After Life

Дворец спорта в семь вечера выглядел иначе, чем в шесть утра. Исчезла та болезненная, почти интимная тишина, когда ты один на один со льдом и собственным дыханием. Сейчас арена жила своей обычной жизнью: где-то в дальнем углу детская секция нарезала круги под присмотром молодого тренера, чей свист разрывал воздух каждые тридцать секунд, на трибунах сидели несколько родителей с уставшими лицами и телефонами в руках, в динамиках играла безликая поп-музыка, от которой хотелось заткнуть уши. Лекса стояла у бортика, и в этот раз её привычная траурная палитра дала сбой. На ней была плотная кофта глубокого, насыщенного красного цвета, которая на фоне стерильной белизны катка выглядела почти вызывающе — как всполох огня на бесконечном ледяном поле. В сочетании с классическими голубыми джинсами этот образ казался более повседневным, земным, но жёсткая, прямая осанка Лексы по-прежнему исключала любую фамильярность. Красный цвет не делал её мягче; напротив, он подчеркивал её властность, словно предупреждающий сигнал светофора. Кларк зашла на арену ровно в семь. Она зашнуровала коньки ещё в раздевалке, чувствуя, как пальцы подрагивают от странного, щекочущего нервы волнения.  Она начала снимать свои чехлы, ожидая привычной команды к раскатке, но Лекса остановила её одним движением руки. — Оставь коньки в покое, Гриффин, — бросила она, даже не потрудившись поздороваться. Её взгляд, быстрый и цепкий, сразу переместился на правое колено Кларк. — Сегодня график меняется. Час льда — это максимум, который я тебе позволю, и то в конце. Сейчас — час растяжки, прыжков, отработки вращений.  Поднимайся на второй этаж, в спортивный зал. Кларк поднялась на второй этаж. Зал встретил её запахом резины и прохладой больших зеркал, в которых отражался вечерний свет. Она опустилась на мат и с каким-то особенным облегчением освободила ноги от тяжёлых коньков. Осталась в одних носках на мягком покрытии после жёстких коньков было почти физическим наслаждением — ступни словно обрели свободу, восстанавливая связь с твёрдой опорой. Она начала разминку методично, сверху вниз, как учили с детства. Сначала — шея, медленные перекаты. Затем плечи: Кларк чувствовала, как лопатки двигаются под тонкой тканью тренировочной футболки, как разогреваются мышцы. Она перешла к корпусу, делая глубокие наклоны и скручивания, в тишине зала был слышен лишь её размеренный выдох и мягкий шорох одежды. Она разминала голеностоп, выписывая стопами невидимые круги, уделяя особое внимание каждой связке. Тело постепенно наполнялось жаром, становясь послушным и гибким, готовым к любой нагрузке. Лекса вошла спустя минуту. Её шаги по линолеуму звучали глухо и немного неритмично из-за хромоты. Она не стала подходить близко — придвинула к себе стоявший у стены стул и опустилась на него с той предельной осторожностью, которая выдавала каждый сантиметр её боли. Красный свитер ярким пятном выделялся в зеркальном отражении. Лекса сидела абсолютно прямо, сложив руки на коленях, и её немигающий взгляд сканировал каждое движение Кларк. — Я закончила, — Кларк выпрямилась, стряхивая напряжение с кистей. Её лицо чуть порозовело, а на лбу выступила едва заметная испарина. Она чувствовала себя разогретой и готовой к действию. — Тело в тонусе. — Хорошо, — голос Лексы прозвучал сухо, без тени похвалы. Она чуть наклонила голову, продолжая изучать Кларк. — Теперь шпагаты. Фиксация в каждом по две минуты. — Зачем прямо сейчас? — всё же спросила она, опускаясь на колено для захода. — Я думала, снова базу делать буду. — Затем, что на льду мне сегодня понадобятся твои линии, — отрезала Лекса. — Мы будем работать над вращениями и заклонами, где недотянутое бедро или зажатый пах превратят элемент в дешёвое шоу. Мне нужна твоя максимальная растяжка под полным контролем. Вниз, Гриффин. И не жалей связки. Кларк выдохнула и плавно разъехалась в шпагат, вытягивая левую ногу вперед. После изматывающей серии шпагатов и короткой прыжковой разминки, во время которой Кларк методично отрабатывала группировку в воздухе, Лекса протянула ей спиннер — небольшой металлический диск для отработки вращений вне льда. — Отработай ось, — скомандовала она, снова опускаясь на свой стул. — Либела, затем переход в заклон. Я хочу видеть идеальную горизонталь, Гриффин. Без качаний. Кларк встала на спиннер, поймала равновесие и начала вращение. Она приняла позицию либелы: тело вытянуто параллельно полу, правая нога отведена назад, образуя с корпусом четкую букву «Т». В зале слышалось только тихое, ритмичное жужжание подшипников. Кларк изо всех сил старалась удержать линию, чувствуя, как напрягается каждая мышца опорной ноги и спины. Лекса молча наблюдала за ней несколько секунд, а затем неожиданно поднялась. Её шаги по залу были почти бесшумными. Кларк почувствовала её присутствие еще до того, как та заговорила — от Лексы исходил едва уловимый аромат аптечной мази и того самого горького кофе. — Заваливаешь таз, — негромко произнесла Лекса, оказываясь совсем рядом. Она протянула руку и плотно прижала ладонь к бедру Кларк, чуть выше колена, поправляя позицию ноги и толкая её выше, к потолку. Прикосновение было коротким и чисто техническим, но Кларк словно прошило током. Сквозь тонкую ткань тренировочных леггинсов она почувствовала жар ладони Лексы. По рукам и шее Кларк мгновенно рассыпались колючие, непрошеные мурашки.  Это было настолько странно и внезапно, что Кларк едва не упала вниз. Внутри всё на мгновение сжалось от непонятного, тревожного чувства, которое она не смогла бы объяснить даже самой себе. Она не привыкла, чтобы Лекса вторгалась в её личное пространство так осознанно. — Держи эту высоту, — так же спокойно добавила Лекса, убирая руку и отступая на шаг назад, словно ничего не произошло. Они спустились к катку, где колючий холодный воздух мгновенно вытеснил тепло спортивного зала. На льду в это время занимались несколько юниоров лет тринадцати — они кучно отрабатывали вращения в дальнем углу, создавая вокруг себя легкую суету. Лекса остановилась у входа на лёд, опираясь рукой о пластиковый борт. — Детей не сбей, Гриффин, они сегодня особенно заторможенные, — бросила она, не глядя на Кларк. — Давай пять кругов для начала, а потом переходи к упражнениям на рёбра. Хочу, чтобы ты чувствовала каждый миллиметр стали. Работай глубоко, вгрызайся в лёд. — А я как раз думала использовать их как живые конусы, — Кларк коротко усмехнулась, сбрасывая чехлы с лезвий и стараясь не выдать за этой шуткой странное волнение. — Так тренировка была бы куда веселее, не находишь? Лекса лишь едва заметно прищурилась, и в этом жесте было больше холодной угрозы, чем в любом окрике. — Если покалечишь хоть одного — сама будешь возить его по врачам вместо тренировок. Живее, Гриффин. Время идет. Кларк хмыкнула, чувствуя, как внутри всё ещё немного вибрирует от недавнего прикосновения Лексы в зале, и первым же мощным толчком ушла на лёд. Она скользила по льду, выписывая круг за кругом, и краем глаза видела Лексу — та не двигалась с места, только поворачивала голову, следя за каждым её движением. Как снайпер, как хищник, который не спускает глаз с добычи, но пока не готов атаковать. На четвёртом круге она рискнула добавить скорость. Ветер свистнул в ушах, лезвия запели выше, тоньше, и на секунду Кларк показалось, что она снова летит — по-настоящему, без оглядки, без контроля. — Сбавь, — раздался голос Лексы — ровный, спокойный, но в нём было что-то, что заставило Кларк инстинктивно притормозить. — Ты не на гонках.  Кларк закатила глаза, но послушалась. Пятый круг она прошла медленно, почти лениво, чувствуя, как под коньками хрустит мелкая ледяная крошка. Кларк начала концентрироваться исключительно на ребрах. Она наклоняла корпус до предела, заставляя сталь вгрызаться в лед под острым углом, и вслушивалась в чистый, вибрирующий хруст. Весь мир сузился до ощущения баланса и тонкой грани, за которой лезвие могло сорваться. Внезапно одна из тринадцатилетних девочек, отрабатывавших прыжки неподалеку, неудачно приземлила двойной и по инерции вылетела прямо на траекторию Кларк. Столкновение вышло нелепым: они задели друг друга плечами и обе повалились на лед в облаке снежной пыли. Лекса у бортика молча закрыла лицо руками, тяжело и протяжно выдохнув сквозь пальцы. — Прости! Прости, я не хотела, — испуганно пролепетала девочка, поспешно вскакивая и отъезжая в сторону. Кларк медленно поднялась, отряхивая иней с колен, и покатила к бортику, где стояла Лекса. Она наконец убрала ладони от лица, её взгляд был полон холодного раздражения. — Могла бы и объехать её, Гриффин, — сухо бросила Лекса, когда Кларк поравнялась с ней. — Или ты ждала, что тринадцатилетний ребенок магическим образом испарится с твоего пути? Учись контролировать всё пространство катка, а не только свои ноги. Они тренировались до девяти. Час — два — показались вечностью. Кларк вращалась в разных позициях до тех пор, пока ноги не начали гудеть, а лёгкие — гореть от холода. Лекса не давала ей расслабиться ни на секунду: заставляла переделывать, исправлять, повторять. Каждый раз, когда Кларк думала, что всё, предел, Лекса находила новую ошибку, новую неточность, новую причину продолжать. — Хватит, — сказала она, когда стрелки на табло над ареной показали девять ноль три. — На сегодня всё. Кларк подъехала к бортику, тяжело дыша. Футболка прилипла к спине, волосы выбились из пучка и липли к щекам. Она чувствовала, как горят мышцы, как ноги дрожат от усталости, но внутри было странное, непривычное спокойствие. Как после хорошей драки, когда ты выложился полностью и больше ничего не можешь. Она направилась в раздевалку, чувствуя спиной взгляд Лексы. Переоделась быстро — мышцы затекли, пальцы плохо слушались, но она справилась. Когда вышла в холл, Лекса уже стояла у выхода, прислонившись плечом к стеклянной двери, и смотрела на улицу. За окном было темно. Очень темно. И мокро. Дождь начался, пока Кларк была на льду. Не тот мелкий, противный, который моросит и выматывает сильнее любой тренировки — настоящий ливень. Вода хлестала по асфальту, собираясь в лужи, в ручьи, в маленькие озёра на парковке. Ветер гнул деревья, и их тени метались по стене, как призраки. — Чёрт, — выдохнула Кларк, останавливаясь рядом с Лексой. — Я не взяла зонт. — Поразительная предусмотрительность, Гриффин, — сухо заметила та, даже не повернув головы в её сторону. — Видимо, анализировать ситуацию ты неспособна не только на льду, но и за его пределами, здравый смысл тебя покидает. — Я не знала, что будет дождь! — возмутилась Кларк. — Прогноз обещал ясно. — Прогноз всегда врёт, — Лекса достала из кармана ключи от машины и коротко ими звякнула. — Такси будешь вызывать? В такую погоду — часа два ждать. Кларк замерла. В голове пронеслась картина: она стоит под козырьком дворца спорта, промокшая до нитки, а мимо проносятся машины, ни одна не останавливается. Мобильник она, конечно, может достать, вызвать такси через приложение, но Лекса права — в такой ливень это безнадёжно. — Я... — начала она, чувствуя, как упрямство борется с очевидной логикой. — Заканчивай этот сеанс самокопания, Гриффин, — бросила Лекса через плечо, уже направляясь к машине. — У меня нет желания ждать, пока ты промокнешь и сляжешь с простудой, срывая мне график. Живее, я припарковалась недалеко. Поехали, подвезу. Это прозвучало не как предложение. Как приказ. Как констатация факта, не терпящая возражений. Конечно, Кларк хотела отказаться — из вредности, из упрямства, из того глупого чувства, что она не должна принимать помощь от этой женщины. Но дождь хлестал по асфальту, ветер завывал, и ноги гудели так, что стоять на месте было почти физически больно. — Ладно, — сказала она и шагнула под дождь. Лекса нажала на брелок, и в темноте моргнули фары её «Лексуса». Кларк нырнула на пассажирское сиденье, захлопнула дверь и на секунду зажмурилась от облегчения. В салоне было тепло. Пахло табаком и чем-то ещё — густым, обволакивающим ароматом поджаренного фундука и тёмной, почти горькой ванили. Этот запах был по-настоящему «вкусным» и глубоким, он не имел ничего общего с дешёвыми автомобильными освежителями. Это был аромат тепла, уюта и какого-то изысканного спокойствия, который мгновенно заполнил лёгкие Кларк, заставляя её мышцы, напряжённые после льда, наконец-то расслабиться. В этом замкнутом пространстве, пропитанном нотками хорошего кофе и пряностей, Лекса казалась уже не такой недосягаемой. Лекса села за руль, и на мгновение салон осветился приборной панелью, подсвечивая её лицо и красную кофту, которая в этом мягком свете казалась ещё ярче. — Пристегнись, — негромко бросила она, и в её голосе, в унисон с этим тёплым запахом, Кларк почудилось что-то почти человеческое. Кларк послушно вытянула ремень, и его механизм сработал с сухим, уверенным щелчком, надежно прижимая её к мягкой коже пассажирского сиденья. Машина плавно, почти бесшумно скользнула с парковки, разрезая колесами глубокие лужи, и влился в городской поток. Улицы казались призрачными: редкие машины оставляли за собой длинные, дрожащие шлейфы красных и белых огней, которые расплывались на мокром асфальте, как акварель. — Куда? — негромко спросила Лекса. Её голос прозвучал немного глуше обычного, перекрываемый шумом дождя, бьющего по лобовому стеклу. — Стенфорд-стрит, 860, — ответила Кларк, устраиваясь поудобнее в теплом кресле. Лекса лишь коротко кивнула, не сводя глаз с дороги, и машина, плавно набирая скорость, окончательно скрылась в серой пелене ливня. Какое-то время в салоне царила тишина, нарушаемая лишь мерным, гипнотическим стуком дождя по крыше и приглушенным шелестом шин. Кларк смотрела в окно, наблюдая за тем, как капли воды, гонимые ветром, прочерчивают на стекле кривые дорожки. Город за окном превратился в хаос из размытых неоновых вывесок и спешащих теней — пешеходы, согнувшись под тяжестью ливня, отчаянно пытались спастись под козырьками зданий, прижимая к себе сумки и промокшие куртки. Лекса вела машину с какой-то избыточной, почти пугающей сосредоточенностью. Она подалась вперед, словно стараясь стать единым целым с рулем, и сжимала кожаную оплетку так сильно, что костяшки её пальцев побелели, четко проступив под кожей. Приборная панель подсвечивала её профиль мягким бирюзовым светом, и в этом сиянии Кларк заметила то, что скрывалось от глаз на льду.  Каждое движение Лексы — будь то поворот руля или нажатие на педаль — сопровождалось едва заметным, мимолетным напряжением в челюсти. Её плечи, обтянутые красной тканью кофты, застыли в неестественном, жестком положении. Кларк кожей чувствовала, как воздух вокруг водителя буквально вибрирует от сдерживаемого страдания.  «Спина», — пронеслось в голове у Кларк, и от этой догадки внутри что-то болезненно сжалось. — «Она едва сидит. Боль выжигает её изнутри, но она не позволит себе даже лишнего вздоха, пока я здесь». На одном из затяжных светофоров, когда перед капотом выстроилась кавалькада из алых стоп-сигналов, Лекса на мгновение отпустила руль. Её движения были скупыми и выверенными — лишние повороты корпуса сейчас отозвались бы новой вспышкой боли. Она нащупала в кармане пачку, выудила одну сигарету и зажала её губами. Вспышка зажигалки на мгновение озарила салон, выхватив из полумрака её бледное лицо и сделав красный цвет кофты почти огненным. Лекса глубоко, с каким-то жадным облегчением затянулась. — Ты серьёзно? — Кларк поморщилась, отворачиваясь к окну. — Прямо в машине? — Моя машина, — невозмутимо ответила Лекса, выпуская дым. — Мои правила. — Это вредно для здоровья, — сказала Кларк, пытаясь достучаться до Лексы, хотя понимала, что эти слова, скорей всего, разобьются об стену упрямства, и всё же не смогла заставить себя промолчать. — Для твоего и для моего пассивного. Лекса закатила глаза. — Ты точно такая же, как твоя мать, — сказала Лекса, и в её голосе проскользнуло что-то похожее на усталость. — Та же манера читать нотации. Те же интонации. Даже выражение лица, когда говоришь «это вредно для здоровья» — один в один. Кларк хмыкнула. А потом рассмеялась — негромко, почти беззвучно, но искренне. Представила маму на месте Лексы: та же фраза, тот же взгляд, та же непреклонность. И почему-то от этого стало тепло. — Знаешь, мама никогда не рассказывала, как вы познакомились, — сказала Кларк, поворачивая голову к Лексе. — Она всегда уходит от ответа или говорит что-то неопределенное, вроде того, что это было «давно». Как всё было на самом деле? Почему она так упорно хранит эту тайну? Лекса выпустила еще одно облако дыма, которое на мгновение скрыло её лицо от Кларк. Она молчала довольно долго, сосредоточенно глядя на красные огни впереди идущей машины, и тишину в салоне нарушал только ритмичный стук капель по крыше. Кларк уже подумала, что вопрос останется без ответа, но Лекса наконец шевельнулась, чуть ослабив хватку на руле. — Мы с ней познакомились как раз в стрессовой ситуации, — Лекса сделала ещё одну затяжку, и дым на секунду заволок её лицо, сделав его призрачным, нереальным. — Лос-Анджелес. Мой первый чемпионат мира. Я тогда прыгнула каскад на разминке, приземлилась неудачно, и что-то хрустнуло в голеностопе. Кларк замерла. Она не слышала эту историю в интервью, Лекса никогда не рассказывала подробностей своих травм — только общие фразы, сухие медицинские отчёты, которые ничего не значили. — Боль была адская, — продолжила Лекса, глядя на дорогу. — Я не могла наступить на ногу. А до выхода на лёд оставалось двадцать минут. Организаторы хотели снимать меня с соревнований, тренер орал, я орала на тренера. И тут появилась твоя мать. — Мама? — удивилась Кларк. — Мы же жили в Бостоне тогда. — Приехала на конференцию спортивных врачей, — Лекса кивнула. — Увидела, как меня уводят со льда, подошла, представилась. Сказала: «Дай посмотреть». Я сначала послала её — вежливо, но твёрдо. Не люблю, когда меня трогают чужие люди. Но она... — Лекса замолчала, подбирая слова. — Она была настойчивой. Не лезла, нет. Просто стояла рядом и ждала. А когда я наконец разрешила, она осмотрела ногу за тридцать секунд и сказала: «Растяжение связок» Дала мне обезболивающее. — Она тебе помогла? — спросила Кларк. — Помогла, — Лекса кивнула. — Я вышла на лёд, откатала короткую программу на обезболивающих, выиграла. Кларк сидела неподвижно, боясь даже шелохнуться, чтобы не спугнуть эту внезапную откровенность. Она просто слушала, ловя каждое слово, в то время как за окном, беснующийся ливень пытался заглушить голос Лексы. В салоне, пропитанном вкусным ароматом, старая история оживала, приобретая новые, темные краски. — Почему она никогда не рассказывала об этом? — тихо спросила Кларк. — Почему вы обе молчали столько лет? Лекса сделала долгую затяжку, и кончик сигареты ярко вспыхнул в полумраке. — Потому что всё было не так гладко, как кажется, — ответила она, выпуская дым в сторону лобового стекла. — Те обезболивающие, на которых я тогда вышла... это была скользкая дорожка. В спорте это граничило с допингом. Случился конфликт, поднялся шум среди судейской комиссии. Твоя мать тогда поставила на кон свою репутацию. Она каким-то чудом, только ей известным способом, быстро замяла этот вопрос, выставив всё как необходимую медицинскую процедуру. Лекса замолчала, и в этой тишине Кларк почувствовала тяжесть той старой тайны. Стало понятно, почему Эбби всегда меняла тему. Это был риск, который мог разрушить всё. — Она просто... спасла тебя? — Кларк посмотрела на профиль Лексы, подсвеченный бирюзовым светом приборной панели. — Да. И когда я позже спросила её, зачем она так рисковала ради едва знакомой девчонки, которая даже не была её пациенткой... — Лекса на мгновение отвела взгляд от дороги и посмотрела на Кларк. — Она ответила странно. Сказала: «Ты до боли напоминаешь мне одного человека». Я тогда не поняла, кого именно она имела в виду. Мне казалось, речь о ком-то из её прошлого. Кларк почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к дождю за окном. Она смотрела на Лексу, и в голове медленно складывался пазл, который Эбби хранила в секрете долгие годы. — А теперь? — голос Кларк почти сорвался. — Теперь ты понимаешь? Лекса не ответила. Она лишь крепче сжала руль побелевшими пальцами, и в этом жесте было больше признания, чем в любых словах. Кларк. Сигарета догорела почти до фильтра. Лекса приоткрыла окно пошире, и дождь брызнул в салон холодными каплями. Она выбросила окурок в темноту, и ветер подхватил его, закружил в мокром воздухе, унёс куда-то в ночь. Дождь усилился. Вода хлестала по крыше так, что приходилось почти кричать, чтобы быть услышанной. Лекса включила музыку — негромко, так, чтобы заглушить шум, но не разговор. Что-то инструментальное, тягучее, печальное. Кларк не узнала мелодию, но она почему-то напомнила ей лёд. Пустой каток ночью, когда гаснут софиты и остаётся только ты и тишина. Они молчали. Кларк смотрела на бегущие за окном огни, на лужи, в которых отражались вывески магазинов, на редких прохожих, которые бежали под козырьки, спасаясь от ливня. В машине было тепло, уютно, и от этого уюта клонило в сон. Мышцы ныли, веки тяжелели, но Кларк не закрывала глаза — боялась пропустить что-то важное. И всё же тишина давила. Кларк не умела молчать — это было не в её природе. Она всегда говорила, всегда спорила, всегда задавала вопросы. Молчание для неё было пыткой, пустотой, которую нужно заполнить. — А ты когда-нибудь... — начала Кларк и тут же осеклась, прикусив язык. Она почувствовала, как фраза повисла в воздухе, тяжелая и неуместная. Лекса быстро глянула на неё — это был короткий, острый взгляд, в котором на мгновение промелькнуло неприкрытое удивление. Кларк вдруг остро ощутила, что Лекса, возможно, ждала очередной порции возмущений по поводу тренировки или новой попытки поспорить, но никак не этого — не её тихого голоса, нарушающего уютную, пропитанную дымом тишину. — Что? — спросила Лекса, возвращая глаза к дороге, где капли дождя разбивались о лобовое стекло в свете встречных фар. — Да так, ерунда, — Кларк махнула рукой, чувствуя, как краснеют кончики ушей. Она отвернулась к окну, разглядывая бегущие по стеклу дорожки воды. — Забудь, просто глупая мысль. — Ты уже начала, — голос Лексы прозвучал ровно, но с той долей твердости, которая не оставляла места для отступления. — Заканчивай. Если хочешь что-то спросить — спрашивай прямо. Кларк закусила губу. Внутри всё затрепетало от странной смеси страха и любопытства. Она чувствовала, что сейчас они обе балансируют на какой-то невидимой грани, и один вопрос может либо разрушить их хрупкий мир, либо сделать его чуть более понятным. — Ты когда-нибудь жалела, что выбрала этот путь? — выпалила она, наконец решившись. — Жить вот так... не выходя больше на лёд. Есть же способы исправить, то что случилось. Лекса молчала так долго, что Кларк физически ощутила тяжесть этого молчания. Дворники ритмично шаркали по стеклу, музыка в колонках едва слышно пульсировала в такт дождю, а в салоне, кажется, стало еще теснее от невысказанных слов. Лекса сосредоточенно сжимала руль, и Кларк видела, как напряжена её шея. — Нет, — наконец выдохнула Лекса. Голос её был сухим и спокойным. — Ни разу. Кларк удивленно моргнула. Она ожидала услышать хоть каплю горечи, хоть намек на скрытую печаль или признание того, что одиночество иногда становится непосильной ношей. Кларк смотрела на неё — на этот резкий профиль, на сжатые губы, на руки, сжимающие руль. И вдруг поняла, она действительно не жалеет. Она действительно не жалеет. Она приняла свою боль, свою травму, свою сломанную жизнь как данность. Как часть себя. И это было страшно и восхитительно одновременно В салоне зажужжал телефон. Кларк вздрогнула, достала мобильник из кармана куртки. На экране высветилось имя: «Финн». Она посмотрела на звонок, не решаясь ответить. Пальцы замерли над сенсорным экраном, и внутри что-то сжалось — непонятное, липкое чувство, похожее на вину. Почему? Она ничего плохого не делала. Просто ехала в машине с Лексой. — Ответь, — сказала Лекса, не глядя на неё. — Что? — Ответь, — повторила Лекса спокойно, как будто это было самое очевидное в мире.  Кларк не хотела игнорировать звонок. Не потому, что боялась сцен — Финн не был из тех, кто изводил её подозрениями, а скорее из-за того, что его голос сейчас мог стать тем самым мостиком обратно в нормальный, понятный мир из этой странной, пропитанной дымом и откровениями. Она провела пальцем по экрану. — Привет, — сказала она, стараясь переключиться на обычный, будничный тон. — Привет, — голос Финна был теплым и немного запыхавшимся, будто он только что закончил свою тренировку. — Ты как? Лекса сегодня сильно тебя гоняла? — Да, тренировка затянулась, — Кларк мельком взглянула на профиль Лексы. — Она сейчас везет меня домой, на улице просто стена из воды. — Лекса рядом? — Финн усмехнулся, и этот смех прозвучал в динамике удивительно легко. — Слушай, я тут подумал... Как насчет завтрашнего вечера? В «Лайе» открыли летнюю веранду, но, судя по погоде, лучше сесть внутри. Пойдем поужинаем часов в семь? Кларк на мгновение замялась, чувствуя на себе невидимое, но ощутимое присутствие Лексы. — Ты имеешь в виду... свидание? — спросила она, и её голос невольно дрогнул. В ту же секунду Лекса, не отрывая взгляда от дороги, коротко и сухо усмехнулась. Это не был злой смех, скорее — снисходительная реакция человека, который услышал что-то бесконечно наивное. Кларк почувствовала, как щеки обдало жаром. — Ну, если ты хочешь это так называть — то да, самое настоящее свидание, — подтвердил Финн, не заметив заминки. — Так что скажешь? — Да, звучит отлично, — быстро ответила Кларк, желая как можно скорее закончить разговор под пристальным, пусть и непрямым взглядом Лексы. — Давай созвонимся завтра, ладно? Мы почти приехали. — Договорились. Целую. — Пока, — Кларк сбросила вызов и положила телефон на колени, уставившись на капли, бегущие по лобовому стеклу. В салоне снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — заряженной чем-то новым после упоминания «свидания». — Свидание, значит? — Лекса нарушила молчание первой. Её голос был ровным, но в нем слышались ироничные нотки.  — А что в этом такого? — Кларк вызывающе вскинула подбородок. — У обычных людей это случается. — Ничего, — Лекса пожала плечами, и красный джемпер на её плече чуть сдвинулся. Кларк хотела огрызнуться, но промолчала. Усмешка Лексы всё еще стояла у неё перед глазами, заставляя гадать, что именно в слове «свидание» показалось ей таким забавным. Они снова замолчали. Дождь не утихал. Наоборот, становился всё сильнее, словно кто-то на небесах открыл кран на полную мощность. Вода заливала дворники, они едва справлялись, и Лексе приходилось ехать медленнее, вглядываясь в дорогу. Кларк заметила, как напряжены её плечи. Как побелели пальцы на руле. Как на лбу выступила испарина — не от жары, в машине было прохладно. От боли. Лекса терпела. Терпела так же, как терпела всё в своей жизни — молча, стиснув зубы, не позволяя себе ни звука. И только лицо выдавало её. На несколько секунд, когда машина подпрыгивала на выбоине, когда нужно было резко затормозить на светофоре — лицо Лексы менялось. Становилось болезненным, с заострившимися чертами. А потом она снова собирала себя в кулак и маска возвращалась на место, непроницаемая, каменная. Машина свернула во двор. Кларк узнала свой дом. Лекса припарковалась. — Приехали, — сказала она. Кларк не двигалась. Смотрела на капли, которые стекали по лобовому стеклу, на дворники, которые замерли на полпути, на свои руки, сжимающие ремень безопасности. — Когда следующая тренировка? — вдруг выпалила она, поворачиваясь к Лексе. Та подняла бровь. В её глазах мелькнуло что-то — удивление? Веселье? — А когда ты хочешь? — спросила Лекса, и в её голосе не было насмешки. Только искренний, почти профессиональный интерес. Кларк пожала плечами. — Послезавтра, — сказала Лекса, не дождавшись ответа. — В восемь утра, если опоздаешь — снова прыжки. — Я не опоздаю, — буркнула Кларк. — Посмотрим. Кларк кивнула. Потянулась к ручке двери, но замерла на полпути. Что-то не давало ей выйти. Что-то держало здесь, в этой машине, пахнущей табаком, рядом с женщиной, которая была живым напоминанием о её собственных страхах. — Спокойной ночи, — сказала она, наконец. — Спокойной ночи, Кларк, — ответила Лекса. Голос её был тихим, почти тёплым. Почти. Кларк выскочила из машины и побежала к подъезду. Дождь хлестал по лицу, по волосам, по куртке, мгновенно промочив её насквозь. Но она не чувствовала холода. Только это странное, щекочущее чувство в груди — как будто она сделала что-то важное. Или узнала что-то, чего не знала раньше. Она обернулась у двери. «Лексус» всё ещё стоял, и в свете фонарей Кларк увидела профиль Лексы — неподвижный, резкий, как высеченный из камня. А потом машина тронулась и исчезла за поворотом, растворившись в пелене дождя. Кларк забежала в домой, отряхиваясь, как промокший котёнок.