История одного персонажа

      Температура не спадала всю неделю. Давясь сухим кашлем до хрипоты, я то проваливалась в беспокойный поверхностный сон, то выпадала в глухую темноту. Вся мокрая от пота, с градусником подмышкой, я заливала в себя литры чая с лимоном, лекарств и жаропонижающих, чтобы суметь дотянуться до ноутбука и успеть сохранить хоть какие-то обрывки исчезающего прямо на глазах текста.       Почему это происходило? Было ли это возмездием за нарушенный баланс? Или, быть может, у Вселенной имелся лимит на чудеса. Так или иначе мы, похоже, переступили некую незримую черту.       Всё летело к чертям. Марко стал не первым, кто растворился в небытие, и не последним. Глотая горькую обиду, я писала его заново. Ведь без него Echi Eterni (Вечное Эхо) уже не Echi Eterni. У меня на глазах исчезали и другие. Руки дрожали от мысли, что может исчезнуть и Рик тоже. Вместе с Никой и всей его замечательной семьёй. Все мои милицейские участки, Москва 80-х, виноградные поля, Дэйв в тёмных очках и безумная Катарина. Даже если они не осознавали, что живут, пускай бы жили себе и дальше. Коли не для себя, так для других.       В голове был густой туман, слова и мысли путались. В конце концов неделя пролетела от провалов в темноту до попыток что-то написать и обратно. Пролистывая текст вниз, я периодически проверяла, в порядке ли Рик. В один из дней, втопив ползунок в нижний угол редактора, взгляд зацепился за последние строчки. Уши заложило до звона.       Я сидела, бессмысленно глядя на мерцающий курсор. Пальцы сами собой сжались в кулаки – так сильно, что ногти впились в ладони. В горле стоял ком, мешавший сделать вдох, а перед глазами плясали чёрные точки. Казалось, ещё мгновение – и я рассыплюсь в прах от этой беспомощности.       Я через силу выпила ещё литр чая с жаропонижающими и средствами от мигрени. И легла спать.       Впервые за неделю сон приносил успокоение. Он ворвался в сознание освежающей волной. Сквозь рваные клочья мутных видений мне чудился знакомый голос. Он пел “Stella Polare” (Полярная звезда), не то убаюкивая, не то наоборот, призывая очнуться:

«Cammino ancora per città straniere,

Я всё ещё бреду по чужим городам,

Dove i sogni muoiono come foglie.

Где мечты умирают, словно опавшие листья.

Ma nella notte che più nere

Но даже в самой тёмной из всех ночей

La tua luce è ciò che mi accoglie.

Твой свет принимает меня.

Stella polare, sento la tua voce,

Полярная звезда, я слышу твой зов,

Tra mondi di ghiaccio e abissi profondi.

Среди миров изо льда и глубоких бездн.

Il tempo fugge come un lampo,

Время мчится, как вспышка молнии в ночи,

Ma io resto qui finché tu rispondi.

Но я остаюсь здесь, пока звучит твой ответ.

Sognai che siamo due foglie sparse,

Мне снилось, что мы – два листа

Nel libro che il vento sfoglia a caso.

В книге, что наугад листает ветер.

Ma se il destino ci vorrà divisi,

Но если судьба разлучит нас,

Scriverò noi col fuoco e sorrisi.

Я напишу нас заново огнём и улыбками.

E se svanissi come onda sulla sabbia,

А если вдруг я растаю, как следы на песке,

Cercami dove nasce il giorno.

Ищи меня там, где рождается день.

Nelle corde Rompendosi il cuore!

В струнах, разрывающих сердце от боли!

Nel fiume che urla il tuo ritorno!

В реке, что кричит о твоём возвращении!

Stella polare, il mio faro sei tu,

Полярная звезда, ты мой маяк

Nell’oscurità che mi circonda.

В темноте, что меня окружает.

Se mi perdo tra queste vie,

И если я собьюсь с пути,

Sii tu l’ultima luce che ho!

Будь светом, что приведёт меня домой!»

      – Ты надеешься, что я захлебнусь собственными слезами? Хочешь извести меня за то, что снова бросила тебя одного, да?       Картинка прояснялась постепенно. Рик валялся в траве у меня под ногами и щурился от яркого солнечного света. Мы были где-то вдали от города. Сочность красок поражала и захватывала дух. Я невольно вспомнила дачу, где часто проводила летние каникулы в школьные годы. Место умиротворяющее, наполненное свободой и счастьем. Настолько остро контрастирующее с суровой действительностью, что казалось нереальным, утопическим.       – Да. Не мучиться же мне одному.       Он посмотрел с напускной серьёзностью и предупредил:       – Если ситуация когда-нибудь повторится, клянусь, я отращу усы.       – О, чёрт, нет. Только не усы. Хотя, вне сомнений, это был бы твой самый эпичный перформанс. Хочешь выглядеть как Фредди Меркьюри?       Я села рядом, тихо смеясь. Абсурдность ситуации била рекорды.       – Мы серьёзно обсуждаем твои гипотетические усы, когда текст рассыпается на глазах?       Он пожал плечами.       – А что ещё делать? Рвать на себе волосы? Нам и так этого добра хватает. Давай спасать мир с улыбкой.       Сквозь сон просачивались отголоски головной боли, раздражающее давление в черепной коробке. Рик протянул руку и опустил свою прохладную ладонь мне на лоб, гася упрямую мигрень нежным прикосновением.       – Спасибо.       – Что случилось? Ты была в таком раздрае.       Я рассказала ему о болезни.       Мужчина нахмурился, принимая вертикальное положение в пространстве.       – Похоже, настал момент для важных разговоров, да? – улыбнулся он и сорвал травинку. – Если тебе интересно, я считаю, роман нужно восстановить и дописать до последней точки. Думаю, только так у нас получится сохранить текст.       – Есть вероятность, что после этого ты потеряешь шанс на свободу. – выбора не оставалось, и я выложила как есть. – В моём мире действуют совершенно дурацкие законы для сохранения баланса. Без понятия, кто их придумал и зачем, но просто так нам с тобой не отвертеться. Здесь редко бывают хэппи энды. До тебя мне не приходилось сталкиваться с таким феноменом, как оживший персонаж. Не знаю, в этом ли причина самоуничтожения текста. А, может, в чём-то ещё…       – Причины не так уж важны сейчас. Размышляя над ними, мы рискуем потерять то, что осталось от твоей книги. – Он поднялся и, хлопнув в ладоши, потёр руки друг о дружку. – Давай сделаем то, что должно, и пусть будет то, что будет.       Ноутбук обнаружился под боком. Решив не удивляться больше ничему, я поставила его себе на колени и раскрыла.       Мы писали вместе. Долго, не прерываясь. Восстанавливали по клочкам целостность текста, складывали мозаику из обрывков сюжета. Заново вспоминали все перестрелки, нелепости, побеги, победы и поражения. Восполняли пробелы. Смеялись над шутками и вздыхали над грустными моментами. Слово за словом, мы выстраивали заново эту странную, пошедшую не по плану историю.       Работая над теми частями, где появлялась моя фигура, в голову вдруг постучалась интересная мысль, которая затерялась когда-то давным-давно в горах прочего мусора под названием «память». Я неожиданно вспомнила, что Рик на самом деле родился задолго до злосчастной «Двадцать дней и одна ночь до рассвета». Намного, намного раньше. Меня словно молнией пронзило.       Тогда я ещё училась в начальных классах. Со сверстниками у меня ладилось не очень. В силу характера я невольно притягивала в своё окружение людей холодных, немилосердных, нечестных, склонных к манипуляциям. Именно поэтому отдушиной стали для меня вовсе не друзья, а музыка. Она всегда нравилась мне.       В нашей семье мою любовь разделяла бабушка, которая с юных лет коллекционировала виниловые пластинки и пела не хуже любой эстрадной артистки. Уже тогда я с раскрытым ртом смотрела оперу по ТВ, неудержимо танцевала под песни из любимых мультиков, подпевая так, что меня было слышно на улице и на лестничной клетке. И, когда к нам в класс впервые пришла учительница по хору, я наскребла в себе смелости подойти и записаться в кружок. Боже, храни эту женщину, лучшую учительницу пения на свете.       Она давала мне домой послушать свои кассеты с Робертино Лоретти. Распечатала где-то большущую цветную схему для распевки и отдала даром. Мы ездили с творческим коллективом в лагерь, где пели и танцевали в дни, когда буйствовало море. Я стояла на сцене не один раз, уверенная в себе и собственных силах. И каждый, как в первый, у меня захватывало дух от восторга. Мы штурмовали базу сольфеджио и исписывали нотные тетради пачками. Там у меня всегда всё получалось.       Уже тогда в моём сердце пустила ростки и любовь к Италии. Бессознательная, тихая.       Я пела. Брала такие ноты, что преподаватель терялась: ставить меня к мальчишкам или к девчонкам – почти универсальный голос. Мне всё так нравилось. Золотые годы! Но я ещё не понимала этого. А потом… Шестой класс. Предметы стали сложнее, их количество увеличилось втрое. И моя успеваемость поехала вниз. Родители поставили условие: танцы или хор, выбирай. И я сделала неправильный выбор.       До сих пор помню, как после ноябрьского концерта, снимая цветастый галстучек, пахнущий Её духами, сказала учительнице, что больше не буду ходить на хор. Улыбка погасла на тонких губах и в глазах напротив заблестели сдерживаемые слёзы, точь-в-точь зеркальные моим собственным. Больше не пою. Кассеты отец выкинул в мусорное ведро, а та учительница уволилась из нашей школы и быстро ушла на пенсию. Мы виделись потом лишь однажды, но это было больно.       Так кто же я с того дня? И где я? Какова моя цель? Заветная мечта? Смысл? Я без понятия, куда иду и зачем.       Эта история была зарыта очень глубоко, погребённая под невыразимым чувством вины и печали. Возможно, я понимала, что похоронила мечту собственными руками.       Но вот она. Стоит прямо передо мной, коротко касаясь костяшкой согнутого указательного пальца кончика носа. Обрела плоть, кровь и мысль. И даже не подозревает об этом. Я усмехнулась – а ведь у Той Женщины тоже был римский профиль. Как иронично!       «Кто я?»       – Теперь я знаю, Рик.       – М?       – Кто ты. Ты – мечта. Вернее, часть меня, которая умела мечтать. Пела, ничего не боялась и знала, где её место. Та, что верила в мир, в котором песня – это разговор душ друг с другом, и в ней каждому найдётся партия. Я похоронила её в шестом классе, но ты выкопал обратно.       Он вопросительно поднял голову, но, увидев слёзы на моих ресницах, тут же сел рядом. Помолчал немного и ответил, наблюдая, как я с улыбкой сквозь мутную пелену перед глазами набираю за нами текст:       – Похоже, мы только что опытным путём доказали один из главных законов физики, – и добродушно подмигнул. – Гласящий, что энергия не берётся из ниоткуда и не исчезает в никуда.       – К чему ты ведёшь?       – Ну давай прикинем. Душа – это ведь и есть энергия. А если мы оба состоим из неё, значит, я такой же живой человек, как и ты. Хорошая мысль?       Я тихо рассмеялась, смаргивая слёзы с ресниц. Не пытался ли тем самым ты утешить нас обоих? Но так хотелось просто верить.       – Замечательная.       Мы замолчали. Он следил взглядом за тем, как я дописываю последние пару предложений, но не нахожу в себе сил поставить точку. Пальцы замирают над клавиатурой. Нет, этот выбор должна делать не я. Как бы тяжело сейчас ни было, Рик заслужил право закончить эту историю так, как захочет сам. Но правильно ли будет передать ему ноутбук, оставив с таким решением один на один? Переложить всю ответственность на другого человека? Или во мне говорит страх упустить контроль над ситуацией и в перспективе потерять Рика?       Мне вдруг подумалось, что для него так же болезненно может быть навсегда распрощаться с Марко и Никой. Грудь сжало тисками. За него было обиднее, чем за себя. Кем бы ни являлся этот мужчина в конечном счёте, он имел право выбора. Вздохнув поглубже, я передала ему ноутбук.       – Это должна быть твоя точка. Напиши свой конец, Рик. Твоя свобода на сей раз в твоих собственных руках. Я желаю тебе самого лучшего, но только ты сам можешь знать, что для тебя хорошо.       Он принял его, нахмурившись, и посмотрел на меня как-то по-новому. Пронзительно, внимательно. Моргнул, скользнул взглядом по экрану. Затем поднялся, всё ещё держа технику в руках. Со стороны это походило на метания. Наконец, мужчина сел на колени чуть в стороне, опустив ноут перед собой на траву. Я чувствовала, ему страшно точно так же, как и мне.       Стука клавиш слышно не было. Я видела, как его руки опустились к клавиатуре, и с большим трудом погасила в себе жгучее, невыносимое желание подойти и взглянуть на экран. Но, закончив, Рик закрыл крышку. Вздохнул и, подойдя, сел уже напротив меня, совсем близко.       Ничего не сказав, он наклонился и коснулся своими губами моих. Чужие тёплые ладони легли на щёки, поглаживая бархат кожи подушечками пальцев. Я крепко обняла его за шею в ответ, впитывая кожей сладкие моменты вожделенной близости, запоминая вкус его мягких губ.       А спустя секунду всё исчезло.

***

      На следующий день температура отступила, оставив после себя странную пустоту – будто кто-то выключил внутри свет. Голова больше не раскалывалась, но тишина, наступившая вместо гула лихорадки, давила сильнее любой боли. Текст перестал исчезать. Но и Рика я не чувствовала. Взглянуть на последнюю страницу так и не хватило духу. Может, он написал там «Конец». А может – «Продолжение следует». Мне было страшно узнать.       Он больше не приходил. Ни во снах, ни в реальности. Я не ощущала его присутствия. И это приносило мне океан тоски.       Засыпая, я стучалась в закрытые двери снова и снова каждую ночь, но ответа не было. Я перепробовала всё. Но минул месяц. За ним ещё два. И надежда угасла. Хотя, может, её крупицы ещё теплились где-то очень глубоко, но умом не верилось в счастливый конец. Пора было смириться с мыслью, что Рик ушёл, оставшись в книге. Что ж, так даже лучше. Там у него есть все шансы на счастье. Там заводная, неутомимая Ника, с которой можно говорить обо всём на свете. И Марко, флегматичный и такой очаровательный басист, чья верность не знала себе равных.       Я скучала по ним. Очень сильно. И по семье Рика. По трогательной и заботливой Доротее, по Алберто, по их открытости. По тёплым объятиям и разговорам до поздней ночи. По виноградникам и кипарисам, по воздуху, напоённому нагретой солнцем чуть влажной землёй. По Риму с Наядами в Центре. Даже по терпкому запаху сигарет. И каково было заставлять себя не думать обо всём этом, чтобы не рвать душу почём зря.       Успокаивало одно – они существовали. Продолжали жить своей жизнью где-то там, между твёрдым переплётом свежеотпечатанной книги. И о них имели шанс узнать другие люди, чтобы впитать сердцем жаркое солнце шумного Рима, спеть на улицах Нью Йорка вместе с Дэйвом, испытать силу своего духа в перестрелках с наёмниками в советской Москве.       Эта история перестала принадлежать только мне одной.       Время шло. Выздоровев окончательно, я вернулась на работу. Снова перебирала бумаги, проводила опросы, совершала телефонные звонки. Теперь каждое утро, проходя от метро к месту работы по аллее парка, я закуривала сигарету и останавливалась возле скамейки, чтобы полюбоваться солнцем. Вдохнуть едкий дым с задумчивым видом, как это делал он. Сделать паузу, отдать дань всему, что было.       Где ты сейчас? О чём думаешь?       Глядя на золотистые блики в сочной листве, я прислушивалась к ощущениям в груди. Он чудился мне периодически. В метро, в автобусе, в толпе у торгового центра, в магазине. Сперва я даже оборачивалась, догоняла, выбегала из автобуса или вагона метро. И, обознавшись, злилась на себя. Чёртова сумасшедшая идиотка. Через два месяца стало всё равно. И, стоя возле дома вечером, выдыхая струйку дыма от очередной сигареты, из принципа не гналась за стройной фигурой в чёрном, замеченной краем глаза на той стороне улицы. К дьяволу. Зачем себе душу травить, если это всё равно не он. Затушила недокуренную сигарету и выбросила в урну.       Отпуск я решила провести вдали от города. Подальше от толп народа. Тихие улицы садовых участков с маленькими домиками и невысокими заборами стали моей отдушиной. Здесь, слушая пение птиц, наблюдая рост земляники и оранжевые закаты между ветвями коренастых яблонь и высоких сосен, я нашла успокоение. О, боги, вот бы остаться здесь навечно… Запах свежеиспечённых блинов плыл по саду из окошка кухонной пристройки. Прямо как в детстве.       Провожая взглядом блики вечернего солнца, я взяла велосипед и вышла со двора, чтобы немного покататься перед ужином. Велосипед замер, столкнувшись с неожиданной преградой.       – Воу! Полегче!       Переднее колесо упиралось в колено мужчине, стоящему прямо перед калиткой. Летний лёгкий ветерок шепнул запах нагретых сосен и свежескошенной травы, смешанных с чем-то неуловимо родным, муско-амбровым, с нотами сладости.       – А нефиг ошиваться на самом проходе. Дорогу не загораживай.       Буркнула я, собираясь объехать мерзавца. Он поймал руль велосипеда, и его пальцы – тёплые, с привычными мозолями от гитарных струн – задели мои. Я резко подняла голову. Передо мной стоял он – в любимой потрёпанной кожаной куртке, с едва заметными морщинками в уголках каре-зелёных улыбающихся глаз. Точно такой же, каким я видела его в последний раз. На шее – моя ракушка с бусиной розового кварца.       – Buonasera, signorina (Добрый вечер, синьорина). – с такой знакомой хрипотцой в голосе.       Дыхание перехватило.       – Я же говорил, что найду тебя. Забыла? – Рик широко улыбался, посмеиваясь над моим удивленным видом. Живой и абсолютно реальный, – От меня так легко не избавиться. Твоя книга закончилась, но история, кажется, только начинается.

FINE