After Life

Телефон на дубовом столе вздрогнул. Сначала коротко, дальше зашелся в длинной, назойливой вибрации, которая в абсолютной тишине пустой кухни казалась оглушительной. Экран вспыхнул, разрезая полумрак едким белым светом. «Лекса, серьезно? Давай просто поговорим». «Что случилось? Я что-то не то сказала?» «Почему ты молчишь?». Анджела была настойчивой. Слишком настойчивой для девушки, с которой они виделись всего один раз. Сообщения сыпались одно за другим, заполняя экран ядовито-зелеными пузырьками чата. Лекса смотрела на них с нарастающим чувством клаустрофобии — словно кто-то снаружи настойчиво царапал ногтями запертую дверь её убежища, пытаясь прорваться внутрь. Она медленно протянула руку, взяла холодный корпус телефона и пару секунд просто смотрела на бегающие по экрану уведомления. Затем, не дрогнув ни единым мускулом на лице, зажала кнопку питания. Экран мигнул и погас, погружая комнату в привычный, спасительный сумрак.  Тишина стала почти осязаемой. Лекса навалилась спиной на жесткую спинку стула, чувствуя, как позвоночник отзывается привычной ноющей волной. Сделала глоток виски — тяжелая жидкость привычно обожгла горло, оставляя горькое послевкусие. Она затянулась сигаретой. Дым медленно пополз к потолку, закручиваясь в причудливые спирали, прежде чем раствориться в холодном воздухе, просачивающемся через приоткрытую форточку.  За окном Лос-Анджелес захлебывался в собственных огнях, но здесь, в её квартире, что находилась в дали от центра города, в стекле отражалась только она. Бледная тень самой себя. Тёмные провалы под глазами делали её лицо похожим на посмертную маску, а губы, плотно сжатые, казались тонкими и безжизненными. «Зачем я вообще в это ввязалась?» — вопрос пульсировал в голове в такт боли в спине. — «Зачем позволила ей подойти так близко? Зачем впустила этот чужой, приторный запах в своё пространство?» Ответ был циничным и простым. Ей нужно было подтверждение. Ей отчаянно хотелось доказать себе, что она — не просто сломанный человек. Она хотела почувствовать, что под этой броней из шрамов и стен еще осталось что-то живое, способное реагировать на тепло другого человека.  Но поцелуй в полумраке клуба, пропахшем дешевым азартом и алкоголем, не принес ничего, кроме ледяной пустоты. Лекса закрыла глаза, и память услужливо подкинула картинку: липкие стены, запах чужих духов, жаркие губы Анджелы, пахнущие шампанским и чем-то сладким. А потом — то самое мгновение, когда чужие пальцы скользнули под ткань её одежды, вверх по позвоночнику, и наткнулись на ровную, жесткую плоть шрама. Анджела вздрогнула, её рука замерла, и в тишине прозвучал этот наивный, убивающий всё на корню вопрос: «Что это?» Лекса тогда ничего не ответила. Она просто аккуратно убрала чужую руку со своего тела, и вышла, не оборачиваясь.  Она не хотела повторений. Не хотела объяснять, как ломаются мечты и кости. Не хотела видеть этот коктейль из жалости и любопытства в глазах человека, который для неё — всего лишь способ забыться на час. Каждая такая попытка стать «нормальной» только глубже вбивала её в одиночество, напоминая, что между ней и остальным миром пролегает пропасть, которую не засыпать никакими случайными связями.  Лекса стряхнула пепел в тяжелую стеклянную пепельницу и снова посмотрела на выключенный телефон. Там, в темноте экрана, не было ответов. Только её собственное бледное отражение. Казалось бы, жизнь уже преподала ей этот урок — жестоко, без права на пересдачу и поблажки. Тогда, много лет назад, Лекса наивно полагала, что сможет обмануть собственную природу. Она думала, что секс — это просто механика, трение кожи о кожу, способ нажать на кнопку «выкл» в голове и хотя бы на час перестать слышать гул собственных мыслей. Один раз. Без имён, без обязательств, без последствий. Но последствия настигли её раньше, чем успели остыть простыни. Лекса тогда дорого заплатила за свою самонадеянность — не деньгами и даже не разбитым сердцем, а остатками той хрупкой внутренней тишины, которую она так долго выстраивала. Та прошлая связь обернулась липким кошмаром, который преследовал её еще несколько лет. С тех пор она возвела вокруг себя стену, которую считала неприступной. Никаких случайных касаний. Никаких «давай попробуем». Никаких женщин, которые сначала восхищаются её силой, а потом пугаются её мертвенного холода. Она поклялась себе, что больше никогда не позволит кому-то увидеть её без брони, не позволит надеяться на продолжение, которого просто не существует в её выжженной реальности. Но Анджела… Анджела стала досадной системной ошибкой. Распахнутая калитка прошлого, через которую Лекса сама, по собственной воле, сделала шаг навстречу старым граблям.  Сидя в темноте кухни, Лекса чувствовала, как внутри ворочается горькое осознание: она снова облажалась. Она снова впустила в свою жизнь «шум». Анджела не была плохой или виноватой — она была просто нормальной, живой, ищущей тепла. И именно это делало ситуацию невыносимой. Для таких, как Анджела, близость — это начало. Для Лексы — это был лишь способ почувствовать себя менее мертвой, и цена этого минутного эксперимента теперь казалась непомерно высокой. Лекса затянулась, и кончик сигареты вспыхнул ярко-алым, на секунду выхватив из темноты её дрожащие пальцы. Она знала этот сценарий наизусть: сначала настойчивые сообщения, потом случайные встречи, которые вовсе не случайны, а затем — неизбежный финал, когда ей придется смотреть в глаза, полные разочарования, и чувствовать себя монстром просто потому, что у неё внутри больше ничего не осталось для других. Она не хотела повторения прошлого. Она слишком долго и мучительно собирала себя по кускам после того, как в последний раз позволила себе быть «просто человеком». Каждая такая попытка была как падение на лед с четверного прыжка: кости заживали, но страх перед новым прыжком врастал в само естество.  И сейчас, слушая тишину выключенного телефона, Лекса понимала: она больше не может позволить себе падать. Даже если это падение обещает быть мягким. --- Кларк было не просто скучно. Ей было тоскливо — той самой тягучей, изматывающей тоской, от которой хочется лезть на стену или, по крайней мере, громко выть на идеально белёный потолок. Она лежала на кровати, соорудив из подушек подобие постамента для своей забинтованной ноги. После ударной дозы обезболивающего резкая вспышка в колене притупилась, превратившись в монотонный, горячий гул, пульсирующий где-то в самой чашечке, точно надоедливый зуб. Рейвен уехала с мамой за продуктами, и дом погрузился в ту звенящую тишину, в которой отчетливо слышно тиканье часов в коридоре и собственное рваное дыхание. Кларк чувствовала себя запертым в клетке зверем. Гитара стояла в углу — старая, с потёртыми струнами. Раньше музыка помогала ей выпустить пар, но сейчас, когда она с трудом перетащила инструмент на кровать и попыталась зажать аккорд, пальцы показались ей чужими. Струны дребезжали, и мелодия не складывалась. На третьем переборе она отложила гитару, чувствуя, как раздражение поднимается из глубины. — Ладно, попробуем старый добрый метод, — пробормотала она себе под нос, хватаясь за блокнот. Но и карандаш её не слушался. На чистом листе вместо привычных уверенных линий появлялись какие-то дерганые штрихи и бесформенные тени. Через десять минут из-под грифеля вышло нечто, отдаленно напоминающее раздавленную картофелину в тумане. Кларк посмотрела на плод своих трудов, вырвав лист из блокнота, смяла его в комок и швырнула в сторону корзины. Промахнулась. — Я сейчас сойду с ума, — вслух сказала она пустой комнате. Кларк взяла телефон. Чат с Лексой висел наверху. Последнее сообщение Кларк перечитала дважды, потом усмехнулась и начала печатать. Она не ждала ответа — Лекса была не в сети со вчерашнего дня. Но от этого желание писать стало только сильнее. «А есть ли упражнение на пресс, которое я могу делать, не отрывая пятку от подушки? Видео пришли», — отправила она первое, чувствуя, как на губах сама собой появляется дерзкая улыбка. Потом второе: «Ты уже поела или опять сидишь на обезболивающих?» Она вошла в кураж. Тишина в комнате больше не давила, теперь её заполняли уведомления об отправленных сообщениях. Третье: «Я тут нагуглила пять поз для расслабления поясницы. Тебе скинуть картинки или сама посмотришь?» Четвёртое: «Какой чай твой любимый?» Пятое: «У нас закончилась паприка. Мама уехала. Что мне делать: заказать доставку или начать панику?» Шестое, совсем уже абсурдное: «Ты знаешь, как правильно заправлять пододеяльник?». Кларк отбросила телефон на одеяло и уткнулась лицом в подушку, тихо смеясь над собственной наглостью. Это было глупо, по-детски и совершенно не в её стиле, но это помогало. Это создавало иллюзию того, что Лекса рядом, что она — часть её дурацкого, скучного дня. Прошло двадцать минут. Затем двадцать пять. Кларк уже почти забыла о сообщениях, погрузившись в просмотр какого-то дурацкого ток-шоу, когда телефон коротко и властно вибрировал. Лекса вошла в сеть. Потом три точки замигали, пропали, появились снова. Наконец, короткое: «Гриффин, тебе заняться нечем?» Кларк закусила губу, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она тут же напечатала: «Да». Точки снова замигали. Потом пропали. И чат замер. Лекса просто вышла из сети. Она не ответила ни один из её вопросов: не прокомментировала паприку и не дала совета по пододеяльнику. Она просто... ушла, оставив Кларк наедине с этим коротким диалогом и гулко бьющимся сердцем. Кларк смотрела в экран, чувствуя, как улыбка медленно сползает с лица. Она пролистала историю сообщений — свои дурацкие вопросы, безответные, висящие в пустоте. Это было обидно. Не сильно, но достаточно, чтобы внутри кольнуло. «Хоть бы на один ответила», — напечатала она, уже не надеясь. Но ответ пришёл. Короткий, резкий, как удар хлыста: «Отстань со своими вопросами». Кларк замерла, вчитываясь в эти четыре слова. Она почти видела, как Лекса раздраженно отбрасывает телефон на диван, как её пухлые губы сжимаются в жесткую линию. В этом «отстань» было столько привычного холода, что Кларк на секунду стало не по себе. Но вслед за этим пришел азарт — тот самый, который заставлял её прыгать каскады, когда все говорили «хватит».  «Злюка», — напечатала она, не давая себе времени передумать, и тут же отправила. Всё. Статус «в сети» погас. В чате воцарилась тишина, которая казалась еще более тяжелой, чем до этого. Кларк вздохнула, чувствуя, как дурацкое воодушевление гаснет, оставляя после себя лишь усталость и ноющее колено. Она отложила телефон в сторону и несколько минут просто слушала, как гудит в ушах. Обезболивающее начало понемногу отпускать, и в колене снова зашевелилась острая, колючая боль, напоминающая о том, что завтрашний день не обещает быть легким. Пытаясь заглушить нарастающую тревогу и чем-то заполнить образовавшуюся пустоту, Кларк снова взяла телефон. Она пролистала список контактов и нажала на вызов. «Финн». Гудки тянулись бесконечно долго — монотонные, механические, они ввинчивались в мозг. Один, второй, третий... пятый. Кларк уже была готова сбросить, когда вместо живого голоса услышала бодрый, записанный много лет назад автоответчик: «Привет! Это Финн. Если я не беру трубку, значит, я либо на тренировке, либо спасаю мир. Оставьте сообщение после сигнала!» Кларк сбросила вызов, так и не дождавшись этого сигнала. Ей не хотелось говорить с записью. Ей не хотелось оставлять сообщение, которое он прослушает через пару часов и на которое ответит дежурным «всё ок, люблю».  «Завтра у него выступление, — напомнила она себе, пытаясь оправдать его отсутствие. — Важный прокат. Он, наверное, сейчас настраивается».  Она попыталась вызвать в себе привычное чувство нежности к нему, но вместо этого почувствовала только глухое раздражение. Ей нужно было поговорить сейчас. Ей нужно было, чтобы кто-то вытащил её из этого вязкого болота мыслей. Но Финн был в своем мире, где всё было правильно и понятно, а Кларк... Кларк тонула в чем-то… Телефон упал на кровать рядом с подушкой, экраном вниз. Кларк закрыла глаза, погружаясь в ожидание. Вечерние тени медленно ползли по стенам, превращая привычные вещи в пугающие силуэты. Где-то в глубине дома глухо пробили старые часы. Время замерло. Тишина в пустом доме стала почти физически ощутимой, она давила на барабанные перепонки, прерываемая лишь редким шумом проезжающих за окном машин.  Кларк лежала неподвижно, надеясь, что скоро повернется ключ в замке, в квартиру ворвется шумная Рейвен с пакетами, и этот бесконечный, мучительный день наконец-то закончится. --- Они вернулись через час. Рейвен влетела в дом с двумя пакетами, громко топая ногами по полу, и выкрикнула что-то про скидку на макароны. Эбби заходила следом, с третьим пакетом и усталой, но довольной улыбкой. — Мы купили еды на неделю, — объявила Эбби, разгружая продукты на кухонном столе. — Рейвен, поставь масло в холодильник, а то растает. — Есть, мэм! — Рейвен приложила два пальца к виску, изображая военное приветствие, и скрылась за дверцей холодильника. Кларк к тому времени уже перебралась на диван в гостиной. Она включила телевизор, нашла любимый сериал, который они смотрели с Рейвен ещё в школе — старый, смешной, с шутками ниже пояса и нелепыми ситуациями, которые они знали наизусть. — Опять «Друзья», Гриффин? Серьезно? — Рейвен выхватила пульт и помахала им перед носом подруги. — Мы выучили этот сериал еще до того, как научились завязывать шнурки. Ты его сто раз смотрела, я считала! — Сто первый лишним не будет, — парировала Кларк, с ворчанием отбирая пульт обратно и поудобнее натягивая на них обеих пушистый плед. — Это терапия. Примирись с этим. Эбби, закончив распихивать продукты по полкам, вошла в комнату, неся в руках большую кружку, от которой поднимался ароматный пар мяты и мелиссы. Она опустилась в свое любимое кресло, поджав под себя ноги, и устало, но довольно выдохнула. В теплом свете торшера её лицо казалось удивительно спокойным — тот редкий момент, когда работа и бесконечные звонки оставались где-то за порогом. На экране Джоуи с абсолютно серьезным лицом пытался оправдать свое решение в одиночку уничтожить огромный торт, и Рейвен предсказуемо прыснула, заваливаясь на плечо Кларк. Они смотрели фильм, смеялись в уже знакомых местах, и Кларк почувствовала, как напряжение отпускает. Рейвен была лучшим лекарством от скуки и тревоги. Когда по экрану поползли финальные титры, а из динамиков зазвучала знакомая бодрая мелодия, Рейвен вдруг встрепенулась. Она потянулась к одному из бумажных пакетов, стоявших на полу, и с торжествующим видом извлекла оттуда пачку макарон — крупных, рифленых ракушек. С громким шорохом она высыпала добрую горсть прямо на журнальный столик. — А теперь, Гриффин, — провозгласила она, принимая картинно-серьезный вид, — мы обратимся к высшим силам. Будем гадать на будущее. Кларк замерла, посмотрев на подругу тем самым взглядом, которым обычно смотрят на людей, предлагающих построить ракету из кухонных полотенец. — Гадать? На макаронах? Признайся честно, в академии вас кормят какой-то галлюциногенной едой? — Не кощунствуй! — Рейвен строго пригрозила ей пальцем, а затем заговорщицки понизила голос. — Это древняя техника великих богов. Моя бабушка так узнала, что дед придет свататься с козой под мышкой. Система рабочая. Берешь ракушку, шепчешь ей свой сокровенный вопрос и внимательно слушаешь эхо пшеничной муки. — И что мне может ответить макаронина из высшего сорта? — Кларк не выдержала и прыснула. — Всё, что ты боишься услышать сама! — Рейвен схватила одну ракушку и с глубокомысленным видом поднесла её к уху, зажмурившись. — Так... эта говорит, что скоро ты станешь неприлично богатой и знаменитой. — Я вообще-то уже на обложках журналов, если ты не заметила, — напомнила Кларк, выгибая бровь. — Это мелочи. Я говорю о богатстве уровня «куплю себе собственную яхту», — парировала Рейвен. Кларк невольно улыбнулась. Поддавшись общему безумию, она протянула руку и выбрала самую крупную, идеально ровную ракушку. Повертела её в пальцах, чувствуя её шершавую поверхность. — Ладно, — сказала она, стараясь скрыть за иронией легкое любопытство. — Давай по делу. Чего мне ждать в ближайшее время? Рейвен забрала у Кларк макаронину, зажала её между ладонями и приложила к уху так, будто слушала шум океана. Её лицо мгновенно разгладилось, став пугающе серьезным. Она выдержала длинную паузу, заставляя Кларк невольно податься вперед. — Макароны шепчут... — Рейвен открыла один глаз и хитро прищурилась, — что тебя накроет Великая Любовь. С большой буквы «В» и еще более большой «Л». Кларк расхохоталась так громко, что едва не свалилась с дивана, распугав весь налет таинственности. — Рейвен, ты безнадежна! Какая «великая любовь»? У меня есть Финн, мы вместе, и всё наше «великое» уже давно превратилось в уютное «нормально». — Великая Любовь, — повторила Рейвен, не обращая внимания на смех и продолжая вглядываться в макаронину, — это не про Финна. Финн — это как теплые тапочки. Удобно, мило, безопасно. А я говорю о чем-то, от чего будет плавится лед и вылетать пробки. О том, кого ты еще... — она запнулась на секунду, подбирая слово, — ...не разглядела. Кларк хотела выдать очередную колкость про «тапочки», но что-то в интонации Рейвен — странная смесь шутки и какой-то пронзительной проницательности — заставило её осечься. Перед глазами на мгновение вспыхнул черный лонгслив и холодные зеленые глаза, смотрящие на неё сквозь морозный туман арены. — Ты бредишь, — тихо сказала Кларк, чувствуя, как к щекам приливает ненужное тепло. — Твои макароны явно просрочены. — Макароны не врут, Гриффин, — Рейвен отбросила ракушку обратно в кучу и лукаво склонила голову набок. — А вот твое лицо сейчас по цвету догоняет помидоры черри. О чем таком интересном ты подумала, а? — Ни о чем, — Кларк поспешно отвернулась к телевизору, пряча взгляд за волосами. — Врёшь. — Отвали, Рейс. Просто душно в комнате. — Конечно, душно, — хмыкнула Рейвен, победно закидывая ноги на кофейный столик рядом с макаронами. — От искр, которые у тебя из головы посыпались, даже шторы скоро загорятся. Они прервали гадание, потому что Эбби позвала их помогать делать тосты. Рейвен вскочила первой, утащив за собой Кларк, которая ковыляла, опираясь на подругу, и ругалась сквозь зубы. Кларк замерла рядом, опасно нависая над столешницей и опираясь на локти, чтобы разгрузить больное колено. Она следила за каждым движением Рейвен с таким видом, будто от толщины слоя шоколада зависела судьба человечества. — Ты серьезно? — Кларк разочарованно выгнула бровь, когда та протянула ей первый тост. — Это что, диетическая порция для хомяков? Я всё еще вижу сквозь этот слой текстуру хлеба. Это недопустимо. — Это нормально. — Это не сэндвич, это оскорбление моих вкусовых рецепторов, — настаивала Кларк, указывая пальцем на «проплешину» в углу тоста. — Мажь давай.  — Кларк, ты сладкоежка. — Я знаю. Добавь. Она щедро нанесла его на хлеб, разравнивая так, что шоколад начал лениво стекать по краям, угрожая капнуть на пальцы. Кларк торжествующе перехватила добычу и с чувством глубокого удовлетворения вгрызлась в середину. Она зажмурилась, едва не замурлыкав, когда во рту смешался вкус теплого хлеба и тающего какао. — О-о-о, вот теперь это похоже на правду, — проговорила она с набитым ртом, прикрывая глаза от гастрономического экстаза. — Божественно. Это единственное, что удерживает меня в этой реальности. — В этой реальности тебя скоро удержит только инсулиновый шприц, — подала голос Эбби, помешивая что-то ароматное в кастрюле на плите. Она обернулась и с улыбкой посмотрела на дочь. Рейвен засмеялась, а Эбби только рукой махнула и вернулась к кастрюле. Она уже давно смирилась с тем, что её дочь и её лучшая подруга в вопросах еды ведут себя как подростки — даже если Кларк уже почти двадцать. --- После тостов они перебрались в гостиную. Рейвен достала из шкафа коробку с «Монополией».  Вид у коробки был по-настоящему боевой: углы, щедро замотанные пожелтевшим скотчем, и выцветшая крышка красноречиво свидетельствовали о сотнях часов ожесточенных финансовых баталий. — Помнишь? — сказала она, высыпая разноцветные карточки на стол. — Мы в двенадцать лет играли в это каждые выходные. — И я прекрасно помню, что ты всегда жульничала, — отозвалась Кларк, с тихим кряхтением устраиваясь поудобнее и бережно вытягивая забинтованную ногу на мягкий пуфик. — У тебя всегда магическим образом оказывалось больше денег, чем у меня. — Я не жульничала, — Рейвен с достоинством расправила помятую пятисотку. — Я использовала «внебюджетные активы» и альтернативное стратегическое мышление.  — Ты прятала мои купюры под игровое поле! Я однажды нашла там целое состояние, когда мы уже собирали игру. — Это называлось «финансовая подушка безопасности»! — Рейвен ничуть не смутилась и подтолкнула к Кларк горсть фишек. — Выбирай свою судьбу. Кларк, не раздумывая, взяла маленькую металлическую собачку — своего бессменного талисмана. Рейвен же решительно прибрала к рукам ботинок.  — Теперь это не просто фишка, это мой символ дисциплины и армейского сапога, — заявила она, и они начали. Это было похоже на прыжок во временную петлю. Кларк с азартом, которого сама от себя не ожидала, бросала кубики, яростно торговалась за синие карточки и строила отели с таким видом, будто от этого зависела её олимпийская лицензия. Рейвен вела игру как настоящий диктатор: она умудрялась оказываться в выигрыше даже в самых безнадежных ситуациях. Кларк то и дело ловила её на попытках незаметно переставить фишку или «забыть» сдать сдачу. Но Рейс лишь ослепительно улыбалась своей самой невинной улыбкой и сокрушенно качала головой: «Гриффин, у тебя галлюцинации от обезболивающих. Тебе показалось». — Да это же грабеж! — вскричала Кларк, когда Рейвен, победно хохоча, выкупила её последнюю жизненно важную улицу, оставив подругу банкротом. — Ты бесчестный делец! Ты просто послала все правила! — Я играю по своим правилам, — невозмутимо отозвалась Рейвен, выстраивая ровные стопочки из захваченных денег.  — Ты даже не знаешь, в какой части комнаты лежат официальные правила! — Правила — они в сердце, Кларк. Они — часть моей интуиции. — Ты просто невыносимый тиран! — Тиран с контрольным пакетом акций, дорогая. Признай поражение. Кларк с деланным возмущением швырнула свою собачку в коробку, но внутри у неё всё искрилось от восторга. Это было то самое бесценное чувство — когда боль в колене отходит на второй план. — Ну что, Гриффин? — спросила Рейвен, когда игра закончилась её полным триумфом. — Финансовая империя пала, пора подумать о вечном. Ужин и спать? А то завтра по расписанию «музыкальное утро», как в старые добрые. Кларк выдохнула — тяжело, расслабленно, с блаженной улыбкой на губах. — О нет, только не вспоминай школу. Я до сих пор в холодном поту просыпаюсь, когда мне снится твое соло на блокфлейте. Это было официально признано преступлением против человечества и всех видов слуха. — Эй! Я играла с душой! — оскорбилась Рейвен. — Ты дудела в неё так, будто пыталась вызвать дьявола или, как минимум, до смерти напугать раненого лося.  — Эбби! — Рейвен в поисках поддержки обернулась к кухне, откуда доносился звон тарелок. — Скажите ей! У меня же был неоспоримый музыкальный талант, да? — О, безусловно, — отозвалась Эбби, появляясь в дверном проеме с полотенцем через плечо. — У тебя был выдающийся, редкий талант... к молчанию. Жаль только, ты его редко использовала. Рейвен замерла с открытым ртом, изображая глубочайшее оскорбление, а Кларк расхохоталась так сильно, что колено отозвалось резким уколом.  --- Ужин прошёл в той же тёплой, домашней атмосфере. Эбби приготовила куриный суп с лапшой — тот самый, который Кларк обожала с детства. Рейвен съела три тарелки и попросила добавки, чем вызвала улыбку Эбби. Кларк ела медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу, успокаивая ноющую боль. После ужина Рейвен вызвалась убирать со стола — «Я в академии научена, я справлюсь за минуту». Эбби сначала возражала, но потом сдалась и пошла отдыхать наверх. Кларк пыталась помогать, но Рейвен отправила её сидеть на диване. Она сдалась. Она сидела в гостиной, слушала, как Рейвен гремит посудой на кухне, и чувствовала себя почти счастливой. Кларк, опираясь на стену, как будто шла последнюю милю по пустыне, добралась до душа. Вода, горячая и густая, приняла её в свои объятия, смывая усталость и остатки вчерашней нервозности. Стоя на одной ноге, балансируя так, будто исполняла сложнейший элемент фигурного катания, она смогла кое-как справиться с полотенцем, переодеванием и чисткой зубов.  Когда она, наконец, с облегчением рухнула на кровать, Рейвен уже удобно устроилась на своей половине — той, что с краю. Она листала книгу, её старая, выцветшая пижама с нелепыми медвежатами, та самая, которую Кларк помнила ещё со школы, делала её похожей на подростка, забывшего, что давно выросла. — Долго ты, — сказала Рейвен, откладывая книгу. — Я уже думала, ты там утонула. — Почти, — ответила Кларк, осторожно забираясь под одеяло. — Колено болит. — Не надо было прыгать этот дурацкий аксель. — Не надо было, — согласилась Кларк. В комнате стало совсем тихо. Рейвен выключила настольную лампу, оставив лишь небольшой, мягкий свет от луны, который отбрасывал на потолок тусклый, успокаивающий свет. Кларк смотрела на него, чувствуя, как веки тяжелеют. Она взяла телефон. Экран вспыхнул, осветив её лицо. Сообщения. Много сообщений. И все они были от одного контакта. Лекса. Первое пришло два часа назад — когда они играли в «Монополию» и Кларк кричала на Рейвен за жульничество. «Отвечу на один вопрос». Кларк замерла, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Она пролистала ниже. «Ем». «Запечённую картошку и виски. Не говори Эбби. Она меня убьёт». «Это считается ужином. Там ещё масло было». Лекса писала с паузами во времени. Каждое следующее сообщение — будто она внутренне спорила сама с собой, прежде чем нажать «отправить». «Слушай. А ты почему вообще спрашивала ела ли я?» «Кларк. Ты заботишься? Это забота?» «Перестань». Последнее слово, такое резкое и обрывочное, как будто было брошено самой себе в отчаянной попытке прекратить этот поток неконтролируемых мыслей. Кларк почувствовала, как по её лицу медленно расплывается улыбка — тёплая, искренняя, такая, которая бывает только когда прикасаешься к чему-то очень личному и хрупкому. Она не смогла сдержать тихого, счастливого смешка. Рейвен, чутко уловив это движение и звук, приподнялась на локте, её глаза блеснули в полумраке. — Ты чего там улыбаешься в темноте? — её голос звучал сонно, но настороженно. — Выглядишь как маньячка. Это кому ты пишешь, что аж светишься? — Никому, — Кларк поспешно отвернулась к стене, прижимая телефон к груди. Тепло от экрана ощущалось сквозь ткань футболки. Ей не хотелось делиться этим мгновением, не хотелось разрушать его вопросами Рейвен. Она снова посмотрела на экран. Сообщения ещё не закончились. Хаотичные, нелепые, но в них сквозила странная, почти болезненная откровенность, выдающая непривычное состояние Лексы. «Виски кончился». «Паршиво». «И смешно». Улыбка сползла с лица Кларк. Она читала эти сообщения и чувствовала, как внутри сжимается что-то — боль за Лексу, которой та никогда не показывает вживую. «Сегодня пришло пособие. Мои копейки от государства. Знаешь, куда они делись? Пфф. Исчезли. Я всё потратила. Виски нынче дорогой, а я... я не умею экономить». «Так что теперь буду жить на твои деньги». «Не в смысле....» «Твоя мама платит». «Эбби говорит, что я на десять штук в неделю не протяну. Смешная. Она думает, что без её чеков я загнусь от голода, поэтому и подбрасывает сверху...» «Хотя я же как-то жила всё это время. До тебя». Кларк хмыкнула, но смех вышел грустным. «Я не хочу чтобы ты стала мной. Ты понимаешь?» «Ты талантливая. Невероятно талантливая. Но всё равно дура. Редкая, набитая дура». Последнее сообщение: «Это виски говорит.» Кларк перечитала сообщения. Сначала один раз, потом медленно — второй и третий, будто пытаясь прощупать интонацию за каждым символом. Она чувствовала, как в глазах начало подозрительно щипать, а в груди разливалось что-то горячее и щемящее, мешая сделать глубокий вдох. Лекса никогда не говорила так. Она была мастером возводить стены, виртуозом холодного молчания и идеально ровных, как свежезалитый лёд, фраз. А сейчас — пьяная, оглушительно одинокая, запертая в четырех стенах своей квартиры с бутылкой виски — она наконец-то позволила своей броне дать трещину. Даже если клялась себе не открываться людям. Сквозь эту щель проглядывал живой человек, которому было больно и страшно. Пальцы Кларк задрожали, когда она начала набирать ответ. «Сколько ты выпила?» Сообщение улетело в синюю пустоту экрана. Кларк замерла, считая удары сердца. Секунда, две, десять... Время в ночной тишине тянулось, как густая патока. Рядом зашевелилась Рейвен, но тут же затихла — её дыхание стало глубоким и мерным, она окончательно провалилась в сон. Кларк уже была готова отложить телефон, решив, что Лекса либо отключилась, либо передумала продолжать, когда экран снова полоснул по глазам резким светом. «Всю бутылку». Кларк невольно усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. Ночная Лекса оставалась лаконичной, но в этой обрывистости чувствовалось что-то обезоруживающе беззащитное, почти детское — так признаются в разбитой вазе, заранее ожидая, что их сейчас будут ругать. «Ты с ума сошла? — быстро напечатала Кларк. — Неужели тебе настолько скучно, что ты решила превратить свой мозг в кисель?» Ответ пришел почти мгновенно, будто Лекса только и ждала этого вопроса. «Мне спокойно». Два слова. Одиннадцать букв. Кларк смотрела на них, пока они не начали расплываться. «Мне спокойно». Что скрывалось за этой фразой? То, что только литр крепкого алкоголя может заглушить гул в её голове? Что одиночество становится выносимым только тогда, когда чувства притупляются до нуля? Или что это единственный способ для неё просто... быть? Кларк занесла пальцы над клавиатурой. Но ничего в голову не пришло. И новое сообщение, холодное и финальное, оборвало всё. «Иди спать». Лекса вышла из сети. Никаких «спокойной ночи». Никакого «Гриффин». Просто точка. Занавес закрылся, и стена вернулась на своё место, став ещё выше и неприступнее. Кларк долго смотрела в экран, на этот короткий приказ, который всё ещё светился на экране. Она поджала губы, чувствуя странную пустоту внутри, и медленно положила телефон на тумбочку. В комнате было тихо. Рядом посапывала Рейвен, где-то внизу едва слышно гудел холодильник, а на другом конце города, в такой же тёмной квартире, Лекса Милдред сидела в тишине, пьяная и несломленная в своём одиночестве, запрещая себе даже во сне просить о помощи. Кларк не стала ничего отвечать. Она просто лежала, глядя в потолок, и думала о том, какая же это странная, вывернутая наизнанку близость — чувствовать человека острее через экран телефона в двенадцать часов ночи, чем когда стоишь от него в паре метров на холодном льду. — Спокойной ночи, Лекса, — едва слышно прошептала она в темноту, закрывая глаза.