История одного персонажа

      Сидя в душном кабинете, мы с господином милицейским уже час пытались выяснить, кто же я такой. Паспорта при мне он не смог найти. Ни советского, ни итальянского – никакого. Да и прятать его было негде. Вентилятор тихо шумел напротив открытого настежь окна, но совершенно не спасал от летнего зноя. На дворе июль в разгаре, в траве на разный лад скрипели кузнечики. Нависшие над городом низкие тучи давили на виски, обещая разразиться грозой к вечерним сумеркам.       Ладони липли к подлокотнику стула. В помещении стойко пахло мужским одеколоном – от него першило в горле. Обстановка старенького, но чистенького и пестрящего портретами политических деятелей участка воодушевления не вызывала. Скука смертная. Клавиатура громоздкого компьютера издавала громкие щелчки, доказывая всю серьёзность намерений моего пленителя.       – Итак. Товарищ Витани. – офицер слегка ослабил галстук, не то в неловкости, не то в раздражении, и позволил себе усталый вздох. – Вы же понимаете, что за несогласованное с властями исполнение зарубежных песен… тем более столь сомнительного, даже, не постесняюсь этого слова, провокационного содержания, вам грозит высылка из страны?       В груди, конечно, сразу вспыхнуло негодование. Какое-какое, простите, содержание? О, сладкий, это ты ещё не слышал мою «Vendetta». Гвоздь программы! Бьюсь об заклад, твоя хрупкая психика, взращенная на добром, светлом и вечном, не выдержала бы такого накала страстей. Разумеется, если бы ты условно знал как минимум английский. Но что-то подсказывало, что этот рыцарь в сияющих доспехах понимал только «Hello, how are you?» и «I’m fine, thanks».       – А ты слышал, о чём были песни? Какая польза гостям столицы размахивать перед служителями закона красной тряпкой? Довольно опасная забава, не находишь? Мы для людей приехали. – почти без акцента.       В отместку за несправедливое обвинение я слопал всё печенье, оставленное на краю стола без должного присмотра. Депортация не слишком пугала. Меня хоть сто раз высылай — я вернусь, как плохая монета. Мы с ребятами ещё не всё здесь посмотрели, не на всех заборах посидели и не под каждым памятником спели.       Мент старался держать лицо, несмотря на все мои аргументы и откровенно вызывающий вид. От вульгарного обращения на «ты» его брови сошлись на переносице. Как ни крути, а минимум одна причина для задержания нашей группы у него точно имелась. Одеты мы были так, словно собирались устроить непотребное зрелище. На мне до сих пор красовались рваные в хлам чёрные джинсы и сетчатая майка. Татуировка на правой руке яркий тёмный макияж любого здесь приводили в ужас. И текст песен был совершенно ни при чём. Для этих людей наша скромная компашка больше походила на банду западных сатанистов.       Вот сейчас товарищ Михаил спросит сурово, а не иноагенты ли мы, прибывшие в страну с целью развращения коренного населения и агитации. Если так продолжится и дальше, я умру здесь с тоски или от нехватки кислорода. Пококетничать, что ли, забавы ради? Хм. Не поймёт.       В тот день чувство дежавю ударило по голове впервые. Мысль вырвала меня из реальности на добрую минуту. Взгляд невольно скользнул к небольшому зеркальцу на стене, отразившему моё собственное загорелое лицо с копной слегка выгоревших каштановых волос и блёстками на скулах. Жемчужная бабкина серьга в ухе, как у пирата, и губы в чёрной Никиной помаде. Эх, Мишка, а вот тебе явно не достаёт стиля! Шокировать офицера ещё больше точно не стоило. Интересно, сколько ему? Вряд ли сильно младше. Мы почти одногодки.       – Хорошо, проясню ситуацию. Если бы мы вас не забрали вместе со всем вашим оборудованием, через пару минут приехали бы товарищи из КГБ и разговаривали с вами уже совсем по-другому. И причина, само собой, не только в текстах песен. Вы выступали без разрешения и в неположенном месте.       Мадонна! Я еле сдержался, чтобы не закатить глаза к потолку!       Ага, конечно. Где, интересно, это ваше «положенное место» — под асфальтом? Или в тюрьме для неудобных артистов? Что ему от меня надо? И ведь не поленился, поднял своих пацанов и скрутил нас ещё до того, как мы успели отыграть первую песню, а эти из КГБ – сами взять нас за задницы. Марко и Ника даже ртов толком раскрыть не успели. Давай, парень, дойди уже до сути своих замысловатых па. У всего этого должна быть какая-то мотивация. Может, тебе от меня презент за спасение полагается? Кассета Depeche Mode или Scorpions? Или, скажем, жевательная резинка, как та, которую я мусолил во рту уже настолько долго, что она стала безвкусной? У них тут так принято – намёками изъясняться и начинать издалека?              Пока товарищ в форме долго и нудно читал мне лекции и пытался угрожать, я достал из кармана мятую пачку Marlboro и закурил. Не спрашивая разрешения, выпуская дым колечками и целясь в портрет Брежнева. На секунду в кабинете повисла тишина. И, пока офицер возмущённо набирал воздуха в лёгкие, чтобы разразиться новой волной осуждения и нравоучений, я протянул ему пачку целиком. Ну, что ещё ты хочешь? Чужие пальцы неуверенно приняли небольшую коробочку, в серых глазах вспыхнули искры сомнения и одновременно узнавания.       Надо было валить из этой дыры как можно скорее, иначе сигаретами не отделаюсь. Выпустив изо рта новое облачко дыма, я оперся локтями на стол, наклонился поближе и негромко попросил, подключая к делу всё своё обаяние:       – Начальник, как на счёт чая? Сегодня просто невыносимо жарко.       Мои щенячьи глазки на него не подействовали. Зато сработал запах импортного табака, внушая перспективу за почти дружеской чашкой чая вытянуть из меня больше. Откуда же ему было знать, что я примчался к нему на родину без чемодана и литров Колы за пазухой, фактически с двумя парами сменных трусов и пустым кошельком? Нормальные люди так не путешествуют. Ну так никто и не говорил, что я нормальный. Может, в этом и был весь кайф. Михаил сомневался, Михаил хмурился и боролся с самим собой почти целую минуту. Наконец, неуверенно выпрямился и удалился.       Стоило остаться в кабинете одному, я подскочил со стула. Душа требовала маленькой шалости. Оставить после себя что-нибудь на память помимо унылой пачки сигарет. Вырвав из календаря лист с сегодняшней датой, оставил на нём след от помады и размашистый автограф хозяйской шариковой ручкой, заботливо прилепил под столом давно безвкусную жвачку. И лишь затем без лишней спешки вынырнул в пустой коридор, бросив недокуренную сигарету дымиться на пустом блюдце из-под печенья.       Лестницы было две. Я выбрал противоположную той, к которой ушёл офицер. Коридор пустовал. Никто не остановил меня. На первом этаже, в глухом закутке с единственной дверью, ведущей в сортир, я нос к носу столкнулся с Марко и Никой. Мои драгоценные компаньоны шёпотом обсуждали план спасения меня и оба испуганно подпрыгнули, когда я протиснулся к ним.       – Соскучились? – для полноты эффекта поигрывая бровями. Обстановка располагала, настроение тем более.       – Ты чего светишься весь, как начищенный таз? – Марко, невысокий и тощий брюнет с кошачьими глазами, раздражённо насупился. – Как будто мы не в полицейском участке в очередной раз застряли по твоей милости, а готовим сюрприз для твоей мамы на День Рождения. Почему так долго? Мы уже начали беспокоиться.       Он не из пугливых, просто в силу склада характера предпочитал избегать неприятностей. Хотя от наших странных развлечений никогда не отказывался. Иногда Марко напоминал мне умудрённого жизнью деда, обломщика, бузящего по поводу и без. Из нашей троицы он был гласом рассудка. Который никто никогда не слушал, даже он сам.       Во взгляде Ники вспыхнуло адское пламя, губы в бордовой помаде расплылись в дьявольской улыбке. Она всегда понимала меня без слов.       - Сматываемся?       - Так точно, синьорина.       Эта хрупкая леди, метр с кепкой и пышной русой шевелюрой, только с виду походила на ангела. О, как обманчива может быть внешность! При всей моей любви к ней, я мог бы сравнить её только с чихуа-хуа – маленькой и милой снаружи, но страшным зверем внутри. Неукротимый океан, тайфун, демон во плоти. Они с флегматичным Марко составляли эпичный дуэт, часто спорили по поводу и без. И сегодня вновь не смогли упустить шанс сцепиться у двери туалета, рискуя быть обнаруженными в любой момент. И плевать им было на всех вокруг. Говорят же, что противоположности притягиваются.       Басист и барабанщица, м-м-м. Мысленно рисуя в воображении сцены их пышной свадьбы и счастливой совместной жизни, я высунул нос из-за угла, чтобы разведать обстановку.       – Чисто. Сменщик пока один. Не впервой. Схема давно отработана, планы Б, С и Д продуманы, на практике проверены.       – Ну, погнали.       Сказать, что сегодня нам снова везло, – значит, не сказать ничего. Ника размяла шею и плечи как заправский боксёр и первой направилась к коморке дежурной части. А дальше всё происходило привычно: пока Ника строила глазки и актёрствовала, Марко нырнул в коморку и нажал на кнопку, открывая решетчатую калитку тамбура и перекидывая Нике ключи.       Всё случилось быстро. У нас даже были несколько сладких секунд форы прежде, чем поднялся шум. КПП тоже не стал помехой – выезжающий автомобиль позволил нам улизнуть через приоткрытые ворота. Знакомый тучный дежурный выскочил на улицу. За ним бежал товарищ Михаил, вопя:       – Стой! Стой, кому сказал! Ай-й, ну что ты будешь делать…       К тому моменту мы уже неслись по хмурым дворам, как фанаты The Rolling Stones за автографом, смеясь и спотыкаясь о собственные кеды. И никто ни разу не задался вопросом, почему у нас всё получалось. Почему мы всегда легко выкручивались из неприятностей, играючи выбирались из любой передряги снова и снова и жили так, словно весь мир был райскими кущами. У нас всё шло замечательно.       Жизнь как сон. Вокруг что-то постоянно происходило, мы что-то делали, куда-то бежали, сломя голову, о чём-то пели, говорили, кричали.       Стоп.              Вот опять. Те же дворы, тот же смех. Как плёнка, которую перематывают.       Ника, ты ведь тоже это чувствуешь? Нет? Ладно... Побежали дальше.       Но изредка я замечал, как всё вдруг становилось ярче. Чётче. Словно кто-то выкручивал резкость картинки на максимум. Тогда ко мне возвращалось это странное ощущение дежавю. Тянущее изнутри, острое, словно осколки льда. Иной раз оно приходило с ощущением чужого потустороннего взгляда, скользящего мурашками по затылку, и заставляло оглядываться. На утренней пробежке. На концерте. В ресторане, на улице. Что происходит? Я словно просыпался на несколько минут. А потом засыпал снова. Просто с каждым разом такие вспышки напрягали всё больше.       Финальным аккордом стала очередная передряга с участием Джонатана в главной роли. Я влез в неё по собственной инициативе. Не рискнул бросить старого друга в одиночку тягаться с нанятым тестем киллером. Беда в том, что за мной потянулись и Ника с Марко. Это был страшный день. Он начался со звонка Джона прямо в номер нашей гостиницы и закончился на безымянной даче какого-то бывшего генерала или вроде того. Запоминать эти никому не нужные детали не было ни времени, ни желания.       И мы вляпались в дерьмо по самые уши. Конкретно так. Знай я заранее, вызвонил бы старых мафиозных знакомых и попросил прикрыть спину. Но всё произошло спонтанно. Ну, как обычно, в общем.       Над головой свистели пули, грохот выстрелов резал слух. Летели щепки, осколки кафеля и бетона. Кашляя от стоявшей в воздухе пыльной взвеси, мы пытались разглядеть друг друга через большое пространство некогда шикарного с архитектурной точки зрения холла, от которого теперь останется решето. И, возможно, пара трупов в комплекте. Mamma mia! Джон, бедовый ты парень! Твои амурные дела нам всем теперь выйдут боком, грозя в перспективе последним, зато без сомнений самым пышным празднеством! В лучших традициях американских боевиков. Так погибают только самые крутые парни. Как Джеймс Бонд или Клинт Иствуд. Громко, красиво, с размахом.       Сидя в пыли за колонной и видя, как текущие градом по щекам спрятавшейся за каменным бассейном Ники слёзы смазывают её вульгарный макияж, как Марко с полубезумным видом пытается активно думать, я вдруг отчётливо понял, что должен сделать. Что всегда делал.       Моей задачей в этой сцене было отвлечь внимание нападавшего на себя и тем самым позволить Джону избавиться от убийцы. Уже чувствуете хруст стекла на зубах? Отлично. Да и к чёрту! Где наша не пропадала!       Всё это происходило со мной уже не впервые. Но почему-то лицо плачущей Ники врезалось в память так остро, что аж дышать стало больно. Pazienza... (Терпение)       Ника, Ника плачет.       Снова. В который раз? Сколько Ник? Или она одна?       Если я видел всё это раньше, то как мог забыть?       Вот опять. Ника плачет.       Редкий случай. Довести её дорогого стоит. Картинка перед глазами двоится, мозг буксует. Cazzo (Дерьмо), что происходит? Внутри всё немеет, словно по телу пустили разряд тока. Я всегда был здесь. И всегда стремился к этой точке. Зачем?       Ника плачет.       Почему? Видимо, она тоже знала, что я должен сделать. Потому что я это уже делал бесчисленное множество раз. И повторю ещё столько же.       Pazienza…       Нет, погодите-ка. Так не пойдёт.       Сердце пропустило удар, а я упустил момент, когда принял окончательное решение. Рывок, прыжок. Выстрел долбанул по барабанным перепонкам, эхо перекрыл женский вопль. Я лежал на припорошенном штукатуркой кафеле и растерянно пялился в потолок. Пуля просвистела мимо... Вот же повезло!       Где-то так же я уже падал... Странно, почему сейчас помню?       А потом я увидел слёзы Ники – и мир на секунду остановился.       – Рик! Ри-ик!       Чёрт, это уже не забавно. Ника то ли ревела, то ли рычала, упав рядом на колени и щупая моё плечо. Целое, если не считать тонкой алой полосы и разреза на рукаве.       – Всего лишь царапина. Я поскользнулся.       Секундная тишина.       Она замерла, хлопая ресницами, почти такая же растерянная, как и я. Оглядела живого и почти невредимого меня с ног до головы и тут же больно стукнула кулачком в грудь. Испуг в больших карих глазах сменился вспышкой праведного гнева.       – Придурок, чтоб тебя!       Я улыбнулся ей, запоминая получше сморщенный нос, дорожки туши на мокрых щеках и дрожащую на подбородке мутную слезу, чтобы потом при удобном случае подразнить бестию. А Джон уже нёсся медведем напролом. Что плохого вообще с ним могло случиться? Ловкий, как кот, сильный, как бык, быстрый, как орёл. Но ладони мои чесались закончить начатое. И заодно испытать эту странную игру на прочность. Я дотянулся рукой до камня. Того самого, из-за которого покинул укрытие за колонной. Взвесил его в ладони и, сев, слегка прицелился.       Вот наш киллер снова поднял свой револьвер, направив дуло на Джонатана. Даже глаз прищурил и дыхание затаил. Где там моё хвалёное везение? Не подведи!       Камень угодил прямиком в цель. Выбил пистолет из чужих рук. Фирменный джоновский кулак тут же оставил сочный отпечаток на бандитской роже – и конфликт был исчерпан. Довольный успешным экспериментом и метким броском, я из любопытства подошёл к наёмнику, рассматривая кожаные перчатки, неплохой костюм и расплывающийся фингал под глазом. Недолго думая, добавил ему кулаком по носу. Не за себя, конечно, – за моральный ущерб ближних. Подбежавшая следом Ника негуманно вмазала своей хрупкой ножкой бедолаге туда, куда мужчины из солидарности не бьют. Дважды. Её гнев явно превосходил мой.       – Козёл.       Буркнула она с чувством и шмыгнула носом, размазывая слёзы и тушь по лицу. Потом мы вышли на веранду и, сев в рядок на каменных ступенях, долго и со вкусом курили. Солнце садилось за горизонт, раскрашивая небо в цвет спелых персиков. И было как-то уж очень хорошо. Даже слишком для людей, только что чудом выживших в перестрелке.       А ночью мне приснилась Она. На полной людей Piazza della Repubblica (Площади Республики), у самых Наяд. Золотые блики утреннего солнца играли в рыжих длинных волосах. Брызги фонтана за фарфоровыми плечами напоминали искры от костра или извержения вулкана. Толпа непрерывно двигалась, норовила сбить с ног. Двое мальчишек, спешащих за профитролями, едва не уронили меня на брусчатку.       Видение не дрогнуло. Она не исчезла.       Странная, нереальная, словно ледяной призрак среди шумных, загорелых итальянцев, слишком подвижных и живых. Печальные глаза цвета лесного мха, острые черты с признаками усталости и тревоги, белое платье. В руках – стопка исписанных и слегка помятых бумаг, в заголовке текста – кажется, моё имя. Отсюда не разобрать.       Что-то смутно знакомое. Подобная чешской Белой Даме, она притягивала взгляд. Сулила таинственный клад любому, рискнувшему приблизиться к ней. Меня тянуло туда. Намагниченный к этому мистическому образу непостижимыми силами, я стремился к ней. Толпа казалась преградой непреодолимой. Она становилась плотнее, гуще, сдерживала движение.       Мне было страшно без причины. Слишком волнительно. Сердце колотилось в горле, воздуха не хватало. И я побежал. Расталкивая людей локтями и всем телом. Только бы она не исчезла теперь, когда оставалось всего несколько рывков до цели. Подожди! Пожалуйста, постой!       Кричал ли я вслух? Или это была лишь мысль – громкая, почти оглушительная? Девушка повернула голову, посмотрев в упор и в то же время как будто сквозь меня. Ей потребовалось несколько мучительно долгих секунд, чтобы сфокусировать внимание. И в тот момент, когда вспышка осознания разгорелась в её тёмных глазах, пространство поплыло.       Всё исчезло в один миг. Я оказался в сумбурном сюжете сна, не имевшем с произошедшей встречей ничего общего. Какие-то незнакомые загородные участки с маленькими двухэтажными домиками, цветочные клумбы, двое стариков. В груди поднялась густая смесь привязанности, нежности и тоски, сбивающая с толку, не принадлежащая мне. Кто эти люди? Пожилая женщина улыбается, рассказывая о своих планах на лето, диалог тонет в невнятном бормотании, мысли путаются, образы мешаются.       – …Рик?       Голос Ники вырвал меня из липкой паутины бредовых полотен и эмоций. Открыв глаза, я увидел склонившуюся надо мной слегка помятую барабанщицу. Без макияжа, в простой растянутой майке и розовых шортах в цветочек.       – Эй, всё в порядке? Кошмар приснился? Ты что-то бормотал и плакал во сне.       Если б не её слова, я бы и не заметил. Влажная подушка и мокрые щёки, сердце всё ещё гулко колотится под рёбрами испуганной птицей. Один-один, теперь у нас обоих есть повод дразнить друг друга.       – Всё хорошо. Просто сон. – прохрипел я, вскакивая с кровати мимо подруги. Прошлёпав босыми ногами по полу в поисках тетради и так её и не обнаружив, я схватил первое, что попалось под руку – рулон туалетной бумаги, карандаш – и сел у окна. Строки и образы не умещались в голове, гудели роем пчёл.       – Рик? У тебя точно всё нормально?       – Да-да, дай мне немного времени. Я должен кое-что записать, а потом всё тебе расскажу.       Через три часа Марко и Ника почти не дыша читали текст новой песни.       – Это колыбельная?       – Она гениальна… – выдохнула девушка полушёпотом. – С этой песней нас может услышать весь мир. Ты же понимаешь? Mamma mia, Рик, это же совсем другой уровень!       – Угу. Больше похоже на любовную балладу. – басист воодушевлённо улыбнулся, задорно помахал в руке исписанными листами туалетной бумаги. – Надо переписать на что-то посолиднее, пока твоим шедевром никто не подтёрся по ошибке.