Светлячки в кромешной темноте

Чимин медленно разлепил веки, и первым, что ворвалось в его сознание вместе с утренним светом, был запах. Тот самый — терпкий, лесной, с нотками хвои и морозного воздуха. Запах, который теперь намертво ассоциировался у него с белым волком. Значит, это не был бред измученного кошмарами сознания. Он действительно приходил. Чимин с трудом сел на кровати, придерживаясь рукой за висок. Голова гудела, словно внутри бились тысячи крошечных молоточков, а веки казались налитыми свинцом — открывать их было настоящей пыткой. Он попытался подняться, но в пояснице отозвалась резкая, тянущая боль, заставившая его тихо вскрикнуть. Его ноздри уловили еще кое-что, помимо аромата зверя. Свой собственный, сладковато-пряный, почти медовый запах стал необычайно интенсивным. «О, нет…» — пронеслось в голове. Он прикинул время: последняя течка была еще в начале зимы, организм брал своё. Организм омеги требовал покоя и близости альфы, а вместо этого предлагал только слабость и ломоту в суставах. Чимин, опираясь о стены, медленно побрел на кухню. Каждый шаг давался с трудом — ноги казались ватными, а тело, охваченное предтечевой лихорадкой, то бросало в жар, то окутывало ледяным ознобом. Он хотел заварить травяной чай, который всегда помогал ему при недомоганиях, но стоило ему дотянуться до полки с банками, как легкие сжало спазмом. Чимин закашлялся — сначала тихо, потом всё сильнее, сгибаясь пополам и опираясь на стол. Кашель был сухим, изматывающим, выбивающим последние силы. В горле першило, а к глазам снова подступили непрошеные слёзы. «Надо приготовить еду… хоть немного…» — думал он, чувствуя, как внутри нарастает слабость. Он с трудом переставлял ноги по маленькой кухне, чувствуя себя невероятно уязвимым. Одиночество, которое раньше было его щитом, сегодня казалось тюрьмой. В таком состоянии он был легкой добычей — и для болезни, и для любого, кто мог оказаться на пороге. И где-то на подкорке сознания, сквозь туман лихорадки, пульсировала одна единственная, пугающая мысль: его феромоны, которые он больше не мог полностью скрыть, сейчас действовали как маяк для любого альфы в радиусе мили. В дверь постучали — осторожно, но настойчиво. Чимин вздрогнул. Сердце пропустило удар: кто это? В его состоянии даже легкий шум казался громом. Конечно, течка еще не началась в полную силу, но природа уже давала о себе знать — запах омеги стал острее, слаще, чем обычно. Он, шатаясь, дошел до двери и распахнул её. На пороге стоял Юнги. Он выглядел как обычно — собранный, с той же легкой улыбкой, но, как только он переступил порог, улыбка мгновенно исчезла. Он принюхался, и его глаза, еще секунду назад спокойные, потемнели, наливаясь тяжелой, звериной серьезностью. Не сказав ни слова, Юнги нарушил все границы дозволенного. Он шагнул внутрь, мгновенно оказываясь в личном пространстве Чимина, и приложил свою ладонь к его лбу. — Ты заболел? — голос Юнги прозвучал хрипло, почти рычаще. Чимин хотел было отстраниться, оттолкнуть эту навязчивую руку, но её прохлада показалась ему небесным даром. Огненная лихорадка, терзавшая его, на мгновение отступила под этим прикосновением. — Я... немного приболел, — прошептал Чимин, чувствуя, как ноги подкашиваются. — Тебе что-то нужно? Юнги не ответил. Он молчал, его ноздри чуть подрагивали: он уже учуял этот сладкий, дурманящий аромат приближающейся течки. В хижине витал слабый остаточный запах белого волка — его собственного запаха, который он оставил здесь ночью, — и это немного приглушало сумятицу в чувствах Чимина. Юнги, сдерживая рвущееся наружу желание проявить свой истинный, звериный собственнический инстинкт, крепко взял Чимина под руку. Альфа почувствовал, как омега почти висит на нем, и у него внутри всё сжалось от ярости на болезнь и от нежности к этому хрупкому созданию. — Ты кушал? — коротко спросил он, укладывая Чимина на кровать. Чимин, едва ворочая языком, отрицательно покачал головой. Головокружение стало таким сильным, что комната поплыла перед глазами. Юнги нахмурился еще сильнее, его брови сошлись на переносице. — Вот же ж... — проворчал он себе под нос, но в этом ворчании было столько заботы, что Чимин невольно прикрыл глаза. Альфа начал укрывать его, поправляя одеяло с почти пугающей нежностью. Его холодные ладони снова легли на пылающие щеки Чимина, и тот невольно потянулся к ним, как цветок к утренней росе. — Лежи. Я принесу еды, — приказал Юнги, и его голос звучал как негласный закон. Оставив омегу в полудреме, Юнги направился на кухню. Чимин лежал, глядя в потолок, и пытался осознать происходящее. Почему этот «Юнги» ведет себя так, будто он здесь хозяин? Почему от него так веет безопасностью, которая успокаивает даже его разбушевавшиеся гормоны? И почему, несмотря на болезнь, ему так отчаянно хотелось, чтобы этот альфа не уходил, а остался здесь — рядом, в этой комнате, до самого конца? Юнги стоял на кухне, озираясь по сторонам, как человек, попавший в совершенно незнакомый мир. Его руки, привыкшие к тяжести меча и грубости охоты, сейчас казались ему неуклюжими в этом царстве специй и сушеных трав. В глубине души он проклинал свою беспомощность — альфа, который мог в одиночку расправиться с отрядом варваров, сейчас пасовал перед кастрюлей супа. Вдохнув, он поставил казанок на разогревающуюся печь, решив, что пока что лучшим решением будет согреть то, что уже есть. Но состояние Чимина не давало ему покоя. Каждый удар сердца отдавался в ушах тревогой. Вернувшись в спальню с миской воды и чистым полотенцем, Юнги замер в дверях. Зрелище было невыносимым: Чимин, раскрасневшийся от жара, с влажными от пота волосами, тяжело дышал. Его губы, припухшие и алые, казались такими манящими в полумраке комнаты, что Юнги пришлось сжать челюсти до боли, чтобы не сорваться. «Нет. Сосредоточься. Он болен»,— приказал он себе, отгоняя навязчивые образы, которые преследовали его последние недели. Он присел на край кровати, осторожно опустив прохладное полотенце на пылающий лоб омеги. Чимин дернулся, тихо всхлипнув от внезапного спазма в животе, который, казалось, выкручивал его изнутри. — Чимин-а... — голос Юнги дрогнул, превращаясь в низкий, вибрирующий шепот. — Скажи, какие травы нужны? Я всё сделаю. Чимин попытался поднять руку, но сил не хватило. Юнги перехватил его ладонь и, не задумываясь, принялся разминать холодными пальцами его пухлые костяшки, пытаясь хоть немного унять дрожь. — Тише, тише... скажи мне на ушко, — Юнги наклонился совсем близко. От этого движения воздух вокруг них словно наэлектризовался. Чимин почувствовал, как по позвоночнику пробежала волна, не имеющая ничего общего с болезнью. Он прошептал названия трав, указывая местоположение сушеных сборов. Горячее дыхание Юнги щекотало его ухо, и омега едва не застонал — не от боли, а от невыносимого, острого желания прижаться к этому альфе всем телом. Юнги, слушая его шепот, смотрел куда угодно, только не на лицо Чимина. Он рассматривал узор на одеяле, тени на стене, свои собственные руки, лишь бы не встретиться с омегой взглядом. Каждый звук, исходящий из этих нежных губ, проникал в самую суть его альфьей природы. «Сдерживайся, Юнги. Сдерживайся.» Он продолжал массировать пальцы Чимина, чувствуя, как они постепенно расслабляются в его ладонях. Каждое нежное движение было пыткой: он так хотел прижаться губами к этим крошечным пальчикам, но вместо этого заставил себя подняться. — Я сейчас, — произнес он хрипло, стараясь, чтобы его голос звучал как можно ровнее. — Я приготовлю всё как ты сказал. Жди меня, лучик. Он быстро вышел из комнаты, едва удерживаясь от того, чтобы не побежать. За дверью спальни он остановился, тяжело опираясь на косяк и делая глубокий, рваный вдох. Ему нужно было выиграть эту битву с самим собой, ради Чимина. Чимин лежал в полузабытьи, чувствуя, как внутри него пульсирует всё более навязчивое, тягучее напряжение. Болезнь не щадила, тело ломило, но самым странным было то, как мысли — обычно ясные и рассудительные — превращались в густой, сладкий кисель. Он лежал, уставившись в приоткрытую дверь спальни, через которую доносился неловкий шум: звяканье посуды, тяжелые шаги Юнги, его приглушенное, сердитое бормотание под нос. Чимин невольно улыбнулся, хотя улыбка вышла слабой и больной. «Какой же он…» — думал омега, ворочаясь на смятых простынях. Юнги был воплощением всего того, чего Чимин всегда опасался и, одновременно, к чему его безудержно тянуло. Красивый, с этой его хитринкой в прищуре, с грубоватыми, но такими нежными руками, которые только что держали его пальцы. В голове крутилось: неужели он правда такой, каким кажется? Или это лишь маска, скрывающая что-то более опасное? Чимин проклинал свой организм. «Ну почему сейчас? Почему именно тогда, когда появился этот альфа?» Он был зол на себя за ночную прогулку, за свою сентиментальность на качелях, за то, что позволил Юнги увидеть свою слабость. Но где-то в глубине души, в той самой части его существа, которая уже начала пробуждаться перед течкой, он был благодарен судьбе. Он отчаянно хотел знать, чем пахнет Юнги. Свежескошенной травой? Горькой полынью? Или, может, теплым дождем и лесом после грозы? Чимин догадывался, что запах альфы сейчас сбил бы с него последние остатки сопротивления. Будь этот аромат доступен сейчас — сладкий, терпкий, сводящий с ума — Чимин, скорее всего, не смог бы просто лежать в кровати. Он бы уже искал способ оказаться ближе, сократить расстояние до нуля. «Может, я просто схожу с ума от жара?»— мучительно размышлял он, сжимая кулаки под одеялом. Ему казалось, что Юнги выглядит «вкусно» — это странное, почти хищное определение пугало и заводило одновременно. Его широкие плечи, его уверенные, по-звериному мягкие движения, даже то, как он хмурился, не умея обращаться с травами — всё это казалось Чимину настолько притягательным, что он начинал опасаться собственного разума. Действительно ли он восхищается этим мужчиной, или же это лишь гормоны, подающие сигналы тревоги? Где заканчивается правда и начинается «биологический зов»? Чимин закрыл глаза, пытаясь отогнать наваждение. В кухне снова что-то грохнуло — видимо, Юнги в очередной раз не справился с утварью. Чимин тихо рассмеялся, но кашель снова прервал его, заставляя задохнуться. Он свернулся калачиком, пряча лицо в подушку, которая всё ещё хранила едва уловимый, слабый запах того самого белого волка. «Приди уже, Юнги...» — пронеслось в его воспаленном сознании, прежде чем он снова провалился в тяжелый, полубредовый сон, где границы между реальностью, болезнью и желанием стирались окончательно. Юнги старался делать всё быстро. Он краем глаза замечал, что омега ворочается и заходится в кашле. Чёрт бы его взял, но у него отличный слух — он как-никак оборотень. И он слышит, как Чимин тяжело дышит. Это заставляло внутреннего зверя рычать и скулить, требуя быть поближе к такому желанному омеге. Но Юнги в первую очередь человек. И как бы сам он ни хотел просто прижать его к себе, ему нужно было закончить с отваром. Когда всё было готово, он аккуратно отнёс и отвар, и разогретый суп в спальню. Когда он всё поставил на тумбочку рядом, омега не шелохнулся, продолжая лежать в позе эмбриона. Юнги сел на кровать и начал медленно гладить поясницу, в некоторых местах слегка надавливая на ноющие мышцы. — Лучик мой, тебе нужно покушать, и я сделал отвар. Пожалуйста, давай ты присядешь, — тихо попросил он. Чимин на это только что-то невнятно промычал, не желая разлеплять веки. Юнги всё так же продолжал гладить его по спине, а затем, подхватив под лопатки, приподнял, и Чимин, наконец, смог сесть. Он выглядел болезненно: раскрасневшийся, с расстегнутой рубашкой, сквозь которую была видна тяжело вздымающаяся грудь. Его взгляд был тяжелым, затуманенным лихорадкой. Мин Юнги в этот момент дал себе зарок — защитить Чимина. Даже от самого себя. И поэтому, как бы он ни хотел сейчас впиться в эти алые, припухшие губы, он лишь ободряюще улыбнулся и сказал: — Молодчина. Он взял чашку с отваром и начал осторожно поить Чимина, подставляя ладонь под подбородок, чтобы ни капли не разлилось на омегу. Затем принялся кормить его супом, постоянно хваля за каждый проглоченный кусочек. — Давай, ещё ложечку, за храбрость, — мягко приговаривал Юнги, вытирая капельку бульона с уголка губ Чимина. Чимин, слабо улыбнувшись, прошептал: — Ты так меня опекаешь... как будто я совсем беспомощный. — Ты не беспомощный, ты просто мой омега, которому сейчас очень нелегко, — ответил Юнги, стараясь говорить легко, хотя каждое слово давалось ему с трудом, ведь сердце колотилось в горле от близости этого прекрасного существа. — А я просто хочу, чтобы ты поскорее поправился. Неужели ты не хочешь, чтобы я перестал так сильно за тебя волноваться? — В каком это месте я твой омега? Я скорее твой первый пациент сегодня. Чимин тихо засмеялся, но это тут же перешло в кашель. Юнги тут же притянул его к себе, давая возможность упереться в свое плечо. — Спи, — прошептал он, поглаживая Чимина по волосам. — Я никуда не уйду. Я буду здесь, пока ты не откроешь глаза и не посмотришь на меня своим ясным взглядом. Тебе нужно набраться сил. Чимин закрыл глаза, чувствуя, как от тепла альфы и его заботы ему становится капельку легче. Он слушал голос Юнги, такой глубокий и успокаивающий, и незаметно для себя начал проваливаться в спокойный сон. А Юнги сидел рядом, не смея пошевелиться, и продолжал охранять этот хрупкий момент, сдерживая в себе всё то пламя, которое разгоралось внутри при виде такого домашнего, такого своего Чимина. Юнги казалось, что он уже прошел через все испытания, когда ухаживал за больным Чимином, но эта ночь стала для него настоящим испытанием на прочность. Когда жар омеги начал спадать, на смену ему пришло нечто куда более опасное — сладкий, дурманящий аромат, пропитавший всё вокруг. Чимин заворочался, сбрасывая одеяло, и Юнги понял: течка началась. В воздухе отчетливо запахло медом и полевыми цветами, и этот запах ударил Юнги в голову сильнее, чем любой хмельной напиток. Чимин пришел в себя, его взгляд был затуманенным, безумным от нахлынувшей гормональной бури. Он попытался сесть, но Юнги в ту же секунду оказался рядом, подхватывая его за плечи. Омега выглядел так отчаянно, так беззащитно, что у Юнги внутри всё сжалось от боли и запредельного желания защитить. «Боже, помоги мне, — взмолился про себя альфа, сжимая челюсти до скрипа, — дай мне сил не тронуть его, пока он не в своем уме». Чимин тянулся к его шее, жадно пытаясь найти источник успокаивающего запаха альфы, но из-за лекарства, которое принимал Юнги, феромоны почти не чувствовались. Омега тихо скулил, ворчал что-то неразборчивое, в слезах тыкаясь лицом в ключицы Юнги, ища облегчения, которое не приходило. Юнги придержал его за талию, и его широкие ладони казались пугающе идеальными на хрупком теле омеги. Он понимал: если сейчас не дать Чимину того, что ему нужно, омеге будет физически больно. Юнги закрыл глаза, сосредотачиваясь. Он приказал своей внутренней природе — той самой, что скрывалась за человеческим обликом — прорвать все барьеры. Лекарство, сдерживающее его волчью суть, сопротивлялось, но Юнги был упрям. Он буквально выжимал из себя остатки своего природного феромона, выпуская его наружу. Воздух в комнате сгустился. Тяжелый, властный и успокаивающий запах лесной чащи и разогретой на солнце хвои заполнил хижину. Чимин тут же замер, глубоко вдыхая. Его дыхание стало прерывистым, а затем он с тихим, жалобным стоном сам взобрался Юнги на колени, обвивая руками его шею. Омега начал жадно обнюхивать пульсирующую вену на шее альфы, ища спасения в этом аромате. — Нашел... — выдохнул Чимин, окончательно теряя остатки самообладания. Юнги крепко обнял его, чувствуя, как Чимин дрожит всем телом, прижимаясь к нему всё теснее. Альфа сидел неподвижно, боясь даже вздохнуть, чтобы не разрушить этот хрупкий момент. Он дал себе слово: никакой спешки, никаких границ, перейденных против воли Чимина. Юнги сидел, стиснув зубы, чувствуя, как внутри него с каждой секундой всё сильнее нарастает первобытный гул. Когда горячий язык Чимина прошелся по чувствительной коже на шее, там, где запах был самым концентрированным, Юнги издал низкий, вибрирующий рык, в котором смешались предостережение и почти животная мука. — Чимин... ты не в себе. Не нужно этого делать, — голос Юнги сорвался на хрип. Он крепче сжал ладони на талии омеги, пытаясь отстранить его на безопасное расстояние. Ему было до боли важно, чтобы Чимин осознавал свои действия. Он не хотел, чтобы утром омега проснулся с чувством стыда или мысли, что его принудили. Юнги был готов сгореть заживо, лишь бы сохранить достоинство того, кого он уже называл своим «лучиком». Но Чимин, чьи движения были продиктованы инстинктами течки, лишь возмущенно ударил его по груди и с еще большим упрямством вжался в него, требуя тепла, требуя своего альфу. Юнги замер, тяжело дыша. Его собственные границы трещали по швам. Он понял, что борьба с омегой только провоцирует того на большую активность. Хорошо. Если он не может отстраниться, значит, он примет условия игры, но на своих — безопасных — правилах. — Чимина, лучик мой, давай ты ляжешь? Я никуда не денусь, я здесь, — Юнги старался говорить максимально мягко, хотя каждое слово давалось ему с трудом. Омега лишь сильнее потерся щекой о его плечо, что-то невнятно бормоча себе под нос, причмокивая губами и жадно вдыхая лесной аромат, который Юнги продолжал источать, несмотря на все свои усилия сдержаться. Альфа почувствовал предательский зуд, разливающийся по всему телу, и окончательно осознал: отстраниться не выйдет. Значит, нужно сменить тактику. Он осторожно взял лицо Чимина в свои ладони, вынуждая омегу поднять голову. Встретившись с этим безумным, лихорадочно блестящим взглядом, Юнги на мгновение потерял дар речи. — Лучик, давай ты ляжешь, и я лягу вместе с тобой, — пообещал он, заглядывая в самую глубину зрачков Чимина. — Ты сможешь дышать мной, сколько захочешь, договорились? Только лежи спокойно, ладно? Хорошо, Чимин-а? Омега, не отрывая взгляда от лица альфы, медленно перевел глаза на его губы. Видимо, предложение «лежать рядом» его устроило. Он едва заметно кивнул, и в тот же миг, повинуясь какому-то порыву, повалился назад, на постель, увлекая Юнги за собой. Юнги упал вместе с ним, оказавшись накрытым сверху теплым, податливым телом. Омега тут же запутался ногами в его ногах, прижимаясь всем телом, словно пытаясь слиться с ним воедино. Юнги глубоко выдохнул, чувствуя, как его собственные инстинкты начинают требовать ответной реакции, но он лишь крепче обнял Чимина, укладывая его голову себе на плечо. — Вот так, — прошептал он в макушку омеги, чьи пальцы начали беспокойно перебирать ворот его рубашки. — Дыши мной. Я здесь. Я никуда не уйду. Юнги зарычал себе под нос, чувствуя, как его самообладание истончается с каждой секундой. Это была пытка: быть так близко к желанному существу, ощущать жар его тела и сладкий, дурманящий аромат, и при этом оставаться неподвижным скалой. Когда Чимин, ведомый инстинктом, начал тереться о его бедро, Юнги почувствовал, как мир вокруг него начинает сужаться до одной точки. — Так, я понял, Чимин-а, — прохрипел альфа, его голос звучал пугающе низко. — Ты хочешь меня убить раньше времени, но я пока тебе этого не позволю. Собрав всю волю в кулак, Юнги аккуратно, но решительно развернул Чимина спиной к себе. Он прижал омегу к своей груди, обхватывая его руками, чтобы ограничить движения, которые могли привести к непоправимому. — Вот так, — шептал он, утыкаясь носом в затылок омеги. — Я тут, Чимин, я никуда не делся. Просто так будет безопаснее для нас обоих. Чимин, которому не понравилось такое ограничение, начал возмущенно ворчать, пытаясь вывернуться и снова лицом к лицу столкнуться с альфой, но Юнги перехватил инициативу. Он опустил свободную руку на живот омеги и принялся медленно, размеренно гладить его, совершая круговые движения. Эффект был мгновенным. Чимин затих, его возмущение сменилось тяжелым, протяжным стоном, от которого у Юнги перехватило дыхание. Эти звуки, полные нескрываемого удовольствия, действовали на альфу как удар под дых. Каждый стон отдавался в его теле глухой болью, и Юнги понимал, что если он не переключит внимание омеги, то проиграет эту битву самому себе. — Тише, лучик, тише... — Юнги начал говорить быстро, стараясь создать звуковую завесу, которая отвлекла бы их обоих. — Ты ведь помнишь про деревню, про то, что я тебе обещал? Я обещал, что никто больше не причинит тебе боли. Расскажи мне о детстве. Чимин на эти слова лишь всхлипнул. Юнги понял, что допустил ошибку, упомянув прошлое, и быстро отступил. Вместо того чтобы мучить омегу воспоминаниями, он решил наполнить тишину чем-то иным — теплым, живым и обещающим светлое будущее. Его голос, низкий и вибрирующий, стал для Чимина чем-то вроде мягкого одеяла, окутывающего его в самый разгар бури. — Прости, — прошептал Юнги, прижимаясь губами к макушке Чимина. — Забудь о прошлом. Давай лучше поговорим о том, что будет потом. Он продолжал мерно гладить живот омеги, чувствуя, как тот постепенно обмякает, отдаваясь его прикосновениям и погружаясь в ритм его речи. — Как только эта течка отступит, — продолжал Юнги, и в его голосе слышалась необычайная для альфы мягкость, — я возьмусь за твою хижину. Видишь, крыша протекает? Я всё исправлю. Сделаю её такой, что ни один зимний ветер не проберется внутрь. Мы заменим это старое дерево на новое, крепкое, принесем больше меха, чтобы тебе всегда было тепло. Чимин тихо выдохнул, прикрыв глаза. Голос Юнги проникал в самую глубину его сознания, действуя как самый лучший бальзам. Он слушал его, стараясь впитать каждое слово, каждую интонацию. — А еще, — Юнги на секунду запнулся, будто проверяя свои слова, — я покажу тебе лес. Не тот лес, который ты помнишь по кошмарам, а настоящий. Я покажу тебе те места, где не ступала нога варваров. И... — он сделал глубокий вдох, — я покажу тебе себя. Не как монстра, не как того волка из твоих снов, а как того, кто хочет быть рядом. Ты ведь хотел увидеть лес? Теперь ты увидишь его со мной. Юнги говорил о вещах, которые казались Чимину недосягаемыми — о заботе, о доме, о защите. Он обещал ему жизнь, полную спокойствия, обещал готовить для него еду, обещал беречь его, как самое ценное сокровище. — Я буду ухаживать за тобой, Чимин-а, — Юнги говорил это так уверенно, будто это было уже решенное дело, предопределенное самой судьбой. — Каждый день. Буду приносить тебе травы, чтобы ты больше не болел. Буду сидеть с тобой на этих качелях, пока не стемнеет. Мы построим жизнь, в которой тебе не нужно будет прятаться в корзинах или убегать. Чимин, слушая этот бархатный шепот, чувствовал, как внутри него что-то оттаивает. Его стоны стали тише, превратившись в довольное урчание. Он почти перестал бороться с реальностью, полностью отдавшись голосу Юнги. Ему было неважно, насколько реальны были эти обещания, — важно было, что здесь, в этом тесном пространстве кровати, он не был один. Юнги аккуратно, миллиметр за миллиметром, высвобождался из объятий Чимина. Каждое движение давалось с трудом — омега во сне инстинктивно искал тепла, притягивая его обратно, но альфа был непоколебим. Когда, наконец, он оказался на прохладном воздухе крыльца, его легкие с жадностью втянули морозный, чистый кислород. Юнги согнулся пополам, упираясь ладонями в колени. Внизу живота пульсировало болезненное напряжение — его природа требовала разрядки, требовала обладания, но он знал: сейчас это было невозможно. Если он сорвется, если позволит себе хотя бы мимолетную слабость, это нарушит ту хрупкую идиллию доверия, которую он так бережно выстраивал весь вечер. — Спокойно, — прошипел он сам себе, выпрямляясь. Он быстрым, широким шагом направился в сторону леса, позволяя холоду пронизать его тело. Десять минут интенсивной ходьбы по глубокому снегу сработали лучше любого лекарства — ярость инстинктов немного улеглась, сменившись холодным, расчетливым спокойствием. Вернувшись, Юнги набрал горсть чистого пушистого снега в ковш и занес его в дом. В тепле хижины снег быстро превратился в ледяную воду. Юнги смочил полотенце, тщательно отжал его и подошел к кровати. Чимин выглядел умиротворенным, но его кожа всё еще пылала, а дыхание оставалось прерывистым — течка была в самом разгаре, и это был лишь короткий перерыв перед новым приливом жара. Юнги осторожно, почти невесомо, начал обтирать лицо, шею и руки омеги прохладной тканью. Он делал это с благоговением, стараясь не разбудить Чимина, бережно обходя каждый участок кожи, словно прикасался к драгоценному фарфору. Закончив, он отложил полотенце и опустился в старое, скрипучее кресло, стоявшее у самой кровати. Юнги не собирался спать. Он смотрел на спящего Чимина, запоминая, как подрагивают его ресницы, как мягко вздымается грудь, как в полумраке хижины тот кажется почти нереальным. Он знал, что впереди еще несколько дней изматывающей борьбы — и с течкой Чимина, и с собственным внутренним зверем. Но, глядя на омегу, Юнги чувствовал странную, почти пугающую уверенность. Он не уйдет. Он будет здесь, когда Чимин проснется, чтобы снова прижать его к себе, дать ему свой запах и доказать, что теперь он не одинок. Юнги прикрыл глаза, оставаясь в боевой готовности. Он был готов встретить любую волну, любое испытание, лишь бы наутро, когда буря утихнет, увидеть в глазах Чимина не страх или лихорадочный блеск, а осознание того, что он был рядом и защищал его. Вот только на следующий день, когда Чимин проснулся от жара, а также от того что он течёт, Юнги пытался понять что делать. Он сразу же принес Чимину поесть, но видя как омега отталкивает тарелку с едой и тянет на себя альфу, Юнги понял что хочет Чимин поесть кое-что другое. Что ж хорошо, думай другой план Юнги. Омега цеплялся за руки и пока Юнги быстро пытался что-то придумать, то повалил его на кровать. Он быстро оседлал Юнги и толкнулся на встречу, при этом издавая протяжный стон. Юнги зашипел и положил руки Чимину на талию. Уж слишком приятно было. Он старался не двигаться, но омега продолжал толкаться. Юнги стиснул зубы так, что заныли скулы. Его тело было натянуто, как струна, готовая лопнуть от одного неверного движения. Когда Чимин, движимый инстинктами, начал совершать эти невыносимо дразнящие, ритмичные движения, седлая его, Юнги почувствовал, как мир вокруг окрашивается в цвета яростного желания. — А-ах... Чимин, — простонал альфа, хватая омегу за бока, чтобы хоть как-то стабилизировать ситуацию. Омега был прекрасен в своем беспамятстве: раскрасневшийся, с растрепанными волосами и полными отчаяния глазами, в которых не осталось ни капли рациональности. Когда Чимин попытался коснуться его там, где пульсировала самая горячая точка, Юнги перехватил его запястье с силой, граничащей с грубостью, но его глаза при этом светились нестерпимой нежностью. — Ах, ты проказник... нет, Чимин, нельзя, — прорычал он, и в этом голосе слышался рык зверя, который едва удавалось сдерживать внутри. Чимин задергался, его тело извивалось, словно в лихорадке, и каждое движение по Юнги отдавалось у последнего болезненной волной наслаждения. Когда Юнги применил свою властную, альфью природу, приказав остановиться, Чимин на долю секунды замер, словно под гипнозом, подчиняясь голосу, который обещал ему защиту и силу. Юнги не стал ждать следующей волны протеста. Одним плавным, но уверенным движением он перевернул омегу, укладывая того под себя. Теперь Чимин был в его власти — беззащитный, распахнутый навстречу каждому его движению. Чимин, охваченный жаром течки, не слышал слов — он чувствовал лишь нестерпимый зуд в теле и потребность получить то, что, как подсказывали инстинкты, принесет долгожданное облегчение. Когда Юнги перевернул его, прижимая к кровати своим весом, Чимин не почувствовал угрозы — только новую, острую волну желания. Он был готов на всё, лишь бы этот альфа перестал быть таким недосягаемо сдержанным. Юнги, чей рассудок держался на честном слове, начал покрывать лицо и шею омеги поцелуями. Его губы были горячими, а легкое прикусывание кожи заставляло Чимина выгибаться дугой. Омега, едва соображая, потянулся руками к одежде альфы, отчаянно дергая за пуговицы — всё это казалось таким лишним, таким мешающим. Но стоило ему коснуться края рубашки Юнги, как альфа снова перехватил его запястья. — Нет, Чимин, не сейчас, — прошептал Юнги, хотя его собственный голос превратился в рычащий шепот. — Юнги... пожалуйста... — проскулил омега, извиваясь под ним. Он не понимал, почему альфа останавливается. Почему он такой жестокий? — Пожалуйста, я больше не могу... мне так больно... Юнги смотрел на него, и в его глазах боролись два мира: холодный разум человека, который дал себе клятву не пользоваться состоянием омеги, и дикий голод зверя, который требовал забрать своё здесь и сейчас. Он видел, как Чимин течет, как его глаза ищут спасения, и это зрелище едва не сломало его. — Я знаю, лучик, знаю, — Юнги с трудом оторвался от его шеи, переводя дыхание. Его лицо было бледным от напряжения, на лбу выступили капли пота. — Но я не хочу, чтобы ты проснулся потом и ненавидел себя за это. Он наклонился к самому уху Чимина и начал шептать, одновременно продолжая медленно и до одури нежно гладить его бедра, заставляя омегу терять остатки контроля: — Слышишь меня? Я построю тебе лучший дом в этом лесу. Я починю ту самую крышу, чтобы тебе было сухо, даже когда льет как из ведра. Я принесу тебе столько меха и шерсти, что ты будешь спать как в облаке. Я буду приходить каждый день, чтобы просто смотреть, как ты улыбаешься. Я научусь готовить так, чтобы тебе никогда не было голодно... Ты будешь моим, Чимин-а, но по-настоящему. Чимин, убаюканный этими обещаниями, на мгновение затих. Его тело перестало так яростно сопротивляться, он начал внимать голосу альфы, впитывая его как живительную влагу. Юнги продолжал осыпать его лицо мелкими поцелуями, сбивая ритм дыхания омеги, переключая его внимание с физического голода на то, что звучало как признание в любви. — Юнги, помоги мне... коснись меня, — едва слышно прошептал Чимин, глядя на альфу с невыносимой мольбой. Юнги сжал кулаки, борясь с собственным зверем. Его голос прозвучал глухо и надломленно: — Я не могу... — Пожалуйста, альфа, ты мне так нужен... — Чимин потянулся к нему, и в его глазах, затуманенных лихорадкой, заблестела влага. Юнги не выдержал. Он смотрел в эти полные слез глаза и чувствовал, как рушатся последние преграды. Он наклонился и начал оставлять на теле омеги серию жарких, требовательных поцелуев: сначала на животе, затем выше — на груди, шее и, наконец, на лице. В то же время его рука медленно опустилась ниже, охватив ладонью пульсирующую плоть Чимина. Стоило ему сжать пальцы, как из горла омеги вырвался громкий, протяжный стон. Чимин начал судорожно ерзать, инстинктивно толкаясь бедрами навстречу руке альфы, пытаясь углубить контакт. Юнги, не переставая осыпать поцелуями его щеки, нос и веки, успокаивающе зашептал: — Чш-ш, лучик мой... ты же хорошая омега, правда? Чимин, почти теряя связь с реальностью, часто закивал. — Правильно, — пробормотал Юнги, продолжая уверенными, размеренными движениями доставлять омеге удовольствие. — Ты моя самая хорошая омега. Всё хорошо, лучик, всё в порядке, я с тобой. Чимин едва ли не заскулил от нарастающего напряжения. Несмотря на то, что его тело уже начало реагировать на пик течки, ему казалось, что этого недостаточно — он требовал большего. Юнги почувствовал, как омега задрожал, и ускорил ритм. Когда до разрядки оставались считанные мгновения, альфа нежно поцеловал его в уголок губ, и Чимин с громким выдохом излился прямо в ладонь Юнги. Омега мгновенно обмяк, его тело наполнилось блаженной тяжестью. Юнги свободной рукой аккуратно вытер остатки влаги полотенцем, лежащим неподалеку, а затем принялся бережно зачесывать назад растрепанные волосы Чимина. — Ты мой умничка, — прошептал Юнги. — Ложись, отдыхай, а я всё уберу. Он уже хотел было подняться с кровати, как вдруг почувствовал, что его перехватили за запястье. Чимин, тяжело дыша, удержал его. — Юнги... — омега приоткрыл затуманенные глаза. — Ты... ты совсем не хочешь меня целовать? Альфа грустно улыбнулся, глядя на его раскрасневшееся лицо: — Ну что за глупости ты говоришь, Чимин-а? — Но ты ни разу не поцеловал меня в губы, — упрямо пробормотал Чимин, всё ещё пьяный от гормонов течки. Юнги на секунду замер, чувствуя, как внутри снова разгорается пожар. — Боюсь, если я поцелую тебя в губы, то просто не сдержусь, — признался он хрипло. — Всего один раз... — прошептал Чимин. Юнги притих. Он смотрел на покрасневшие от пережитых эмоций губы омеги и понимал, что проиграл эту битву. Он медленно наклонился и накрыл губы Чимина глубоким, нежным поцелуем, в который вложил всё свое сдерживаемое желание. С огромной силой воли он отстранился первым, едва дыша. — А теперь, пожалуйста, спи, — прорычал он с ноткой шутливой угрозы, — потому что если ты не закроешь глаза прямо сейчас, я тебя съем. Чимин, разморенный оргазмом и этим долгожданным поцелуем, тихо улыбнулся и, наконец, послушно закрыл глаза, погружаясь в крепкий, спокойный сон. Юнги медленно начал собирать разбросанную одежду, стараясь не шуметь. Каждый предмет — рубашка, сброшенная в пылу, полотенце — напоминал о том, как опасно балансировал он на грани срыва. Он прислушался: дыхание Чимина стало глубоким и мерным, омега провалился в целительный, спокойный сон. Альфа почувствовал, как с плеч упал тяжелый груз. Он осторожно вышел в другую комнату и, больше не в силах сдерживаться, без сил осел на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Его собственное тело горело, причиняя почти физическую боль. В голове крутились картины: как дрожали пальцы Чимина, как он смотрел на него снизу вверх, как его губы отозвались на поцелуй. Юнги сжал кулаки, пытаясь отогнать эти образы, но его плоть, напряженная и болезненно пульсирующая, напоминала о том, что битва для него еще не закончена. — Черт... — выдохнул он, понимая, что в четырех стенах ему не справиться. Он рывком поднялся и выбежал наружу. Ночной мороз ударил в лицо, но его было недостаточно. Юнги сорвал с себя пропитавшуюся жаром рубашку и, оставшись в одних штанах, с размаху рухнул прямо в сугроб. Холод пронзил кожу, заставляя мышцы сжаться. Юнги лежал, глядя в темное небо, и чувствовал, как от его разгоряченного тела поднимается густой пар. Он лежал так несколько минут, пока дрожь не начала пробивать его изнутри, вытесняя лихорадочное желание. Только когда холод наконец одержал верх над звериным голодом, он смог пошевелиться. Юнги сел, отряхиваясь от снега, и запустил пальцы в намокшие волосы, зачесывая их назад. Его дыхание медленно приходило в норму. Он посмотрел на свои руки — сильные, с замерзшими костяшками — и в них больше не было той неконтролируемой дрожи. — Молодец, Юнги... — прошептал он в тишину леса, голос звучал хрипло, но твердо. — Ты справился. Ты уберег Чимина от себя. Это была его маленькая, но самая важная победа. Он поднялся, чувствуя приятную ломоту в мышцах от резкого перепада температур, и решительно направился обратно в хижину. Внутри было тихо и уютно. Юнги прошел на кухню, стараясь двигаться бесшумно. Теперь, когда буря в их отношениях и в их телах на время стихла, он чувствовал странный покой. Он собирался приготовить что-то простое — горячий бульон, который придаст сил Чимину, когда тот проснется. Впервые за последние дни омега спал спокойно, без боли и агонии, и Юнги, наблюдая за ним из дверного проема, понял: он сделает всё, чтобы этот покой стал для них привычным.