этот раз целиться было куда проще. Киба смеялся слишком громко. Я отчетливо чувствовал, где он стоит. Кунай сорвался с руки без малейшего колебания. Воздух жалобно свистнул, разрезанный сталью. Смех оборвался так резко, будто кто-то перерезал натянутую струну. — Наруто, это против правил! — тут же подлетает Харуно к Инузуке. — Нельзя бросаться друг в друга оружием! Это опасно! Как ты Киба? Не ранен? — Н-нет, — смущенно отвечает девочке, и тут же рявкает мне: — Сейчас ты за это заплатишь! Становлюсь в боевую стойку, готовый ответить с не меньшим запалом. Кулаки чесались выплеснуть злость. — Ирука, я заберу Наруто, — вклинивается между нами Хирузен-сенсей. — Поговорю с ним сам. — Да, Хирузен-сама, — Умино коротко кивнул. — Я отведу второго к медику. Я сжал кулаки и опустил голову. Где-то глубоко внутри еще кипела злость, но поверх нее, как мокрое одеяло, легло чувство вины. Провинился — извинись. Не спорь. Не оправдывайся. Не смотри взрослым в лицо. Тогда, может быть, накажут не так сильно. Если взрослый зовет тебя после драки, значит виноват именно ты. Иначе никогда не бывало. — Простите... — Иди за мной, Наруто. Я молча пошел следом, чувствуя спиной десятки взглядов и приглушенный шепот одноклассников. Мы вошли в пустой коридор академии. Дверь за нашими спинами негромко закрылась, отрезая шум улицы. Старик остановился и медленно повернулся ко мне. Я невольно сделал шаг назад. Слишком близко. — Думаю, у тебя есть, что мне рассказать. — Мне нечего рассказывать. В тишине отхожу еще на шаг дальше от учителя. От его внимания становилось не по себе. Будто он видел гораздо больше, чем должен был. — Тогда дай мне руку. — Нет. Хирузен тяжело вздохнул. Схватил меня за запястье. Я инстинктивно напрягся, пытаясь выдернуть руку, однако хват старика оказался неожиданно крепким. Он медленно закатал рукав водолазки. Его пальцы замерли. — Сними кофту, — тихо произнес он. — Нет. — Я не спрашиваю твоего согласия. Сними кофту, — громкий и четкий приказ, не терпящий возражений. Я медленно стянул водолазку, обнажая то, что больше всего хотел скрыть. Хирузен замер. Мне самому не нужно было смотреть на свое тело, чтобы знать, в каком оно состоянии. Каждый вдох отзывался тупой болью под ребрами. Правое плечо неприятно тянуло при малейшем движении. Запястья горели там, где в них вчера впились чужие пальцы. Стоило немного пошевелиться — одежда начинала цепляться за содранную кожу, вызывая жжение. — Кто это сделал? — спросил он негромко. От одного воспоминания о прошлой ночи по телу пробежала дрожь. Тяжелые шаги. Запах перегара. Холодный пол. Чужие руки, выдергивающие меня из-под кровати. Удары, сыпавшиеся один за другим так быстро, что между ними не оставалось ни вдоха, ни мысли. Все тело невольно содрогнулось, словно память решила повторить пережитое еще раз. Я лишь пожал плечами. Не знаю. Я их не знал и плохо помнил. Да и какая теперь разница? Они ушли. За спиной захлопывается дверь, мы оба синхронно оборачиваемся, одновременно замечая Учиху. Девочка сделала всего один шаг внутрь коридора и тут же замерла. Я не видел ее лица, но отчетливо чувствовал, как изменилось ее дыхание. Оно стало прерывистым, осторожным, словно она внезапно увидела нечто, к чему совершенно не была готова. Хирузен мгновенно оказался между нами, широкими плечами заслоняя меня от взгляда. Но было уже поздно. Она успела увидеть слишком многое. Сколько еще людей должны узнать о том, что меня избили? Тайна вырывалась из-под контроля. — Никому ни слова о том, что ты сейчас видела. Поняла? — голос старика прозвучал приказом. — Д-да... — едва слышно выдохнула Саске, бросаясь к двери, через которую вошла. За секунду от нее не осталось даже запаха. — Одевайся. Иди в медпункт к Умино-сенсею. — Старик замолчал, но я ощущал, что еще не все. Он продумывал, что делать дальше. — И после уроков не уходи никуда с академии. Я найду того, кто тебя сопроводит домой.

***

Последние недели превратились в бесконечную череду совещаний, переговоров и тревожных донесений. Исчезновение Ястреба. Переворот Учих. Каждый день приносил очередную проблему, и казалось, сама Коноха испытывает меня на прочность. Я уже не помнил, который по счету документ подписывал за это утро. Справа росла стопка разобранных донесений. Слева — новых. Казалось, сколько бы я ни работал, бумаг становилось только больше. Стук в дверь почти затерялся среди шелеста бумаг. Не дожидаясь приглашения, в кабинет вошел Сарутоби. — Здравствуйте, Хирузен-сан, — отзываюсь, поднимаю усталый взгляд на старика. — И тебе здравия, Минато, — приветливо отзывается, подходя ближе. — Ничего себе, ну и круги под глазами. Тебе бы поспать. — Как только закончу с документами – так сразу, — борюсь с желанием зевнуть. — Боюсь, я принес тебе не самые лучшие новости. — Что случилось? — спрашиваю, откладывая кисть. Если он здесь, значит дело касалось джинчурики. — Наруто… избили. Слова Хирузена еще звучали в голове, а тело уже двигалось само. Усталость исчезла, будто ее никогда и не было. — Господи, что случилось? Старик устало прикрыл глаза. — Минато, ты ошибся, когда решил дать джинчурики жить одному. Когда позволил ему ходить в академию. Когда решил, что восьмилетний ребенок должен справляться со всем самостоятельно. Его слова не были обвинением. Скорее горькой констатацией. От этого становилось только тяжелее. Я подошел к окну, мне нужен был свежий воздух. За стеклом шумела Коноха. Люди спешили по своим делам, дети играли во дворах, торговцы зазывали покупателей. Обычная жизнь. Та самая жизнь, которую я так отчаянно пытался сохранить для одного единственного мальчика. — Именно поэтому он и ходит в академию, — ответил я. — Спрятать что-либо проще всего у всех на виду. Пока Наруто среди людей, пока его видят каждый день, за ним легче приглядывать. Но дело даже не в этом. Замолкаю, пытаясь подобрать слова. — Он должен жить. По-настоящему жить. Не существовать под охраной АНБУ. Не сидеть взаперти, как опасное оружие. Он обязан научиться дружить. Ссориться. Ошибаться. Проигрывать. Подниматься. Он должен привязаться к людям. К этой деревне. Иначе однажды он действительно станет лишь сосудом для Девятихвостого. Просто инструментом, которому незачем кого-либо защищать. — Над ним смеются, — тихо произнес Хирузен. — Его сторонятся. Он слепой, Минато. Он слишком отличается от остальных детей. — Дети всегда жестоки к тем, кто отличается. Сегодня они дерутся из-за пустяков. Завтра мирятся. Послезавтра готовы друг за друга умереть. Настоящая дружба редко рождается из вежливых поклонов. Она рождается через соперничество, через обиды, через драки. Им нужно лишь немного времени, чтобы повзрослеть рядом друг с другом. Мы покинули кабинет, не произнеся больше ни слова. Разговор был окончен. Все, что требовалось узнать, теперь могли рассказать только стены квартиры парня. По пути я вновь и вновь прокручивал слова Хирузена. Наруто пришел в академию. Скрыл побои. Значит, нападение произошло дома. Если так... где в это время были мои люди? Дом встретил нас выбитой дверью. Я остановился на пороге, чувствуя, как внутри медленно поднимается глухая злость. Холодное, болезненное напряжение, с которым я обычно выходил на поле боя. Только сейчас врага передо мной не было. Было собственное бессилие. Мы с Сарутоби молча переглянулись. Слова были не нужны. Ответ лежал перед нами. На моего сына напали в собственном доме. — Нужно сменить квартиру, он больше тут жить не может. И допытать телохранителя, где он был, когда это произошло. — И удвоишь охрану, — кивает Хирузен.