After Life

Запах сигаретного дыма въелся в кожу так же глубоко, как холод. Лекса сидела на верхней трибуне пустого дворца спорта, спустив ноги вниз, туда, где под софитами сияла идеально ровная гладь катка. Отсюда, с высоты, лед казался белым листом бумаги, ожидающим первого прикосновения пера. Или, если вспомнить другую жизнь — ожидающим первого надреза конька. Она затянулась, чувствуя, как горький дым обжигает горло, и прикрыла глаза. В темноте век перед ней тут же вспыхнули блики прожекторов, зазвучала музыка — навязчивая, знакомая, та самая, под которую она выиграла свой второй чемпионат мира. Тогда она катала произвольную программу «Скорбь императрицы». Черно-красное платье, много страз, отражающие свет, идеальная осанка. Лезвие резало лед, высекая искры, а трибуны ревели. Она открыла глаза. Тишина. Только гул вентиляции и редкое потрескивание системы охлаждения. Спина ныла. Хронически, тупо, привычно. Это чувство жило в ней теперь всегда, как нежеланный, но неизбежный сосед. Боль просыпалась вместе с ней, засыпала позже, пронизывала каждый прыжок, каждое вращение, которое она больше не делала. Врачи говорили: «посттравматическая дегенерация». Лекса переводила это с медицинского на человеческий просто: «Финиш».  Она затушила окурок о перила и спрятала бычок в пустую пачку. Маленькая привычка из реабилитационной клиники, куда её засунула мать после того, как нашла всю в слезах и с пузырьком «Трамадола» в ванной.  «Твои травмы — не приговор твоей карьере, Лекса. Они как доказательство того, что ты оказалась крепче всего, что пыталось тебя уничтожить. Твоя история не закончилась в тот день, когда ты покинула лёд. Она просто сменила почерк — стала сложнее, глубже.» Сейчас она прятала окурки. Тогда прятала боль. Боль ушла, вернее, трансформировалась. Осталась только пустота и лед, на который она больше не могла выйти. Она смотрела на идеальную белую гладь внизу. Лед звал, он обещал забвение. Но также врал и она знала это. Внизу хлопнула дверь, ведущая из административного коридора на лед. Звук резиновых подошв по пластиковому покрытию. Она не обернулась. Лекса знала эту походку — быстрая, решительная, цокающая. Эбби Гриффин. — Лекса? — Голос эхом заметался под куполом. — Ты опять здесь куришь? — Расслабься, Эбби, — Лекса даже не повернула головы, глядя на пустую арену. — Чистые легкие и режим нужны тем, у кого впереди Олимпиада. А мне уже давно нечего беречь. Вообще нечего. Эбби поднялась по ступенькам, тяжело дыша. От неё пахло спиртом и мятой. Рабочий день спортивного врача никогда не заканчивался. Она села рядом, на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы Лекса почувствовала тепло её тела. Живое тепло. — Как спина? — Эбби спросила это обыденно, но в её тоне проскользнула та самая профессиональная цепкость, которую невозможно скрыть. — Нормально, — коротко бросила Лекса. — Почти не чувствую. — Врешь, — спокойно констатировала Гриффин. — Я знаю тебя с девятнадцати лет, Лекса. Ты всегда сжимаешь челюсти чуть сильнее, когда тебе больно. И сейчас у тебя даже плечи стоят колом. Кого ты пытаешься обмануть? Лекса промолчала, глядя вперед. Она не желала говорить о своих болях. — К врачам заглядываешь? — продолжила Эбби, проигнорировав её молчание. — Когда последний раз была у нейрохирурга? — Реже, чем раньше, — неохотно отозвалась Лекса. — Какой смысл тратить время в очередях, если прогнозы не меняются? Трава не вырастет там, где всё выжжено, Эбби. Они говорят одно и то же: покой, ЛФК, таблетки. Это замкнутый круг. — И поэтому ты решила просто забить на себя? — Женщина качнула головой, в её голосе послышалось раздражение пополам с жалостью. — Тебе двадцать восемь, а ты рассуждаешь как старик перед кончиной. Спина требует внимания, а не сигарет и твоего упрямства. Если перестанешь бороться, однажды просто не сможешь встать с кровати. Лекса наконец повернулась к ней. Бледное лицо в полумраке зала казалось высеченным из камня, только глаза лихорадочно блестели. — Ты пришла сюда не для того, чтобы читать мне лекции о вреде курения и пользе физкультуры, Гриффин. Мы обе знаем, что ты слишком занята для пустых разговоров. Зачем ты здесь? Эбби глубоко вздохнула и сложила руки на коленях, глядя вниз. Весь её боевой задор вдруг куда-то исчез, уступив место тяжелой сосредоточенности. — Ты права, нам нужно поговорить, о моей дочери — начала Эбби без предисловий.  — Я не даю частных уроков, если ты об этом. — Лекса достала следующую сигарету, покрутила в пальцах.   — Ты могла бы стать лучшим тренером в стране, — отрезала Эбби. — Избавь меня от этого. Быть лучшей — значит жить в вечной гонке и грызть глотки, —Лекса повернулась, свет упал на её лицо. Оно было красивым той острой, хищной красотой, которая приходит с годами боли и контроля. Глаза — зеленого цвета, смотрели холодно и прямо.  Эбби вздохнула. Она знала, что разговор будет тяжелым. Лекса замерла, снова взглянув на лёд. Сигарета так и осталась не зажженной. Кларк Гриффин. Конечно она слышала это имя. Кто не слышал?  Девятнадцать лет, два золота юниорского первенства мира, переход во взрослые, и... скандал за скандалом. Эбби, будучи врачом, часто рассказывала о травмах подопечных, но о Кларк рассказывала редко и сквозь зубы. И Лекса понимала почему. Кларк была проблемной. — Кларк снова выгнали, — глухо сказала Эбби. — Это третий тренер за два года. Майк Уоллес отказался от неё вчера. Сказал, что она недисциплинированна, грубит и не слушает указаний. Что её техника калечит её же саму. — У неё техника? — Лекса хмыкнула. — Я видела её произвольную на «Скейт Америка». Она прыгает неплохо, но неправильно. Она убьет колено к двадцати пяти. Если не спину раньше. — Вот! — Эбби подалась вперед. — Именно поэтому ты ей нужна. Лекса, она талантлива. Но она... как необъезженная лошадь. Она сжигает себя. А ты... ты единственная, кто может её обуздать. Потому что ты сама была такой. Взгляд Лексы стал жестче, колючим. — Я была такой, и это меня убило. Ты хочешь, чтобы я довела её до того же? До инвалидности и клиники? — Я хочу, чтобы ты не дала ей туда попасть, — голос Эбби дрогнул. Эбби не жесткая спортивная мать, это женщина, которая боялась за своего ребенка. — Она не слушает меня. Она не слушает врачей. Она не слушает тренеров. Может, она послушает того, кем восхищалась. Лекса промолчала. Внизу, на льду, погасили часть освещения, готовясь к ночной заливке. Из шлангов повалил пар, и белая дымка поползла по арене, стирая границы. — Она сейчас здесь, — тихо добавила Эбби. — Ждет в раздевалке. Я попросила её приехать. Лекса резко поднялась, хрустнув шеей. Боль в спине отозвалась тупым ударом. — Ты с ума сошла? Я не готова. — Ты никогда не будешь готова. — Эбби тоже встала. — Но если ты откажешь, она уедет в другой город, к другому «специалисту», который будет пичкать её обезболивающими ради результата. И я знаю, чем это кончается. Это был удар ниже пояса. Эбби знала, куда бить. Лекса сжала в кулаке сигарету. Шрам на пояснице, оставшийся после операции, запульсировал в такт сердцу. — Где она? — спросила она, наконец. — В малой раздевалке. Лекса кивнула и, не говоря ни слова, начала спускаться по лестнице, хромая чуть сильнее обычного — от долгого сидения на холоде ноги затекли. Она не знала, что увидит. Девушку-скандал? Девушку-пламя? --- В раздевалке пахло старым деревом, мазью «Золотая звезда» и чужим потом. Кларк сидела на узкой деревянной скамейке, упершись локтями в колени, и крутила в руках ключ от шкафчика. Нервы. Черт бы побрал эту идею матери. Лекса Милдред. Легенда, идол, женщина, которая заставила мир фигурного катания плакать под «Скорбь императрицы», а потом исчезла в никуда. Кларк помнила тот прокат наизусть. Каждое движение тонких рук, каждый изгиб спины, каждую микроскопическую эмоцию на лице, когда Лекса замирала в финальной позе, а лед под ней, казалось, таял от боли. Кларк тогда было четырнадцать, и она рыдала в гостиной перед телевизором, решив, что обязательно станет такой же. Кларк подняла голову и посмотрела на себя в мутное, в трещинах, зеркало напротив. Из зеркала на неё смотрела девушка с растрепанными светлыми волосами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди, и с голубыми глазами, в которых горел вызов. Она выглядела уставшей. Под глазами залегли тени — последствия бессонной ночи после скандала с Уоллесом. Тот орал, что она бездарность, что её аксель — это профанация, а она в ответ запустила в него резиновым жгутом для сушки коньков. Она не жалела. Уоллес был одержимым перфекционистом. Он хотел вылепить из неё красивую, ровную статуэтку. А она не хотела быть статуэткой. Кларк хотела быть огнем, фейерверком, которого будут знать все. Дверь открылась без стука. И воздух в раздевалке кончился. Кларк ожидала увидеть женщину с обложки глянцевых журналов пятилетней давности. Идеальный макияж, укладка, дорогая одежда. Лекса была другой. Она была... острой. На ней были старые джинсы, вытертые на коленях, и черная водолазка, обтягивающая худые, жилистые руки. Темные волосы, длинные и гладкие, были убраны в низкий хвост, открывая высокий лоб и скулы, которые могли бы резать стекло. Но главное были глаза. Зеленые, ледяные, они смотрели на Кларк не как на человека, а как на задачу. Или как на ошибку в расчетах. — Встань, — сказала Лекса. Голос был низким, чуть хриплым, без интонаций. Кларк, сама не ожидая от себя, подчинилась. Встала, расправив плечи. Она была ниже Лексы на пару сантиметров, но сейчас чувствовала себя ниже плинтуса. — Повернись. Кларк медленно повернулась вокруг своей оси, чувствуя себя лошадью на ярмарке. Лекса подошла ближе. Запахло мятой, табаком и еще чем-то — лекарственным, больничным. Так пахнет мама, когда приходит с дежурства. Лекса провела ладонью по её спине, едва касаясь, но Кларк дернулась, будто её ударили током. Рука Лексы замерла на уровне поясницы. — Тонус мышц ужасный, — констатировала та, убирая руку. — Вращения ты, наверняка, делаешь за счет компенсации прогибом, а не прессом. Через год ты убьешь свою спину. — Моя спина в порядке, — огрызнулась Кларк, разворачиваясь. — Я не для того пришла, чтобы меня лапали и ставили диагнозы. Мама сказала, вы будете меня тренировать. — Я не буду, — отрезала Лекса. Она отошла к двери и оперлась плечом о косяк. — Я посмотрю на тебя и решу, стоит ли тратить время. — Время? — Кларк усмехнулась, но усмешка вышла нервной. — Не знала, что у легенд на пенсии такой плотный график.  В раздевалке повисла тишина. Напряженная, как струна. Лекса смотрела на неё, не мигая, и Кларк вдруг стало зябко. Этот взгляд, будто раздевал. Он видел не только плохую осанку, но и страх, и неуверенность, которые она так тщательно прятала за дерзостью. — Садись, — кивнула Лекса на скамейку. И села сама, напротив, так близко, что их колени почти соприкасались. — Сними чехлы с коньков. — Что? Зачем? — Сними чехлы. — Лекса говорила медленно, будто с умственно отсталой. — Хочу посмотреть на твой инструмент. Кларк, скрепя сердце, наклонилась и стащила защитные силиконовые накладки с лезвий. Коньки были её гордостью. Острые, как бритва, идеально подогнанные под колодку. Она поставила ногу на колено другой ноги, демонстрируя. Лекса медленно присела. Её пальцы — холодные и сухие — вдруг коснулись щиколотки Кларк, чуть выше края ботинка. Кларк затаила дыхание. Прикосновение было профессиональным, но от него по коже побежали мурашки. Лекса провела по косточке, надавила на ахилл. — Ботинки мягковаты для тебя. — Лекса подняла глаза. — Ты их разносила. При прыжках в четыре оборота нога гуляет. Хочешь порвать связки? — Я исправлю, — выдохнула Кларк. — Обязательно.  Она отпустила её ногу так же внезапно, как взяла. Кларк поспешно убрала конечность. — Значит, все таки отказываете? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Лекса молчала долго. Секунды тянулись, как резина. В вентиляции завывал ветер. Где-то в глубине здания загудела машина для заливки льда. — Завтра в шесть утра, — наконец сказала Лекса. — Опоздаешь — даже не входи. На льду будешь делать только то, что я скажу. Никаких четверных в первую неделю. Только база. Если хоть раз оспоришь моё требование — уйдешь сама. Мне не нужны звезды, которые думают, что они умнее. Кларк почувствовала, как внутри закипает знакомое нетерпение. Никаких четверных? Но она уже год как заходит на них! Пусть с недокрутами, пусть через раз, но она готова рисковать. А Лекса... эта женщина, застывшая в своей безупречной и болезненной неподвижности, хочет вернуть её к азам? — Я ценю ваш опыт, — Кларк старалась, чтобы голос не дрожал от обиды, — но я пришла сюда не для того, чтобы топтаться на месте. Я хочу прыгать. Я готова к четверным, Лекса. Я не хочу «безопасного» катания, я хочу побеждать. Лекса слушала молча, и в её взгляде не было злости — только странная, колючая печаль. Она медленно сократила расстояние между ними. Теперь Кларк видела её совсем близко: идеальную осанку, за которой скрывалось колоссальное напряжение, и едва заметную дрожь пальцев, сжимающихся в кулак. — Ты хочешь прыгать, — негромко повторила Лекса, и её голос в тишине зала прозвучал почти интимно. — Сейчас ты похожа на гоночный болид без тормозов: летишь быстро, но только до первого поворота. — Я не собираюсь тебя притормаживать. Наоборот. Я хочу дать тебе базу, на которой ты сможешь стоять уверенно. Четверной — это колоссальная нагрузка на суставы. И я здесь для того, чтобы после каждого такого прыжка ты уходила с катка на своих двоих, а не на носилках. Лекса заглянула ей прямо в глаза, и Кларк на мгновение показалось, что она видит в их глубине отражение того самого момента, когда всё пошло не так. В этой тишине Кларк услышала собственный пульс. Гнев ушел, оставив после себя странное, пугающее предвкушение. Лекса предлагала ей нечто большее, чем просто тренировки — она предлагала ей путь, по которому можно идти, не разбиваясь вдребезги. Но точно ли это тот путь..? Кларк смотрела в эти глаза, в которых застыла такая бездна боли, что ей стало страшно. По-настоящему страшно. За себя настоящую, потому что Лекса, кажется, видела её насквозь. Видела ту тягу к саморазрушению, которая гнала её на лед вопреки здравому смыслу, вопреки крикам матери, вопреки логике. — Я не ломаюсь, — выдохнула Кларк, чувствуя, как пересохло в горле. Лекса чуть склонила голову набок. Уголок её губ дрогнул в подобии усмешки. — Все ломаются, Кларк. Вопрос только в том, что останется после. Внутри, у Кларк, медленно холодеет от почему-то неприятного предчувствия. Будто бы подобные разговоры изначально не несут за собой ничего хорошего. Она развернулась и, не прощаясь, вышла, оставив дверь открытой. В коридор потянуло холодом. Кларк стояла посреди раздевалки, сжимая в руках снятые чехлы. В груди колотилось сердце, а в голове билась одна мысль: «На что я согласилась?», «будет ли это полезно для меня?» Кларк двигалась быстро, почти лихорадочно: коньки — в сумку, чехлы — на место, куртку — на плечи. Руки подрагивали, а в ушах всё ещё стоял этот тихий, вкрадчивый шепот Лексы. «Все ломаются».  Она вылетела из ледового дворца, едва не сбив охранника у турникета. Улица встретила её косым и холодным дождем. Весна в этом году была холодной и кусачей, совсем не похожей на время обновления. Кларк нырнула в подоспевшее такси, едва успев захлопнуть дверь до того, как ливень превратился в сплошную стену. В салоне пахло дешевым освежителем «антитабак» и старой кожей. Кларк прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как капли прочерчивают на нём неровные траектории.  «На что я подписалась? — билась в голове одна и та же мысль. — Будет ли в этом хоть какой-то толк?» Она понимала: Лекса — мастер. Она была королевой базы, её техника считалась эталонной, учебником в человеческом обличии. Но именно это её и сгубило. Лекса всегда выбирала риск, отточенность каждого жеста, но также и живую искру. И в итоге эта железная дисциплина просто перемолола её, не оставив шанса на ошибку. Кларк боялась этого больше всего на свете — стать идеальным механизмом, который однажды просто заклинит. Телефон в кармане завибрировал, заставив её вздрогнуть. На экране высветилось имя: Финн. Она провела по экрану и прижала трубку к уху. — Привет, — выдохнула она. — Привет, принцесса. Ну как? — Голос Финна, теплый и привычный, немного утихомирил бурю внутри. — Твоя мама сказала, ты сегодня знакомишься с «легендой». Как прошло? Финн знал Лексу лично. Они пересекались на сборах, когда он только переходил в парное, а Лекса уже была на пике. За три года их отношений Кларк привыкла, что Финн был её тихой гаванью, но сейчас даже его голос не мог прогнать холод. — Не знаю, Финн... Всё странно. Она... она будто видит меня насквозь. И это пугает. Я сомневаюсь, что мы сработаемся. Она хочет заставить меня забыть о четверных и вернуться к азам. На том конце провода повисла пауза. Кларк слышала отдаленный шум, чей то смех. Скорей всего Финн был с друзьями. — Будь осторожна с ней, Кларк, — голос Финна стал серьезнее. — Лекса своеобразная. Я помню её на льду. Да, она была лучшей в плане техники, но у неё была дурная слава. Она шла по головам ради медалей. Для неё не существовало людей, только баллы и пьедестал. Мне никогда не нравилась её тактика — выжимать из себя и других всё до последней капли, а потом выбрасывать, как использованный инвентарь.  Кларк закусила губу. Слова Финна ложились на её собственные опасения. — Она сказала, что все ломаются, — прошептала Кларк. — Вот об этом я и говорю, — жестко отозвался Финн. — Она сломалась сама и теперь подсознательно ждет этого от других. Просто помни, кто ты, и не давай ей залезть тебе под кожу. — В тебе жизни больше, чем в десяти таких, как она. Не позволяй ей сожрать твою энергию. Такси затормозило у её дома. Кларк попрощалась и вышла под дождь. Слова Финна должны были поддержать её, но почему-то внутри стало только тревожнее. Ей казалось, что пустота Лексы — это не то, чего стоит бояться. Бояться стоило того, что эта пустота когда-то тоже была заполнена чем-то живым. И Лекса понимала, что происходит внутри Кларк гораздо больше, чем Финн мог себе представить.