After Life

Май в Лос‑Анджелесе раскалил город — ночной воздух висел плотным, в него липли пыль и сухие пальмовые листья, и никакой ветер не приносил облегчения, только гонял по улицам этот тяжелый, зловещий жар. Кларк сидела на кровати, поджав ноги к животу, и тупо уставилась в экран телефона. Чат с Лексой висел наверху — последнее сообщение было отправлено больше недели назад. Та ночь в клубе уже успела превратиться в странный ностальгический фильм, который не хочется пересматривать, но не можешь ничего с собой поделать. «Напиши ей, — шептала она себе. — Врач разрешил тренировки. Это по делу».   Её палец висел над экраном, как над обрывом. Ни буквы, ни строчки. Голос разума был слабее, чем маленькая дрожь в ладони. Неделя прошла быстро, Кларк пыталась отвлечься: ходила с Финном в кино, принимала его звонки и его присутствие, которое было одновременно спасением и новым грузом. Финн звонил чаще, чем раньше, появлялся у двери с едой, с какими‑то пустяками, с попытками вернуть прежнее. Но в каждом его взгляде прятался вопрос с двумя ответами: уехать или остаться. Идея Лондона висела в воздухе, как невысказанный приговор. Финн говорил о новых катках, о тренерах, о перспективах так, будто рисовал для них двоих карту будущего. Он не настаивал словом, но каждый раз он посылал ей этот вопрос глазами. Кларк делала вид, что не замечает. Хотя и пыталась себе внушить, что новое — это шанс. Но чем больше она думала, тем холоднее становилось внутри: там не будет мамы, не будет привычных шагов по кухне, не будет маленькой скамейки, где Лекса обычно сидела в кроссовках. И снова, вопреки всем доводам разума, в голову врывался образ Лексы — её молчание, её уход, её взгляд в клубе. Наконец Кларк собралась и напечатала: «Врач разрешил тренировки. Могу приступить уже в понедельник на следующей неделе». Рука чуть дрогнула, и прежде чем она успела передумать, дописала: «Если, конечно, ты ещё хочешь тренировать меня». Отправила. Экран мигнул — сообщение ушло. Сердце стучало как барабан в груди. Она бросила телефон на кровать и включила планшет: детективный сериал — пустая перегрузка картин, которые должны были заглушить мысли. На экране — перестрелки, крики, драматические паузы. В реальности её мысли колесили по одному и тому же кругу: что Лекса подумает, если увидит это сообщение, ответит ли вообще. Ночь перетекла в рассвет. Небо сменило черный бархат на мутно‑синее, затем на тонкую розовую полоску у горизонта. Первые утренние лучи залили стены. Кларк уже почти задремала, зубы сжаты, веки тяжелые, когда телефон вздрогнул на прикроватной тумбочке. Она хватала его машинально. Одно сообщение. От Лексы. «В понедельник в 10:00». Кларк прочитала строчку три раза, будто пыталась убедить себя, что это не сон. На секунду все в ней замерло: облегчение — как горячий поток, пробившийся через лед, и, рядом с ним, робкая, осторожная надежда. Она нажала «сердечко» на сообщении как маленькое «спасибо» в ответ на сухую дату и время. Кларк прижала телефон к груди, уткнулась лицом в подушку и позволила себе вдохнуть глубоко. Она включила сериал дальше. Серии шли уже пятый час, шестая серия началась и главный герой только что узнал, что его напарница — предатель. Кларк смотрела на это безразличным взглядом, и только когда солнце уже поднялось высоко, а птицы за окном устроили невыносимый галдёж, она наконец провалилась в сон. Ей приснилось, что она плывёт в океане. Вода была тёплой и спокойной, волны нежно покачивали её тело, и где-то вдалеке маячил берег — белый песок, пальмы, кто-то в белом платье, машущий рукой. Кларк плыла к этому берегу, но он не приближался. Сколько бы она ни работала руками и ногами, расстояние оставалось неизменным. А потом кто-то поцеловал её. Кларк проснулась от ощущения чужих губ на своих — тёплых, настойчивых, требовательных. Финн сидел на краю кровати, склонившись над ней, и целовал её в губы, в щёки, в закрытые глаза. — Доброе утро, принцесса, — прошептал он, отстраняясь. Кларк моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Солнце стояло уже высоко — судя по свету, за окном было что-то около полудня. На Финне была футболка со странным принтом и бежевые шорты. — Который час? — прохрипела Кларк, садясь на кровати. Волосы торчали во все стороны, под глазами залегли тени, и она чувствовала себя выжатой, как лимон. — Час дня, — Финн улыбнулся и потрепал её по голове. — Я пришёл, а ты спишь. Пришлось будить поцелуями. — Я могла бы и дальше спать, — буркнула Кларк, натягивая одеяло до подбородка. — Не могла. У нас планы. — Какие? — Кино. Купил билеты, — и в его голосе было столько уверенности, что на минуту Кларк почти поверила, будто это может заглушить всё остальное. Она вздохнула, потёрла лицо руками и откинула одеяло. — Дай мне полчаса. — Пятнадцать минут, — подмигнул Финн и выскользнул из комнаты. Душ, быстрый макияж — только тушь и прозрачный розовый блеск на губах, волосы собраны в небрежный пучок. Надела джинсовые короткие шорты и белый топ, открывающий плечи — простая комбинация.  На кухне пахло простыми, родными вещами — тёплой овсянкой с мёдом и бананом, хрустящими тостами с авокадо, и лёгким паром от травяного чая. Эбби стояла у плиты в старой уютной футболке, неспеша мешала ложкой овсянку и наполняла чашки. Вся её хозяйская доброта — в этих знакомых движениях, которые всегда действовали на Кларк как прививка от паники. Финн сидел за столом, потягивал кофе и рассказывал про Лондон, жестами сопровождая каждую фразу. — Там такие странности, — говорил он, — люди пьют чай с молоком. Сначала показалось чем-то ужасным, но я попробовал. Ничего так, пить можно. Кларк усмехнулась, садясь за стол.  — Ты стал англоманом, — бросила она, и в голосе мелькнула лёгкая насмешка, которой вполне хватило, чтобы Финн улыбнулся в ответ. — Ценителем, — поправил он, по‑мужски гордо. Эбби поставила перед Кларк миску овсянки — тёплую, густую, с румяными банановыми дольками наверху — и налил ей чашку чая. Она села напротив, потянула к себе стакан с водой и на секунду задумчиво опустила взгляд: тени под глазами, чуть медленнее привычные движения. Материнская усталость, с которой она научилась жить. — Мам, ты в порядке? — спросила Кларк тихо. — В полном, — улыбнулась Эбби, и улыбка была мягкой, но усталой. — Сегодня ночная смена. Вы с Финном справитесь. — Мы как раз собираемся в кино, — вставил Финн, и в его голосе слышалась легкая надежда на то, что это порадует. — Отлично, — кивнула Эбби. Она отложила ложку и, глядя то на Финна, то на дочь, неожиданно добавила: — Кстати, Финн, если хочешь, оставайся на ночь. Кларк будет не одна — так веселее, да и мне спокойнее. На лице Финна вспыхнуло удивление, потом довольная улыбка. Он даже не ожидал такого гостеприимства. — Почему бы и нет? — сказал он, и в его голосе прозвучала искренняя радость. Кларк замерла с вилкой в руке. Внутри поднялся тихий щемящий протест. Ей хотелось побыть одной: помолчать, прояснить голову, не искать объяснений и не притворяться счастливой ради чужого уюта. Она посмотрела на тарелку, на мягкий блеск мёда на банане, на тёплый дымок чая, и глубоко вздохнула. Её плечи опустились — решение принято молча. «Одна ночь, — подумала она, жуя тост. — Я переживу». Голос внутри был усталым, но твердым: это можно вынести. Наверное. Кинотеатр находился в торговом центре, на третьем этаже. Кларк и Финн приехали за пятнадцать минут до сеанса, взяли колу и попкорн — сладкий, от которого пальцы становились липкими, и заняли свои места в центре зала. Комедия оказалась смешной. Не той тупой, где шутки ниже пояса, а умной — с хорошими диалогами, неожиданными поворотами и актёрами, которые умели играть не только лицом, но и телом. Кларк смеялась. Сначала сдержанно, потом всё громче, пока в какой-то момент не схватилась за живот, потому что у неё заболели мышцы от смеха. Они смеялись оба, и на несколько минут Кларк забыла обо всём — о Лексе, о Лондоне. Только смех, только попкорн, только тёплое плечо Финна рядом. Фильм закончился под громкие аплодисменты зала. Кларк выдохнула, чувствуя, как напряжение отпустило — хотя бы на время. — Ну как? — спросил Финн, когда они выходили на улицу. — Отлично, — честно ответила Кларк. — Давно я так не смеялась. Кларк действительно давно так не смеялась — с тех пор, как Лекса закрылась от неё, в её жизни поселилась тихая, вязкая грусть, которая тянула вниз каждый день. Эти две часа в зале стали для неё глотком воздуха: смех качнул её из тягучего состояния в другой, светлый мир, где не было бесконечного ожидания сообщений и невыносимой пустоты — и на время всё это исчезло, как дым. Они пошли домой пешком, по улицам разносился запах цветущих магнолий. Вечером Финн заказал пиццу — большую, «четыре сыра», с тонким тестом и хрустящими краями. Они ели её прямо из коробки, сидя на диване в гостиной, и смотрели какой-то любимый фильм Финна по телевизору. — Кларк, — Финн отложил кусок пиццы и повернулся к ней. — Нам нужно поговорить. Кларк замерла. Она знала, что этот разговор рано или поздно начнётся. Знала, но не была готова. — О чём? — спросила она, хотя ответ был очевиден. — О Лондоне, — Финн взял её за руку. — Ты так и не ответила. Я не давлю, просто... мне нужно знать. Мы можем начать новую жизнь, Кларк? Там, где никто не будет мешать. — Кто мешает? — Кларк посмотрела на него. — Никто, — Финн запнулся. — Я не то хотел сказать. Просто... здесь всё напоминает о прошлом. А там — чистый лист. Кларк молчала. Она смотрела на их переплетённые пальцы. — Я не знаю, — сказала она. — Правда, Финн. Я не знаю. — Что тебя здесь удерживает? — спросил он тихо, и в голосе его срезалась настоящая, не театральная боль. Кларк подняла глаза. Она всматривалась в его лицо так долго, будто пыталась прочесть там ответ. Но истина, та единственная, уже жила у неё внутри, теплая и обнажённая, но она не могла произнести её вслух — не могла признаться самой себе. — Мама, — выдохнула так, будто это была оправа вокруг всего, что у неё есть. — Я не могу просто уехать сейчас. Не смогу оставить её одну. Финн сгорбил плечи и тяжело вздохнул. В его глазах промелькнуло разочарование, но оно тут же сменилось мягкостью.  — Эбби справится, — сказал он, голос ровный. — Она сильная. Ты сможешь прилетать на праздники. Мы будем звонить каждый день. Это не конец света, Кларк. — Я знаю, — прошептала она, втянув колени к груди, как будто так можно было уместить весь мир в маленький круг. — Но не сейчас. Дай мне время. Он кивнул, схватил ещё кусок пиццы и уткнулся взглядом в телевизор.  — Хорошо, — сказал он мягко. — Я подожду. После душа Кларк лежала в темноте, глаза на потолке, волосы ещё влажные — тонкая холодная струйка воды стекала по шее и оставляла по коже следы. Одеяло до подбородка, тепло и влажность — тело пыталось уснуть, но мысли работали как мотор. В голове снова вертелась фраза от Лексы: «В понедельник в 10:00». Простая, деловая, как приговор. Подсознание предлагало списки: тренировки, упражнения, расписание, лед. И требование отключить эмоции, как будто можно выключить тот шум, что теперь жил в её груди. Дверь скрипнула и Финн вошёл в комнату. Его волосы были намокшими, собранными назад. Он просто стоял, на мгновение остановившись в проёме, и выглядел так, будто только что сошёл с обложки спортивного журнала. Он лёг рядом, притянулся чуть ближе, и его рука оказалась на её боку сначала почти незаметно, как проверка, как обещание, что он рядом. Пальцы шли медленно, круговыми движениями. Сначала касание было невесомым, потом становилось всё увереннее: ладонь скользила под ребра, задерживалась на мягком изгибе, снова опускалась ниже, вдоль бедра. По её коже след остался горячий, будто он нагрел воздух вокруг них. Кларк лежала неподвижно, слушая свое дыхание и его — два разных ритма, которые почему‑то вдруг пытались синхронизироваться. — Ты очень красивая, — прошептал Финн ей на ухо. Его голос был близким, и в этом простом признании было столько теплоты, что в груди у Кларк защемило — не от радости, а от странной смеси вины, утраты и желания. Она не знала, как ответить. Ответ мог изменить всё. Поэтому она молчала, позволяя его слову отложиться теплом на коже. Его рука скользнула ниже, по коже, по мягкой твердости ткани шорт, и прикосновение стало глубже — уверенным, привычным, как ритм старой песни. Кларк ощутила тепло пальцев, знала его движения, их размеренную, почти автоматическую уверенность, это было действие, отрепетированное до привычки. Она усмехнулась тихо, без радости, потом повернулась к нему, обняла за шею и поцеловала. Поцелуй был быстрым, почти отчаянным — попытка заглушить мысли хотя бы на минуту. Финн углубил поцелуй. Кларк скользнула рукой по его волосам. Его ладонь двигалась снова ниже, к бедрам. Руки Финна спешили, снимали барьеры одежды: футболка соскользнула через голову, шорты — с бедер. Осталась только ткань белья, но это не мешало. Его тело нависло над ней — тёплое, мужественное, пахнущее свежестью душа и лёгкой цитрусовой едва уловимой ноткой. По её шее скользили его губы, следом к ключицам, к груди — прикосновения, которые вызывали не столько взрыв, сколько знакомое, старое облегчение. Поддавшись странному импульсу, Кларк выгнулась навстречу Финну. Финн же прижался своим лбом к её. Затем он сократил расстояние между ними таким нежным поцелуем, что у Кларк перехватило дыхание.  — Я люблю тебя, — прошептал он, голос шелестел прямо у уха. — Я знаю, — ответила она. Кларк позволила ощущение поглотить себя. Поцелуй снова углубился, но он не стал грубее. Оставался медленным. Но через несколько секунд Финн слегка наклонил её голову, изменив угол, и его язык коснулся её губ. И Кларк приоткрыла рот, позволив ему войти. Их языки встретились - это было плавное, сладкое скольжение. Однако с каждой секундой Финн становился всё более жадным. Он издал тихий стон прямо у её губ, и этот звук, полный сдерживаемых страсти и обожания, был слаще любой музыки... Но для Кларк это было вовсе не наслаждение в чистом виде. Пока их языки танцевали, пока Финн становился всё горячее и жаднее, она ощущала не вспышку, а холодный расчет: её тело работало как средство, как тонкая анестезия, которой можно на время запломбировать разбитую душу.  Она не искала в этом блаженства — она пыталась выключиться, отдать на время свои мысли, спрятаться за ритмом чужих рук и дыханием. Это было плохо и неправильно — она ненавидела себя за то, что использует его как временную таблетку, но где‑то глубоко сидела простая, жестокая потребность: чтобы мозг замолчал, чтобы не думать, не ждать, не чувствовать. Его другая рука спустилась с талии на ягодицу и с силой сжала её. Взгляд Финна, тёмный и полный нескрываемого желания, был прикован к ней. Глаза начали опускаться с ее лица на ее грудь, и ниже.  Уже со жгучим нетерпением он стянул с неё последнюю одежду, и подвинулся немного назад, наклоняясь ближе. Лицо Финна было так близко к её животу, что Кларк чувствовала кожей его горячее дыхание.  Но Финн отклонился назад, взглянув в глаза Кларк и вновь нашли её губы, но теперь поцелуй приобрел властную нотку, следом он опустил голову и ртом захватил её сосок.  Кларк издала сдавленный стон, когда его зубы сжались вокруг соска, а потом, будто извиняясь, язык неторопливо описал круг.  Плавным движением он развернул Кларк на живот, а затем помог встать на колени. Руки Кларк упирались в матрас кровати, сжимая ткань в кулаки.  — Финн…. Финн прижался к ней. И Кларк почувствовала его возбуждение своими ягодицами. Он поцеловал её спину, его руки скользили по её бокам пока не оказались на животе.  Но после он выпрямился, одна ладонь была на бедре, чтобы удержать Кларк на месте, ведь она уже хотела сползти с кровати. А другой завел между ног сзади, дотрагиваясь пальцами пульсирующей плоти. Он не проникал внутрь: водил пальцами, собирая немного влаги, и смазывал её складки. Ласкал её сначала медленными круговыми движениями, заставляя постанывать. Затем движения стали более настойчивыми. Он то обводил её клитор, то надавливал подушками двух пальцев.  Кларк поняла вдруг: это уже было не просто вынужденное усыпление боли, а настоящее желание, медленно разгорающееся внутри с каждым вырвавшимся из неё стоном, оно прокатывалось по телу волной, выворачивая ребра и разгоняя кровь. Поза была неудобной, колени ныли, спина просила передышки, но она оставалась так, потому что в этот момент всё, что требовалось — было здесь и сейчас: его прикосновения, его дыхание, этот тихий ритм, который делал её уязвимой и в то же время удивительно живой. Она чувствует как между ног снова собирается влага, более обильная, чем раньше. И Кларк прижалась ягодицами через его трусы твердого члена. Финн сдавленно застонал и сжал одной рукой её бедра очень сильно.  Руки Кларк уже не выдерживали, и она рухнула на кровать, развернувшись на спину. В темноте лицо Финна вытянулось: брови чуть нахмурены, губы влажны, дыхание частое. И в ту же секунду нежелание, которое она только что пыталась прогнать, вернулось с утроенной силой. Она не понимала сама себя. Минуту назад тело отвечало на каждое его прикосновение, а теперь внутри все перевернулось: то она хочет, как будто кого‑то зовёт неуправляемый голод, то внезапно накатывает отвращение — к ситуации, к себе, к тому, что использует его, чтобы заглушить боль. Это было путано, мучительно и бесстыдно.   «Кларк, ты дура», — мысленно проговорила она самой себе, и в этом прозвучало и упрёк, и жалость. Она отвела взгляд к полу, к складкам простыни, к чему‑нибудь, лишь бы не смотреть в его глаза и не видеть там то настоящее, уязвимое ожидание, от которого ей стало дурно. Она попыталась улыбнуться, но улыбка лопнула преждевременно. Пальцы сжали простыню. Голос вышел тонкий и чужой: — Прости… Что‑то мне не хорошо стало, — проговорила она тихо. — Давай… не сегодня. Финн застыл. На лице прочиталось мгновенное разочарование. Он открыл рот, потом закрыл, словно выбирая слова, и в глазах мелькнула обида, но через секунду она смягчилась. — Ладно, — сказал он наконец, тихо и без упрёков. Он нежно отстранился, наклонился к разбросанной по кровати одежде и начал собирать её. Казалось, он делает это осторожно, как с чем‑то хрупким, чему можно причинить боль. Он помог ей натянуть всё обратно. Когда Кларк надела последнюю вещь, он вернулся и лёг рядом, обнял её сзади. Его тело было тёплым, спокойным, рука медленно легла ей на живот — защитный жест, не требующий слов. Финн прижался, его дыхание стало ровным, слышным у её уха. Снаружи всё выглядело по‑домашнему, по‑безопасному. Но внутри Кларк ворчало другое: подступала тошнота, тяжесть и паника, от которых хотелось закрыть глаза и провалиться под землю. Каждый его вдох, каждое прижатие отчётливо ощущались как инъекция в уже и так перегруженную систему. Она уставилась в стену, чувствуя, как его рука обнимает её сильнее, как его сердце бьётся ровно, успокаивающе. И где‑то в глубине, под всем этим теплом и заботой, была пустота, которую никакие объятия не могли заполнить.