Запретное зеркало

Со стороны сцены тянулись переливы саксофона, золотистый свет заливал и фигуру музыканта и усталых посетителей, который собрались в ресторане поздно ночью и не смотрели в сторону игравшего. Почти не было слышно разговоров, лишь доносились с улицы голоса прохожих да шорох машин. Беззвучно играли золотые блики на бронзе и тонком фарфоре, мягкий зелёный ворс ковра и белые шторы на окнах ловили звуки шагов и короткие реплики официантов. Ромнея без особого интереса разглядывала блестящие красные с серебром барабаны в углу сцены, громоздкий рояль, тонконогую табуретку подле него. Дерево под ногами музыканта было отполировано сотнями подошв и поблескивало в свете настенных ламп. Плотный запах жареных кофейных зёрен дразнил нос, и девушка не раз поймала себя на мысли, что хочет заказать чашку кофе. Её останавливало не то, что близилась полночь — она бы и без того сегодня не заснула, — а ворох мыслей, тягостных и липких, как смола, из-за которых про напиток она забывала снова и снова. Уныло пел саксофон. Её вновь схватила в ловушку привычная апатия. Одиночество, ставшее привычным, сегодня душило особенно сильно. Ромнея была бы рада, если бы у неё был хоть кто-то — хоть один человек, — с кем она могла бы поговорить о том, что тревожит ум и волнует сердце. А ей год за годом оставалось лишь слушать. Ибо никто вокруг, как и те, кого она даже не знала, не умел слушать вовсе. Опустив голову и рассеянно рисуя пальцами узоры на стекле стакана, девушка сдавленно вздохнула. Как спрятаться от эмоций, ей не подвластных, она не знала. Она и лелеяла эти чувства — дорогие, драгоценные оттого, что принадлежали ей, — и ненавидела их за тоску и непреходящую боль. Хотелось выйти и просто идти. Хотелось найти кого-то, пусть незнакомца, и высвободить всё, что долго томилось в молчании. Но Ромнея улыбалась своей глупости и качала головой. Кто бы стал её слушать? Прозрачная дверь, что вела на улицу, негромко отворилась, впуская молодого человека, который вежливо улыбнулся тем, кто заметил его появление, и зашагал в сторону кофейного бара так, словно стеснялся здесь всех и каждого. Застенчиво поздоровавшись, он мягким голосом заказал апельсинового сока и терпеливо сцепил пальцы в замок. Кто-то из посетителей за его спиной начал тихо перешёптываться, собиравшаяся уходить женщина стояла, замерев с пальто в руках, и смотрела на вошедшего так, будто решала, уйти ей или подойти к нему. Чуть не смял свою шляпу мужчина за дальним столиком. Но молодой человек не обратил внимания на тех, кто узнал его лицо, и несколько минут просидел в молчании, потягивая сок. Затем взглянул на сидевшую рядом девушку с тихим: — Добрый вечер. — Добрый вечер, — подняла взгляд от своего стакана Ромнея. — В-вы… меня знаете? — спросил молодой человек так, словно надеялся услышать: «Нет». Ромнея слабо улыбнулась и глотнула, проронив: — Конечно, знаю. Вас все знают, Майкл. Майкл вздохнул и тоже глотнул, потом отставил стакан и качнул головой. Помолчал. И снова посмотрел на девушку: — А вы? Как вас зовут? — Ромнея. — Ромнея… — повторил молодой человек. — Красивое имя. Вас так отец назвал? — предположил он. — Мама, — поправила Ромнея. — Папа подарил ей ромнеи на первое свидание, — рассказала она. Майкл только кивнул в ответ. Девушка поглядела на его лицо — бледное, задумчивое. Печальное. Ей показалось, что молодой человек выглядит таким же подавленным, какой сейчас наверняка выглядит она сама. И, поразмыслив, она подалась ближе с тихим: — Если хотите, я могу притвориться, что я не знаю, кто вы. — Майкл посмотрел на неё с лёгким удивлением, и она продолжила: — Давайте поговорим, как незнакомцы. Если хотите, — зачем-то повторила она. Молодой человек глядел на неё мгновение или два, прежде чем светло улыбнуться. У него потеплел взгляд, и Ромнея поймала себя на мысли, что ей редко доводилось видеть улыбку столь добрую и мягкую. Она не смогла не улыбнуться вслед и спросила: — Так как вас зовут? — Я Майкл, — охотно протянул руку молодой человек, — певец и музыкант. А вы, Ромнея? Чем занимаетесь? — Рисую, чаще всего портреты, — рассказала девушка. У Майкла так загорелись глаза, что ей без причины и объяснения захотелось засмеяться. Он подхватил игру с таким энтузиазмом, словно был ребёнком, которому предложили пойти на праздник. — Тогда могу я попросить вас что-нибудь нарисовать? — с любопытством спросил он. — А я для вас спою! — тотчас предложил он. — Прямо вон на той сцене! Рисовать Ромнея любила, и очень сильно, оттого это предложение отозвалось в ней чем-то сладким, тёплым, радостным. Но она скрыла эмоции и мягко ответила: — Хотите, я нарисую вас, Майкл? — Майкл кивнул, и она выудила из своей сумки небольшой блокнот и простой карандаш. — Мне легче рисовать, когда человек расслаблен, — призналась она, открывая чистую страницу, — потому вам не нужно позировать. — Я могу просто говорить? — не то предложил, не то спросил певец. — Да, конечно, — ответила девушка, внимательно оглядывая его лицо. Ей редко доводилось рисовать, а то и просто видеть такие красивые лица. И причина была не в его тонких чертах, не в живых карих глазах и не в чистой коже. А в свете, которым лучились эти глаза, в чём-то наивном и бесконечно детском, что скользило в этих чертах, в улыбке, которая не покидала губ певца. Сосредоточенная, Ромнея слушала рассказ за рассказом, улыбалась и смеялась в ответ, скользя и скользя грифелем по бумаге и контур за контуром рисуя лицо Майкла, портрет которого ей уже хотелось унести с собой. Он рассказывал о своих песнях. О том, как реагировали знакомые на аккорды и строки. О том, как в машине его накрыло вдохновение и он несколько дней носил в себе мелодию, которую потом записал. О том, как поднял в три часа ночи всю свою команду, потому что ему позарез нужно было записать новую песню. А Ромнея слушала. Слушать она умела всегда. Просто прежде она не ловила себя на мысли, что готова слушать собеседника без конца. Майкл, казалось, очень долго молчал до встречи с ней. Она чувствовала это так остро и так сильно, словно это молчание она тоже носила в себе. Впрочем, она сама молчала очень долго. Потому и понимала, что Майклу нужно просто выговориться. Она так и не вспомнила, закончив рисовать, что он обещал спеть. Удержалась и не попросила оставить его портрет себе. Майкл смотрел на её рисунок так, словно нашёл сокровище. А потом взглянул на неё сияющими глазами и сказал горячо, почти страстно: — Скажи мне, как тебя найти. Я хочу, чтобы мы встретились снова. Ромнея даже опешила от силы этих тихих, но полных уверенности слов. Она не знала тогда, что Майкл всё понял сразу. Не знала, что он нырнул в свои чувства с головой — так, как умел только он. Но она не испугалась в ответ и не воспротивилась. Она и сама хотела снова его встретить. Нарисовать снова его лицо и фигуру. И слушать. По-настоящему слушать того, кто давно хотел, чтобы его услышали.