After Life

Ночь упорно отказывалась отпускать Лексу из своих липких, душных объятий. Она лежала неподвижно на спине, широко распахнутыми глазами вглядываясь в чужой потолок. В комнате стоял густой, почти осязаемый запах Анджелы — сладкая смесь дорогих цветочных духов, от чего Лексу подташнивало. Этот аромат казался ей абсолютно чужим, навязчивым и удушающим.  Рядом, тесно прижавшись к её плечу и закинув руку ей на грудь, мирно спала Анджела. Её дыхание было тихим, глубоким и безмятежным. Она получила то, чего так ждала, и теперь спала с легкой, счастливой полуулыбкой на губах. А Лекса не могла сомкнуть глаз. Её внутренний мир напоминал выжженную пустыню. Она переспала с Анджелой. И сделала это не из страсти, не из нежности и даже не из элементарного физического желания. Она эгоистично использовала эту влюбленную в нее девушку как живой пластырь для своей кровоточащей раны. Ей просто нужно было заглушить тот дикий, первобытный ужас, который сковал её после слов Кларк.  Те слова стояли у нее в ушах, и Лекса попыталась выжечь их чужим телом, чужими стонами и чужим теплом. Но это не помогло. Тело Анджелы, спящей рядом, было мягким, податливым и горячим. Но Лекса не чувствовала ничего, кроме глухого, липкого стыда и острой, удушающей ненависти к самой себе. Она повела себя как последняя тварь. «Ты ничтожество, Лекса Милдред, — безжалостно шептал ей внутренний голос. — Ты сломала Кларк своим молчанием, а теперь ломаешь Анджелу своей фальшивой близостью. Ты просто чудовище». Она осторожно, стараясь не делать резких движений, высвободилась из-под руки Анджелы. Позвоночник тут же отозвался резкой, предупреждающей вспышкой боли, но Лекса лишь стиснула зубы. Она села на край кровати, опустив ноги на прохладный пол. Ей нужно было уйти. Немедленно. Прямо сейчас, пока рассвет не обнажил всю мерзость этой ночи. — Лекса? — тихий, сонный голос Анджелы с хрипотцой разрезал тишину спальни. — Ты чего? Куда ты? — Домой, — сухо бросила Лекса, не оборачиваясь. — Сейчас? — Анджела быстро села. В полумраке её глаза казались огромными. — Лекса, пожалуйста, останься. На улице темно, ты устала... Почему ты уходишь? — Мне нужно ехать. Лекса поднялась и направилась к двери, но Анджела оказалась быстрее. Она соскользнула с кровати и в два шага перерезала Лексе путь к выходу, встав прямо в дверном проеме. Её растрепанные светлые волосы лежали на плечах, а в глазах, блестящих от подступающих слез, читалась отчаянная, упрямая решимость вперемешку с глубокой обидой. — Ты никуда не пойдешь, — твердо сказала Анджела, раскинув руки и преграждая ей дорогу.  Лекса смотрела на эту хрупкую девушку, которая так отчаянно пыталась удержать то, что ей никогда не принадлежало, и чувствовала, как внутри поднимается глухая, темная ярость. Но злилась она не на Анджелу. Она злилась на себя за то, что натворила, и за то, что у нее теперь не оставалось сил даже на то, чтобы просто оттолкнуть её и уйти. Физическое истощение и душевная пустота окончательно лишили её воли. — Пусти меня, Анджела, — тихо, почти безжизненно попросила Лекса. Голос звучал надтреснуто. — Нет! — Анджела сделала шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и осторожно положила ладони на плечи Лексы. — Не смей снова закрываться и убегать, Лекса. Только не после того, что было между нами пару часов назад. Пожалуйста... останься хотя бы до утра. Я просто хочу, чтобы ты была рядом. Лекса молчала. В голове стоял гул, а поясницу стянуло тугим узлом боли, от которого в глазах темнело, а по телу растекалось раскаленное жжение. Два желания боролись внутри нее: привычное стремление сбежать, закрыться в своей одинокой раковине и глухое, капитулянтское бессилие. Тело и разум требовали капитуляции. У нее просто больше не было сил бороться со всем этим миром. — Ладно, — вытолкнула она наконец это слово. Оно далось ей с огромным трудом, содрав горло. Анджела мгновенно преобразилась. Она шумно, с облегчением выдохнула, и на её лице появилась робкая, благодарная улыбка. Она взяла Лексу за руку — её ладонь была теплой и мягкой — и бережно повела за собой в сторону ванной комнаты. — Тебе нужно расслабиться, — тихо сказала Анджела, открывая перед ней дверь. — Сходи в душ, смой усталость. Анджела тихо вошла в спальню, она подошла к высокому шкафу, приоткрыла зеркальную дверцу и, скользнув взглядом по аккуратным стопкам вещей, бережно достала с полки лавандовую пижаму из мягкого шелка. Вещь была аккуратно сложена, храня легкий аромат чистоты, и сейчас ей как никогда хотелось укутать в эту мягкость измотанную Лексу, подарив ей хотя бы иллюзию покоя. Лекса взяла у Анджелы пижаму и вошла в ванную, со щелчком закрыла за собой дверь и обессиленно прислонилась к ней спиной, прикрыв глаза. «Черт», — глухо подумала она, чувствуя, как прохлада дерева сквозь ткань футболки пытается хоть немного остудить её горящую спину. Она больше вообще не понимала, что происходит. Не понимала, в какой момент её жизнь превратилась в этот неуправляемый, летящий под откос поезд, с которого нельзя соскочить. Лекса безумно, смертельно устала — от вечного, сводящего с ума шума в собственной голове, от непрекращающейся борьбы с телом. И самое мерзкое, самое невыносимое было в том, что она снова совершала свои старые, разрушительные ошибки. Те самые грехи прошлого, от которых она так упрямо и долго бежала. Много лет она держала глухую оборону, выстраивала вокруг себя бетонные стены, никого не подпуская к себе, и училась жить в своем безопасном одиночестве. Ей ведь казалось, что она справилась. Что она смогла приручить своих демонов и заковать их в цепи.  Она подошла к душевой кабине и повернула кран до упора. Горячая, почти обжигающая вода с шумом ударила о кафельный поддон, мгновенно наполняя небольшое помещение густым, влажным паром. Лекса скинула одежду и шагнула под эти тяжелые, кипящие струи.  Вода обжигала кожу, заставляя её краснеть, но Лекса лишь подставила лицо под этот нещадный поток. Она стояла так несколько минут, зажмурившись, чувствуя, как горячие капли стекают по её плечам, груди и бедрам. Она терла свою кожу мочалкой с такой яростной силой, словно пыталась содрать верхний слой эпидермиса. Ей отчаянно, до безумия хотелось смыть с себя этот сладкий запах духов Анджелы, смыть следы её прикосновений, смыть сам момент и ту фальшивую близость, в которую она добровольно шагнула.  «Какая же я дура, — думала она, тяжело опираясь ладонями о мокрый кафель стены, пока вода хлестала её по спине. — Какая же жалкая, трусливая дура». Она вышла из душа, когда её кожа уже пылала от горячей воды. Медленно вытерлась пушистым, мягким полотенцем и посмотрела на тумбочку. На шелковую пижаму нежно-лавандового цвета — свободные шорты и рубашка на маленьких пуговицах.  Лекса натянула её на себя и почувствовала себя нелепо. Нежный, ласкающий кожу шелк фиолетового оттенка смотрелся на её теле почти издевательски. Эта одежда лишала её последней брони, делая уязвимой и глупой в этом слишком уютном мире, где ей не было места. Лекса тихо приоткрыла дверь ванной, выпуская в прохладу коридора остатки теплого пара. Анджела ждала её, сидя на диване, и на её лице мгновенно расцвела мягкая, сонная улыбка. Она окинула Лексу долгим, оценивающим взглядом. — Ну как? — негромко спросила она, и в её голосе послышались кокетливые, теплые нотки. — Тебе удобно? — Я похожа на нелепого фиолетового единорога, — отозвалась Лекса.  В её низком, хриплом голосе прозвучала глухая горечь, пополам замешанная на самоиронии. Она чувствовала себя глупо, неестественно и раздето. Анджела тихо, искренне рассмеялась. И она потянулась к Лексе, явно надеясь на сонный, ленивый поцелуй. Но Лекса сделала шаг назад.  — Я лягу на диване, — ровно произнесла она. Каждое слово ложилось между ними холодной гранитной плитой. — Лекса… — улыбка сползла с лица Анджелы, сменившись растерянностью. — Но почему? Мы же могли просто… — Не надо, Анджела. Пожалуйста, — перебила её Лекса. Тон был тихим, но в нем сквозила такая непреклонная, мертвая усталость, что блондинка осеклась. Анджела обиженно поджала губы, вглядываясь в лицо Лексы. В её глазах на мгновение вспыхнул протест, но она быстро погасила его, вместо злости внутри Анджелы затеплилась тихая, робкая благодарность за то, что Лекса хотя бы уступила. За то, что она осталась здесь.  Анджела молча развернулась, скрылась в спальне и вернулась через полминуты, держа в руках объемную мягкую подушку и одеяло. Она бережно, без лишних слов протянула их Лексе, стараясь больше не навязывать свое присутствие, а затем тихо направилась в свою комнату, оставив Лексу наедине с её холодом. — Спокойной ночи, — глухо бросила она. В её голосе была только бесконечная, выматывающая усталость от этих эмоциональных качелей. — Спокойной ночи, — ответила Лекса.  Она медленно подошла к дивану, разложив всё, она опустилась на него и натянула до груди мягкое одеяло. Но даже сквозь чистую ткань пробивался всё тот же приторный, сладкий аромат духов Анджелы, заполонивший всю квартиру. Внутри неё всё выло и переворачивалось. Она закрыла глаза, отчаянно пытаясь загнать себя в сон, отключить воспаленный мозг хотя бы на пару часов. Но темнота за веками не принесла покоя. Напротив, она стала холстом, на котором с безжалостной отчетливостью появилось лицо Кларк.  Лекса видела её так ясно, словно та стояла прямо сейчас перед диваном. Кларк с растрепанными золотистыми волосами, её голубые глаза, в которых полыхал пожар из ярости, обиды. Лекса судорожно, со стоном вздохнула, переворачиваясь на спину. Она медленно подняла дрожащие руки и закрыла ими лицо, изо всех сил прижимая ладони к глазам.  И тогда плотина рухнула. Горячие, соленые слезы обожгли кожу, мгновенно просачиваясь сквозь пальцы. Лекса плакала. Она плакала тихо, до боли зажав зубами край подушки, чтобы ни один звук, ни один жалкий всхлип не долетел до спальни, где спала Анджела.  Её грудная клетка ходила ходуном, горло сжимал невыносимый, раздирающий спазм. Эти слезы были горькими, как яд, и абсолютно бессильными. Лекса оплакивала то страшное, непоправимое разрушение, которое совершила собственными руками. Она плакала от дикого, животного страха перед тем, что Кларк действительно исчезнет на другом конце планеты. Хотя она знала, что Кларк уйдёт, она предупреждала себя. Плакала от осознания того, что её трусость и неумение доверять разрушили всё. «Я всё испортила, — безжалостно шептала она про себя, пока слезы душили её в темноте. — Я ломаю каждого, кто пытается быть рядом». Лекса лежала в чужой фиолетовой пижаме на чужом диване, сжавшись в комок под одеялом, не обращая внимания на боль в спине, и плакала до тех пор, пока внутри не закончились последние слезы, а в глазах не появилась режущая сухость. --- Среда наступила серой и дождливой. Небо над городом затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, а мелкая, унылая измось превратила Лос-Анджелес в подобие туманного Лондона, куда Кларк так отчаянно заставляли уехать. Кларк стояла на льду уже третий час. Всё её тело гудело от дикого переутомления, а колено не просто ныло — оно вибрировало тупой, изматывающей болью при каждом приземлении. Но она упрямо игнорировала эти предупреждающие сигналы. Она выполняла один элемент за другим, стиснув зубы и впитывая сухие, обрывочные замечания Лексы, которые та бросала через бортик. «Пальцы на руках не натянула». «Плечо заваливаешь». «Руки выше, Гриффин». «Носок тяни». Кларк внутри буквально разрывало от ярости. Ей казалось, что Лекса придирается к ней умышленно, с какой-то извращенной, садистской методичностью. Будто пыталась показать, кто здесь до сих пор хозяин положения. Доказать, что без её контроля Кларк — пустое место. Или просто отомстить за те слова о переезде в Лондон, которыми Кларк ударила её в понедельник. «Пальчик я не натянула, — злобно передразнивала Кларк её мысленно, заходя на очередной вираж. — Серьезно? Это всё, что тебя волнует, Милдред? Мой чертов пальчик? Какое же дешевое издевательство. Она безукоризненно выполняла всё, что она требовала, но делала это бездушно, превращая свой прокат в демонстрацию силы. Злость давала ей невероятную концентрацию. Кларк безумно хотела доказать Лексе и самой себе, что она справится. Что она уедет на другой конец света, станет там лучшей под руководством топ-тренеров, а Лекса останется здесь, в своем добровольном изгнании. И именно в этот момент, когда Кларк заканчивала серию шагов, она заметила её. Анджела. Блондинка грациозно вошла. Даже в этот дождливый день она выглядела безупречно: облегающее короткое платье, идеальные, волосок к волоску, локоны, безупречный макияж и эта легкая, самоуверенная улыбка на лице, от которой Кларк мгновенно затошнило. Анджела уверенно подошла к бортику, где стояла Лекса, и легким, почти кошачьим движением коснулась её предплечья. Лекса повернулась на это прикосновение. Кларк, затаив дыхание, зафиксировала то, как лицо Лексы смягчилось. Всего на долю секунды, на какое-то неуловимое мгновение, её суровые черты разгладились, уступая место чему-то теплому. Они начали о чем-то тихо разговаривать. Кларк, делая вид, что просто раскатывается перед элементом, проехала совсем близко к бортику, отчаянно пытаясь разобрать хоть слово сквозь гул вентиляции. Но стоило ей приблизиться, как они мгновенно замолчали. Лекса скользнула по Кларк своим пустым взглядом и демонстративно отвернулась обратно к Анджеле. Внутри Кларк вспыхнул такой мощный, ослепляющий пожар, что дышать стало физически больно. Сердце заколотилось в горле. Стиснув зубы до хруста в челюсти, она набрала безумную скорость, заходя на аксель. Она рванула вперед, оттолкнулась от ребра с такой яростной силой, словно пыталась улететь под самый купол дворца. Высота была сумасшедшей. Она закрутилась в воздухе: один оборот, два, три… и еще половина. Три с половиной оборота. Она уже видела лед, уже готовилась к выезду, но правая нога предательски дрогнула. Ребро конька соскользнуло, и Кларк с глухим, тяжелым стуком полетела назад, болезненно приземлившись на копчик. Боль была не столько сильной, сколько оглушительно унизительной. Прямо перед ними. Перед Лексой и Анджелой.  Кларк со всей силы ударила ладонью по холодному льду от бессильной ярости, чувствуя, как ледяная крошка впивается в кожу. Кое-как, превозмогая пульсирующую боль, она поднялась на ноги.  — Живая? — негромко крикнула Лекса с бортика. В её голосе прозвучала странная, натянутая резкость. Кларк проигнорировала её. Она демонстративно отряхнула ладони и поехала в противоположную сторону, делая вид, что Лексы для неё не существует. Она отчетливо видела краем глаза, как Анджела склонилась к уху Лексы, что-то шепча, и как Лекса едва заметно кивнула в ответ.  Затем Анджела грациозно развернулась и направилась к выходу из зала. Но перед тем, как толкнуть стеклянную дверь, она обернулась и произнесла — намеренно громко, так, чтобы её голос эхом разнесся по всей пустой арене и гарантированно долетел до ушей Кларк: — Я жду тебя в машине, милая. Не задерживайся. «Милая?! — это короткое, ласковое, почти интимное слово наотмашь ударило Кларк, заставив её легкие мгновенно сжаться. Воздух на катке стал невыносимо горячим. — Они что… они действительно встречаются?!» Она неотрывно смотрела на удаляющуюся спину Анджелы, затем на Лексу, которая продолжала смотреть на закрывшуюся дверь, и чувствовала, как в легких закипает ядовитый, черный свинец. «Ну конечно, кто бы сомневался в том, что они встречаются, — горько, с удушающим презрением к самой себе подумала Кларк. — И мне должно быть плевать. Мне абсолютно, черт возьми, должно быть всё равно» Но всё равно не было.  Кларк опустила голову, невидящим взглядом уставившись на исчерченную лезвиями, матовую поверхность льда, которая быстро и шумно проносилась под её коньками. Она отчаянно пыталась заземлиться, ухватиться за здравый смысл, как за спасательный круг. У неё ведь есть Финн. Финн, который любит её, который готов ради неё на всё. Она любит его. Они вместе. Всё просто, понятно и правильно.  Тогда почему внутри всё стягивалось в тугой, кровоточащий узел? Что это за удушливое, ядовитое чувство, от которого ребра готовы были треснуть? Неужели это ревность?  «Нет, — упрямо, почти в панике приказала себе Кларк, сильнее толкаясь опорной ногой. — Это не может быть ревностью. Никакой ревности к Лексе. Это бред. Она просто мой тренер». Но предательский, кричащий пульс в висках заставлял её задыхаться, стирая любые логические доводы и напоминая, как Лекса только что смотрела на Анджелу. И Как Анджела посмотрела на Лексу. От этой мысли Кларк ослепла. Мир вокруг неё сузился до одной ослепительно белой, звенящей точки. В порыве этой неуправляемой, дикой бури она резко рванула вперед, набирая безумную скорость, и пошла на бедуинский прыжок. Она выбросила тело вверх с такой силой, от которой затрещали все перегруженные мышцы. Но координация подвела, опорная нога ушла в сторону, и Кларк полетела вниз — лицом вперед. Она едва успела выставить ладони, гася удар, и с тяжелым хрустом рухнула на лед.  Это падение было последней каплей. Оно растоптало её. Уничтожило остатки её гордости. Кларк не стала подниматься. Она просто осталась лежать на животе, уткнувшись лицом в сложенные руки под головой. Лед под ней был холодным, твердым и абсолютно равнодушным. Он не собирался её утешать. Он не спрашивал, почему ей так больно. Он просто принимал её тепло. Кларк зарыдала. Тихо, конвульсивно, сотрясаясь всем телом. Горячие, соленые слезы беспрепятственно текли по щекам, капали на ледовое покрытие и мгновенно замерзали, превращаясь в крошечные мутные бусины. Ей было невыносимо плохо. Она плакала от этого сокрушительного бессилия, от злости, от того, что её тело отказывалось прыгать, а сердце отказывалось забывать. — Ты собираешься так лежать или все-таки встанешь? — долетел до нее голос Лексы.  Он прозвучал резко, но в этой резкости впервые за долгое время не было привычной, ранящей колкости. Скорее глухое, натянутое напряжение. Кларк не пошевелилась. Она продолжала беззвучно плакать, пряча лицо. Плечи её мелко вздрагивали.  Прошла минута. Затем другая. Лекса молчала, продолжая стоять у бортика. И в этом молчании больше не чувствовалось безразличия. Оно было тяжелым, осязаемым, наполненным каким-то мучительным ожиданием.  — Кларк, — позвала Лекса. Её голос вдруг стал мягче. Он упал почти до шепота, лишившись своей стальной брони. — Кларк, подъедь сюда, пожалуйста. В этом тихом «пожалуйста» было столько непривычного тепла, столько скрытой, едва уловимой нежности, что Кларк вздрогнула. Кларк медленно поднялась. Сначала на колени, затем, покачиваясь, встала на коньки. Её лицо было мокрым, раскрасневшимся, глаза опухли от слез, а светлые пряди прилипли к влажному лбу. Она не поднимала головы. Она упрямо смотрела себе под ноги, на глубокие порезы, которые её лезвия оставили на белой поверхности.  Она медленно доехала до бортика и сошла со льда на резиновое покрытие.  Лекса сделала шаг навстречу. Неожиданно мягко, почти невесомо она перехватила холодные, дрожащие пальцы Кларк своими руками и бережно усадила её на деревянную скамейку. Но уходить не стала. Лекса осталась стоять вплотную, и её ладонь легла на плечо Кларк — тяжелая, дарящая ту самую необходимую опору, которой Кларк была лишена. — Из-за чего ты ревешь, Гриффин? — тихо спросила Лекса, заглядывая ей в лицо. — У меня ничего не получается, — всхлипнула Кларк, и её голос сорвался, превращаясь в жалобный шепот. Она уткнулась лбом в живот Лексы, не в силах больше держать дистанцию. — Я делаю всё, абсолютно всё, что ты мне говоришь. Я стираю ноги в кровь, я терплю эту адскую боль в колене, а у меня все равно ничего не выходит. Я злюсь на всех, на… Кларк резко замолчала, судорожно сглотнув горький, болезненный ком в горле. Она отстранилась от Лексы, и  упрямо уткнулась лицом в рукав своей плотной спортивной кофты, размазывая по ткани влагу и остатки туши. Грубая ткань царапала чувствительную кожу щек, но Кларк было плевать. Ей просто нужно было спрятаться, хотя бы на секунду стать невидимой. Лекса тихо, на выдохе произнесла что-то неразборчивое. Она медленно опустилась на деревянную скамейку рядом с Кларк. Лекса оставила между ними короткую, едва заметную дистанцию в несколько сантиметров, но Кларк всё равно мгновенно почувствовала исходящее от неё тепло. Физическое, живое тепло, которое постепенно, капля за каплей, унимало её внутреннюю дрожь. Лекса заговорила не сразу. Она смотрела прямо перед собой, на пустое, изрезанное коньками белое поле, и её голос, когда она наконец нарушила тишину, прозвучал непривычно тихо, мягко и глубоко. — Знаешь, что я поняла за все те годы, что провела на льду? — негромко произнесла Лекса, и её пальцы непроизвольно сжались на колене. —Трудный путь — единственный, на котором растут крылья. Если сегодня не получается — значит, ты на правильном пути. Кларк медленно подняла голову и посмотрела на неё. Её глаза, опухшие, красные, со слипшимися ресницами, были полны такой отчаянной, обнаженной боли, что воздух между ними, казалось, снова стал слишком плотным. — Но я ничего не могу делать, — хрипло, почти шепотом возразила она.  — Потому что ты пытаешься воевать с собой, Кларк, — Лекса повернула к ней голову.   Она смотрела на Кларк так близко, так пронзительно и честно, что у той перехватило дыхание.  — Знаешь, когда ты прыгаешь просто назло кому-то — это не работает. Ну, выкинет тебя вверх на адреналине, а дальше что? В воздухе злость исчезает, остаешься только ты. И если ты хоть на секунду засомневаешься, ты сорвешь элемент. Голова просто откажет. Нужно выключить эту войну в мыслях. Отпусти ситуацию что тебя злит и дай телу сделать то, что оно умеет. Кларк завороженно слушала её, не в силах отвести взгляд. В света катка бледное лицо Лексы казалось почти прозрачным, а под её глазами залегли глубокие темные тени — свидетели её собственных бессонных, мучительных ночей. Кларк заметила, как Лекса на секунду судорожно прикусила изнутри нижнюю губу, сдерживая какой-то порыв, готовый сорваться с языка. Она изо всех сил сдерживала себя, чтобы не сказать лишнего, не выдать ту бурю, что бушевала в её собственной груди. Серебряная подвеска с камнем у неё на шее мерно вздрагивала в такт её рваному, тяжелому дыханию. — Ты справишься, — твердо, без тени сомнения добавила Лекса, и в её голосе прозвучала такая искренняя, мощная вера, от которой у Кларк внутри что-то дрогнуло.  Кларк медленно кивнула, чувствуя, как остатки слез засыхают на щеках. Тяжесть в груди никуда не делась, но теперь сквозь неё пробивалось легкое, прохладное облегчение. — Посиди еще немного, — тихо скомандовала Лекса, поднимаясь со скамейки. — Приди в себя. А потом выходи на лед, сделай один чистый бедуинский прыжок — и на сегодня ты свободна. Она сделала несколько шагов вперед, возвращаясь к бортику, достала из кармана телефон и снова уставилась в экран, мгновенно восстанавливая привычную дистанцию. Кларк глубоко вдохнула морозный воздух, поднялась со скамейки и уверенно скользнула на лед. Все мысли о Финне, Лондоне, Анджеле и боли вдруг отступили на задний план, растворяясь в белом шуме катка. Осталась только она и лед.  Она набрала скорость, зашла на бедуинский прыжок и в момент толчка просто отключила голову. Она не пыталась взять его силой — она доверилась траектории. Толчок, сильный взмах, идеальный, невесомый полёт в горизонтали — и абсолютно чистое, мягкое приземление. Лезвие вошло в лед без единого лишнего шороха, как нож в масло. Кларк плавно выехала назад наружу, раскинув руки. Лекса у бортика едва заметно кивнула — одно короткое, резкое движение подбородком, но для Кларк оно в этот момент стоило дороже любых медалей. — На сегодня достаточно, — Лекса убрала телефон в карман. — Завтра в десять придёшь?  Кларк кивнула. А Лекса развернулась и своим стремительным, чуть хромающим шагом направилась к выходу из зала. Кларк провожала её взглядом, чувствуя, как глубоко под ребрами, там, где все те дни царил выжигающий душу холод, медленно расправляет свои крошечные, хрупкие крылья. Лекса ушла.  Тяжелая стеклянная дверь закрылась со знакомым глухим стуком, оставив Кларк наедине с огромным, безмолвным полем льда. Но эта пустота вокруг больше не казалась ей мертвой. В ней воцарилась какая-то тишина, а на самом дне израненного сердца, словно угли под толстым слоем пепла, затеплилась крошечная, хрупкая надежда.  Она медленно сняла коньки, чувствуя, как освобожденные ступни приятно покалывает от прилива крови. Быстро переодевшись в сухую спортивную форму, Кларк направилась в тренажерный зал. Ей нужно было выжечь остатки слабости, выбить физической нагрузкой последние сомнения. В зале было душно и пахло резиной, железом и застарелым спортивным потом. На стойке висела та самая ненавистная скакалка с черными пластиковыми ручками. Кларк сделала шаг вперед и решительно взяла её в руки. Она вставила наушники, включила тяжелый, агрессивный бит на полную громкость, чтобы музыка буквально разрывала барабанные перепонки и начисто блокировала любые лишние мысли. И начала прыгать.  Темп был бешеным, почти самоубийственным. Веревка со свистом рассекала воздух, с хлопком ударяясь о резиновое покрытие пола. Ноги быстро наливались тяжестью, дыхание сбивалось, превращаясь в рваные хрипы, а пот градом катился по лицу, застилая глаза соленой влагой. Но Кларк не останавливалась. Она заставляла себя прыгать выше, быстрее, преодолевая пульсирующий протест в колене.  Затем она упала на коврик. Пресс — скручивание за скручиванием, до тех пор, пока мышцы живота не начало сводить жгучей, парализующей судорогой. Следом — спиннер. Она крутилась на этом маленьком металлическом диске, симулируя вращения на льду, пока весь зал не поплыл перед глазами безумной каруселью, а к горлу не подступила тошнота. Она остановилась только тогда, когда ноги окончательно отказались её держать, превратившись в вату. Тяжело дыша, упершись ладонями в колени, она жадно ловила ртом воздух зала.  «Я должна быть в идеальной форме, — пульсировало в её голове в такт тяжелому басу из наушников. — Я обязана быть готовой. К чему — я пока не знаю. К Лондону, к новой борьбе, к чему угодно. Но я буду готова». Кларк медленно вытащила наушники и посмотрела на себя в огромное зеркало во всю стену. На нее глядело раскрасневшееся, мокрое лицо, светлые волосы влажными прядями прилипли к вискам и лбу, а под глазами всё еще темнели следы недавних слез. Но её взгляд... её глаза больше не были глазами сломленной девочки, которую выбросили на обочину. В их глубине снова разгорался тот самый дикий, неуправляемый огонь, который когда-то в ней уже горел. «Ты справишься», — мысленно повторила она фразу, и теперь этот голос в её голове звучал низким, хриплым голосом Лексы. Кларк слабо, едва заметно улыбнулась своему отражению. Это была первая настоящая, живая улыбка за все эти бесконечные, мучительные дни.