чуть-чуть правдивые сплетни

      Пусть семь стихий хранят покой капитана отряда, пусть они сберегут его птенцов от порывистых ветров, пусть подарят Николаю чувство юмора и щепотку социального интеллекта.       С таких молитв Виктор начинал свое утро десятый день к ряду, потому что надеялся — молитвы заглушат шутки несостоявшегося юмориста всея Снежной, но обращался к богам Виктор слишком тихо, и те не слышали его крики за словесной вакханалией товарища Левитана.       Вдвоем с Колей они занимали оборонительную позицию на холме Уитцтли, название которого Литвиненко наконец усвоил. Коля задумчиво пожевывал травинку, и Виктор мысленно задался критически важным вопросом: не одна ли это из тех трав, что вызывают понос и золотуху. Ему с Колей было еще соседствовать незнамо сколько дней, и поэтому гипотетическую болезнь товарища Пиро Агент предотвратил, пинком столкнув его с насиженного места. — Витя, твою налево, — послышалось от скатившегося кубарем по склону Коли. Виктор признал — слегка переусердствовал, но в вопросах спасения человеческой жизни нельзя было мелочиться. Николай, однако, быстро сориентировался. — Витя, знаешь, что сказала булочка из Фонтейна, когда от нее откусили кусочек? — Пошёл ты нахер? — с уверенностью предположил Виктор. — Сина бона.       Пресвятая Царица. — Приходят как-то с докладом к Царице Витя, гей и умственно отсталый пятиклассник. Знаешь, что она им говорит? — Пошёл ты нахер, — выдохнул Виктор. — Точно. Я тебе уже рассказывал?       Виктор прикрыл глаза и очень шумно выпустил воздух через ноздри. Давеча они с Николаем раздобыли какие-то полезные для командира заметки каких-то трех сумерских умников — Пиро Агент лишь пробежал по ним взглядом, но ничего дельного для собственного пользования не заметил и передал их в руки главнокомандующему. Командиру они, похоже, пригодились, и Виктора раздувало от гордости добрых полтора дня, пока всю гордость не сдуло ветрами третьесортной комедии. — Так, теперь следующая. Знаешь, что общего между Предвестниками и больными элеазаром? — От них все держатся подальше? — прошипел Виктор, пытаясь незаметно скрыться на вершину дерева, в природное укрытие. Коля тоже Агент Фатуи — трюк не прокатил. — Долго не живут, — рассмеялся Коля, которому не нужна была благодарствующая аудитория. В университете он затащил близнецов в свой клуб веселых и находчивых, чтобы не уходить на осеннюю практику и не разгребать ворох листвы на дорогах, и вместе они устраивали благотворительные концерты для пенсионеров. Пенсионеров в Снежной после этого стало явно меньше, поэтому лавочку быстро свернули.       Коля задумчиво потоптался на месте под испепеляющим взглядом Виктора, готового обнажить свои испепеляющие клинки. Подобная угроза за отсутствием инстинкта самосохранения не срабатывала, и Левитан продолжил: — Приводят как-то к Панталоне десять детей. Он смотрит, смотрит и спрашивает — почем штука.       Виктор испустил — нет, пока что не дух, — но весьма мелодичное мычание. В мычании угадывались нецензурные реплики и что-то более осмысленное. Коля Левитан — это продукт побочного почкования Васи со сборником анекдотов, газонокосилкой и мастером фехтования с тридцатилетним опытом, и Виктор не знал, какая лаборатория выпустила из-под своих станков такой опасный для общества продукт, но продукт продолжал стоять и улыбаться, как ни в чем не бывало.       Он знал, почему Коля в Первом отряде — никто во всей Академии лет так за десять не умел бегать так быстро, как Николай — поэтому нет нужды уточнять любимую игру этого Пиро Агента, — и никто лет так за двадцать не обращался с двумя клинками, как он. В отличие от других отрядов, где на посыльных собирали целый обоз с двумя телохранителями, Колю можно и нужно было отправлять одного, потому что никто, кроме Васи с Костей, и, может быть, Марины, не выдержал бы поток смертоносных шуток про Предвестников, детей, Предвестников с детьми, детей Предвестников, бездетных Предвестников, — и слава богу среди Предвестников не было ни одного ребенка, иначе он рисковал стать пожизненной звездой богопротивного шоу одного актера. — Ладно, ладно, братишка, — Коля помахал перед собой руками, — вечер окончен, можно аплодировать.       Виктор медленно и натянуто похлопал, на что Коля пару раз поклонился. — Я даже не буду спрашивать тебя, почему ты не в цирке работаешь, — пробормотал Литвиненко, вглядываясь куда-то вглубь горизонта, за которыми скрывалась земля обетованная без шуток, ночных дежурств и служебной этики. — Я не хочу, я повторю: я не хочу слышать истории про волков. Никогда. Больше. — А зря, — хихикнул Коля. — У Андриуса интересная биография. — В последний раз, когда ты так обозвал Андрея, тебя заставили бегать за кристальными бабочками, пока ты мешок с собой не принес. — А потом выпустили их на волю, — обиженно буркнул его товарищ. — Я что, ломовая лошадь какая-то? — Нет, Коля, ты — боевой скакун.       Николай прожевал этот титул молча, и Виктор опустил плечи с облегчением. — К тому же, я же не спрашиваю, почему ты не работаешь в журналистике, — спокойно и на удивление серьезно проговорил Николай, присаживаясь рядом со своим товарищем в тени высокого, сгорбленного дуба. — У всех из нас свои секреты.       Виктор показал ему скошенную набок полуулыбку.       Действительно, изначально он должен был выпуститься с факультета журналистики и социологии — Витя мечтал об этом с детства, когда перелистывал шуршащие страницы огромных газет, чуть ли не с него ростом. Они пахли чем-то особенным — приключениями, расследованиями и немного бабушкиной дырявой шалью. Он тыкал пальцем в форзацы и абзацы и спрашивал у мамы, что за тип на главной странице и почему его там разместили, мама гладила его по макушке, взъерошивая непослушные волосы и терпеливо разъясняла: малыш, это Пьеро, он из Предвестников. Предвестники, Витя, это такие люди, которые защищают нашу страну и наших граждан.       Но его честная мама ему впервые солгала.       Не все Предвестники были такими.       Он узнал об этом на третьем курсе, когда ему, как одному из самых ответственных и талантливых студентов журфака, поручили взять интервью — интервью у самого Предвестника, у самого Второго Предвестника, и он помнил, как одногруппники сгрудились вокруг него, раздавая советы и вопросы, которые он должен был задавать. Спроси его, как он стал Предвестником, верещали товарищи в один голос, у многих была голубая мечта — однажды и я тоже, обязательно-обязательно, стану кем-то великим.       До какого-то времени Виктор тоже так думал. Думал, что мир вокруг — хороший, несмотря ни на что, что люди в нем в глубине души — добрые, несмотря ни на что, что у него все получится и он всего добьется — несмотря ни на что.       Но еще в школе рассказывали, что очень важно смотреть по сторонам.       Дома мама говорила ему, что он особенный, в университете преподаватели говорили ему, что он талантливый, однокурсники добавляли — одаренный, даже Дотторе сказал — вы интересный экземпляр.       Потом добрые люди рассказали ему правду. Журналистом Виктор так никогда и не стал, никем, по сути, не стал, и периодически он просыпался и убеждал себя, что нет, неправда, посмотри, но где-то в глубине души кивал головой и соглашался.       Перед тем, как пойти на интервью, нужно было подготовиться — и Виктор стал перелопачивать всю информацию, которую только можно было найти легальным и не совсем легальным путем, если и быть журналистом, то слегка провокационным — нужно удерживать внимание публики, но нужно говорить правду, — и в тонне засекреченных и несодержательных записок он нашел то, что не искал.       Он прикреплял фотографии на пробковую доску дома, у себя в комнате, и начал закрывать дверь на ключ каждый раз, когда заходил или выходил из нее. Мама улыбалась, спрашивала, не переписывается ли он с какой-нибудь девушкой и звала её к себе домой. Он хотел переехать, но с каждым днем мама начинала кашлять все хуже и хуже, опять улыбалась и говорила, что все в порядке, уходила на работу и обвязывала шею расписным платком с красными хвостиками по краям — они смешно пританцовывали каждый раз, когда она смеялась, а его мама смеялась часто.       Он говорил ей, что не стоит выходить на улицу зимой, что сейчас он устроится на работу, пусть даже с еще неоконченным высшим, что не уйдет в армию, что будет рядом и что все будет хорошо — мама смеялась еще громче и говорила, что хоть внешне он и похож на отца, но характером пошел в неё, и она была этим очень довольна.       Про отца он знал мало — знал, что работал где-то в администрации, потом, когда научился пробивать людей по кусочкам из их личных данных, узнал, что администрацией назывались спецслужбы, но дела ему до этого было абсолютно никакого. Отец фигурировал в его жизни где-то до первого года детского сада, а потом ушел — вслед за ним ушли скандалы на кухне, хлопающие входные двери и тайком поворачивающийся ранним утром замок.       Он собирал информацию по кусочкам из вырезанных страниц газет, из обрывков подслушанных разговоров, из отблесков сознания блуждающего на улице в минус десять бродяги, который за буханку хлеба и пару поблекших золотых в мозолистую руку рассказал ему, что на улицах стали пропадать беспризорники и ночные гуляки.       Он раздобыл нокианор — поразительно прочный подделанный терминал Акаши, кое-как вывезенный из Сумеру, разделанный снежнайскими мастерами на дубликаты для служебного пользования и способный передавать информацию на другое аналогичное устройство путем каких-то волн, в который Виктор не разобрался. Он выложил за него всю свою стипендию и новогодние подарки за три года — две части устройства хранились в комнате в ящике с двойным дном и ждали своего часа. Он знал, что Второй Предвестник за спиной у Царицы проделывает свои грязные дела, и плевать он хотел и на миссию, и на Отчизну, и на них всех, вместе взятых.       Он же пытает людей.       Он же ставит эксперименты над детьми, над людьми, над всеми — ему нет разницы.       Он же бесчеловечное чудовище, которому не знакомы понятия ни этики, ни морали, ни сострадания.       И он — Второй из Одиннадцати?       И это — нормально?       И когда он пришел в отделанные, до блеска начищенные лаборатории в своем до блеска начищенном костюме, когда достал подготовленный блокнот и заточенный карандаш, на замену которому во внутреннем кармане притаилось еще три таких же, когда его встретила ассистентка Доктора с глазами, стекляннее выставленных на обозрение публики витрин — тогда нужно было развернуться и уйти.       Нужно было наплевать на свой интерес, на несгибаемый характер, на свой — как его там — долг, потому что он выбрал наплевать на свое будущее, когда после ряда дежурных и согласованных с деканом вопросов спросил: — Господин Предвестник, ходят слухи, что ваши сотрудники похищают беспризорных детей для экспериментов. Несколько свидетелей утверждали, что они ходят по самым криминальным районам Нод-края и выискивают людей с разного рода зависимостями, обещая лечение и заманивая подобным образом в ваши лаборатории. Кто-то сообщал, что похищаются даже подростки, возвращающиеся из школ без присмотра родителей или гуляющие вдалеке от компании — позвольте, зачитаю слова одного из опрошенных граждан: «всяких изгоев затаскивают, предлагают там что-то, а потом их и не видно. Но они вокруг самых злачных школ ошиваются — знают, что у золотых детишек родители-то зашевелятся, а всякие отщепенцы — кому они сдались». Как вы прокомментируете подобные утверждения? — Мы действительно проводим лечение от разного рода зависимостей, как вы и упомянули, господин Литвиненко, — он не видел глаз Доктора, но тот, как и на протяжении всего их диалога, улыбался. — Возможно, в силу своей субтильности некоторые подопечные напомнили прохожим подростков, но, боюсь, ваши источники ошиблись в силу своей… Некомпетентности. — Лечение, — повторил Виктор, улыбаясь, и стены кабинета завибрировали эхом его слов. То, что покачивалось в жидкости прямо на столе Доктора, кажется, провернулось вокруг своей оси и посмотрело на него. — Могу ли я поговорить с пациентами? Мы должны осветить такое благородное дело для народа.       Доктор сложил руки в замок у себя на коленях. Стол перед Вторым из Одиннадцати был уложенным аккуратными папками с буквенно-численными номерами, и Виктор был уверен, что за каждой комбинацией — человеческая судьба, пущенная на конвейер экспериментов. — Я сожалею, но многие из них находятся под воздействием различных седативных препаратов. Зависимость — страшное дело, господин Литвиненко и, увы, каждый из нас от чего-то зависим. Некоторым просто требуется больше времени, чтобы это осознать. — Конечно, — согласился Виктор, и замаскированный терминал в ухе отозвался недовольным шипением. — От чего зависимы вы?       Дотторе, сохраняя неизменную улыбку, отвел взгляд чуть в сторону и откинулся на спинку стула. — Любопытный вопрос, весьма любопытный. Предполагаю, что от знания. — От знания? — В чем сущность человеческого существования, если не в знании? Знании мироустройства, знании своего потенциала и знании своих границ. Знаете, господин Литвиненко, — Второй Предвестник сложил ладони треугольником, — потенциал человеческого сознания некоторых особей можно назвать неисчерпаемым, но, увы, они часто путаются в вопросе собственных границ. — Вы о том, что многие люди способны на большее, но их останавливает страх перед неизвестностью?       Доктор тихо рассмеялся. — Почти. Я о том, что некоторые особи забывают о границах дозволенного. Птенцы, выпрыгивающие из гнезда до того, как расправят крылья, ломают их вместе с позвоночником.       Виктор поднял на него глаза и медленно закивал. — Несомненно, — он покрутил в руках карандаш и расчертил на листе с заметками жирный крест поперек повторяющейся строчки — единственное слово, что он записал — ложь.       Ложь, ложь, ложь. Он лжет Царице, он лжет народу, он лжет ему в лицо.       Он отложил блокнот в сторону и улыбнулся. — И сколько из них сломали вы? Сколько из них вы привели на операционный стол из их собственного незнания? Сколько из тех, кто искренне хотел лучшей жизни, положил её на алтарь вашей зависимости?       Доктор вздохнул и склонил голову чуть вправо. — Товарищ Литвиненко, вы — студент Государственной Академии? — Да. — И учитесь на отделении военной журналистики? — Да, но выпускники свободны в выборе профессии. — Товарищ Литвиненко, — Второй из Одиннадцати перешел с официального на усталый, разочарованный тон, — вы получите военный билет? — Да. — Каков главный долг каждого солдата? — Защищать свою страну. — Нет, товарищ Литвиненко. Главный долг каждого солдата — это выполнять приказы.       Он выбрасывает терминал в случайный почтовый ящик, потому что у него самого его изымут, а вторую копию с теперь уже записанным разговором он давно почтой отправил в отделение Собственной Её Величества Канцелярии, и надеется, что чудо-технологии сработают, как надо, он оставляет папку с выкраденными — да, выкраденными — материалами его исследований в Приемной Дворца, он приходит домой, обнимает маму и начинает складывать вещи — мам, меня там отправили в командировку, меня не будет месяца два максимум, чтобы с запасом, — и его мама охает и начинает расспрашивать: что, где, почему, а он плетет ей выдумки из срочных миссий в Мондштадте и говорит, что привезет вино из одуванчиков в качестве сувенира, что-то на скорую руку вспоминает, пока закидывает в сумку вещи, не глядя, и прячет в ней подрагивающие ладони.       Он звонит бабушке — ну что, мать, как здоровье, — и бабушка рассказывает ему про огород, про соседку Вику, которая опять уходит по ночам куда-то, прощелыга, про то, что на улице опять гололед и чтоб носил шапку, а не как эти две дурынды — и провод стационарного телефона витками заплетается вокруг его предплечий, пока он крутит в руках стоящую на тумбочке фотографию.       На фото — шесть человек, — и он среди них единственный мужчина, правда, не мужчина, а совсем мальчик, лет семь от роду, потому что на нем белый воротничок и дурацкая гимназическая жилетка, а все мужчины в их семье имели тенденцию уходить раньше своих партнеров. Уходить — так говорила его сестра, пока он не вырос, и не понял, что уходить — значит умирать.       Он зачем-то достает фотографию из рамки, складывает в карман и застегивает молнию.       Он прощается с мамой, обнимает её только чуть сильнее и крепче обычного, чтобы она ничего не заподозрила, и выходит на улицу до того, как жандармы позвонят в дверь.       Они берут его под руки, Виктор смотрит на серое небо над проспектом и думает, что в его городе слишком мало солнечных дней в году.       Здание Народной Комиссии по внутренним делам Снежной — огромная коробка из бетона, стены двадцати этажей настолько ровные, будто их резали небесным скальпелем в геометрически идеальный куб. Последние два этажа уложены каменной кладкой, и их черная, зияющая пустота режет контрастом ампир верхушки, украшенной лепниной и старинным циферблатом в кованом каскаде железа и стали.       С высоты на него взирает Царица, и под весом её мраморную статуи прогибается, кажется, весь каркас дома.       Они проводят его по бесконечным коридорам и сдают из рук в руки, как папку с очередным поручением, они обыскивают его на входе, забирая карандаш с блокнотом, они требуют его идентификационную карту, и он отдает её им без сопротивления.       Они ведут его по коридорам, и они начинают смешиваться в однообразный маршрут, и Виктор гадает, не водят ли они его по кругу. Лестница, вниз, вниз, вниз, пока с лиц стен не исчезнут окна и их не заменят плакаты «Их разыскивает полиция», жирными, черными буквами, и Литвиненко догадывается — это подземная секция.       Его заводят в узкое помещение, которое дублируют еще десятки таких же, и бетон в нем по крайней мере в полметра толщиной. Все, что он видит — узкий стол, едва ли в длину мужского предплечья, два стула, настольную лампу и маленькие-маленькие часы.       Он смотрит на часы, и те показывают половину восьмого. Одна стрелка, секундная, бежит по циферблату рваными скачками, утягивая за собой вторую, а третья будто и вовсе замерла на месте.       Когда последняя стрелка наконец сдвинулась к девяти, дверь с решётчатым окном отворилась, и сотрудница в форме и маске, закрывающей лицо от лба до кончика носа, захлопнула ее за собой.       Она положила перед собой уже знакомую папку в желтоватом переплете перед собой и начала задавать вопросы. — Вы — Виктор Сергеевич Литвиненко? — Да. — XXX года рождения? — Да. — Дата рождения — десятое декабря. — Да. — Мать — Анна Степановна Литвиненко? — Да.       Она спрашивает его про отца, про сестер, про родственников, спрашивает про место обучения, спрашивает, как отвечал бы образцовый студент — все её формулировки точны, пока она не переходит к делу. Она задает ему бессмысленные вопросы — с какой целью, какие темы вы планировали к обсуждению, согласовывали ли вы их, почему вы отошли от темы, и Виктору начинает казаться, что она зашла в его камеру по ошибке. Он знал, что служащие Дотторе, с его ли веления или без его дозволения, уже послали за ним разбираться — но максимум, что ему грозило — это исключение, и то, если ректор Академии прогнется под чужой рукой. Две недели административного ареста — за попытку раскрыть правду, дешевая и справедливая цена. Да, нарушил порядок, нарушил журналистскую этику — возможно, но ничего более. — Известно ли вам, что в ходе проведенного вами интервью вами были озвучены сведения, подпадающие под статью 121.1 УК Снежной, клевета и предоставление заведомо ложных сведений? — Нет. Я не… — Осознавали ли вы, что такие сведения не подлежат разглашению согласно закону «О государственной тайне»? — Нет, о чём вы гово… — Подтверждаете ли вы, что в ходе интервью были сделаны утверждения, дискредитирующие государственное лицо? — Нет, он сам себя достаточно… — Имеются ли у вас доказательства достоверности распространённой информации? — Да, я собрал все необходимые доказательства, я проверил всю информацию как минимум десять раз, я… — Осознавали ли вы, что публикация сведений без подтверждения может повлечь уголовную ответственность? — …Да.       Она не слушает его, и спрашивает до тех пор, пока не услышит угодный ей утвердительный ответ. Он сдаётся, когда замечает на его руке повязку с цифрой десять, и он понимает, что его привели не в органы дознания — его привели в Десятый отряд. Пропустили мимо справедливого лика закона, провели мимо палат следователей и прокуроров, посадили в клетку и не собираются везти с ним переговоры.       В процессе своего расследования он узнал совсем немного о Десятом отряде — конкретно то, что его попросту нет. Нет Десятого Предвестника, нет Десятого отряда, десять — это число для крыс, которые работают на кого угодно. Они делают что угодно, как угодно и им незнакомы имена, которые он ставит в красный угол — справедливость, правда, пустые слова и детский лепет — Десятый отряд работает против своих же без зазрения совести, сожалений и раскаяния.        Из жёлтой папки выглядывает листочек — дело вел(а) — и чья-то подпись, Виктор смотрит на неё вверх ногами и пытается расшифровать вензеля букв.        М, Л, К. — Следствием установлено, что гражданин Виктор Сергеевич Литвиненко, XXX года рождения, прописанный по адресу Мурманское шоссе, 21, дом 19, квартира 23, действуя умышленно или из личных побуждений, с целью дестабилизации общественно-политического положения, а также с намерением нанести ущерб государственной безопасности…       Следствием установлено? — Вам предъявлено обвинение в совершении преступлений, предусмотренных статьями 275 Уголовного Кодекса Снежной, 283 Уголовного Кодекса Снежной, 181.1 Уголовного Кодекса Снежной, а также статьями 207.3 и 137 Уголовного Кодекса. Вам грозит наказание вплоть до смертной казни.       Служащая Комиссии закрывает папку. — Вы признаете свою вину? — Нет.       Она поднимается с места и тем же безразличным голосом сообщает: — С учетом представленных материалов, характера и тяжести инкриминируемых деяний, наличия оснований полагать, что подозреваемый может скрыться от органов предварительного следствия и суда, воспрепятствовать производству по делу и оказать давление на свидетелей, Комиссия считает необходимым избрание меры пресечения в виде заключения под стражу, с содержанием в следственном изоляторе №19-17. Подлежит немедленному исполнению. — Без суда и следствия, — цедит он сквозь зубы. Сотрудница игнорирует его, и проходит к досмотру — он тоже должен идти согласно другим протоколам, но Литвиненко давно понял, что протоколы в этом месте существуют лишь для формальности. Она натягивает на ладони белые-белые перчатки и хлопками проходится по штанинам, плечам, спине, пока не останавливается на нагрудном кармане. — Прошу вас достать то, что там находится.       Виктор достает фотографию, и сотрудница вертит её в своих хлоркой выстиранных перчатках. Она скользит взглядом по каждому из изображенных на ней, пока на замирает на секунду.       Молча она возвращает ему фотографию, командует открыть дверь, и чьи-то руки уводят его переодеваться.       Они заводят его в одиночную камеру, как самого последнего террориста, и когда тяжелая сталь двери закрывается, он успевает уточнить: — На какой срок? — До назначения даты суда, — отвечает сотрудница и уходит.       До назначения даты суда длится без часов и дневного света в полоске пространства. До назначения даты суда длится с каждым жестяным подносом со стаканом воды и тарелкой с макаронами, в которых расплывается кусочек масла. До назначения суда длится без прогулок и звонков, без писем и отбоя. До назначения суда длится до тех пор, пока он не начинает забывать, что это такое — назначение, потому что что такое суд — тут забыли уже давно.       Он думал — чем занимается Десятый отряд и как копать под них, когда он выйдет, как матушка-царица недоглядела, кто конкретно решил от него избавиться, связан ли с этим Доктор — Доктору, по ощущению, было наплевать — или не наплевать? Матушка-Царица, конечно, не знает — к ней не вело ни одной ниточки, но тогда, если бы она узнала — и мысли в голове — плавленый сыр на тарелке с макаронами, которую ему приносят, он считал, двадцать пятый раз. На завтрак, обед и ужин — кроме ужина, на ужин стакан с чаем без сахара, но с железной ложкой.       Он начинает думать про железные ложки. Ложки из железа. Железо и ложки.       Через вентиляцию ни с кем поговорить нельзя — и он не в обычном изоляторе, точно: однажды он разбил старинное зеркало, которое вынесли соседи, как он думал, на мусорку — случайно разбил, потому что они слишком заигрались в вышибалы — или тогда они играли в желание и в него кинули снарядом со словами «тебя зовут Манная каша», а он терпеть не мог манную кашу — в общем, его в четырнадцать лет привели в участок за причинение финансового ущерба размером в то число моры, которое он и сосчитать не мог, но тогда все было по-другому. Мужчины в костюмах сказали ему посидеть, пока не придет мать и сторожили его, чтобы алкоголик Никита из соседнего подъезда, устроивший пьяный дебош в седьмой раз за неделю, не стал приставать к нему с вопросами о смысле жизни или стакане водки.       У Виктора не было ни того, ни другого. У него были игры в мяч, нелюбимая математика и мама, которая прибежала к нему с работы и чуть не избила несчастного участкового за исполнение служебного долга.       Так вот, манная каша.       Манная каша с комочками.       Комочки портили манную кашу.       Галка любила манную кашу.       И это не про птицу — он не настолько съехал крышей, нет, стены немного сдвигались к нему с каждым днем, будто хотели нашептать ему что-то на ушко, и он даже готов был прислушаться к их секретам, лишь бы кто-нибудь с ним поговорил — но нет, Галка была девочкой из их двора. Галка была девочкой с фотографии, которую он рассматривал каждый день в камере украдкой, и которая напоминала ему, что где-то там есть его семья, бабушкин бульон, подзатыльники от одной сестры и от другой, в порядке очереди, где-то есть теплый ромашковый чай, который заварит мама, и где-то была и, возможно, даже есть Галка.       Он заметил её впервые где-то лет в шесть — чуть более взрослые парниши, на которых он смотрел с интересом и восхищением, называли Галку какими-то словами, значения которых он не понимал, а когда пришел расспрашивать у мамы, та дала ему от ворот поворот и щелчком по носу, сказав, чтобы он так никого никогда не называл.       Тогда он решил с ней подружиться, подошел поздороваться, и Галка выдала ему еще одну порцию слов, за которые он получил еще один нагоняй.       Он расстроился и решил не дружить с Галкой.       Но однажды, когда он собирал опавшие елочные шишки, чтобы сделать из них самого сильного в мире снежного кабана, который одолеет всех на школьной выставке, мимо их совершенно обыкновенного двора прошла необыкновенная женщина.       Её сопровождало двое, в масках и каких-то костюмах, которые Виктору напомнили супергеройские мультфильмы, которые показывали перед сном, и он загляделся на прохожих глазами, полными восторга.       Женщина посмотрела в ответ — но не на него.       Она приметила Галку, которая сидела на качелях и ножками на песке чертила короткие, но глубокие полосы. — Девочка, — позвала она, и голос у неё был мягкий и тягучий, как патока, как сироп от кашля, как карамель с топленым молоком. — Как тебя зовут?       Галка не ответила, и женщина улыбнулась. Она перешагнула через проржавевший покореженный заборчик, окрашенный в облезший красный, и подошла к Галке, которая вся напряглась, распушила перья и наэлектризовалась. — Милая, ты, случаем, не… — Это моя сестра! — выпалил Виктор, едва не потеряв по пути подштанники. — Моя сестра… Галка.       Галка прищурилась до невозможности, а женщина взмахнула локонами — кофе со сливками, как бабушка любит, и улыбнулась. — Сестра? — Да! — с окрепшей уверенностью повторил Виктор. — Мой папа работает в ад… Ад… Администрации и скоро придет! У него на работе… Много дел.       Виктор понятия не имел, какие дела делает папа на работе, и ничего лучше придумать не успел.       Но женщина еще раз посмотрела на Галку и ушла. Он не до конца разобрался в том, что произошло, но ему несколько раз вдалбливали — кто нежно и ласково, надевая шапку с помпоном, а кто — оттягивая уши до красноты — что с незнакомыми взрослыми людьми не нужно разговаривать. Нужно говорить, что родители скоро придут и бежать к ним, если ты соврал. — Я не Галка, — внезапно сказала ему Галка, и голос у нее слегка сипел, словно она редко выпускала его на волю. — А кто ты, если не Галка? — нахмурился и возразил Виктор, вспоминая сказки про двойников. — …ша, — пробормотала не-Галка, и он не разобрал начала, потому что не-Галка говорила хрипло и тихо. — Маша? — переспросил он. — Маша, — со вздохом согласилась не-Галка.       Витя переступил с ноги на ногу, сложил руки в карманы и авторитетно заявил: — А похожа ты на Галку.       Ну и вправду — у девочки были очень худые и тонкие плечи, похожие на кости птиц — на курицу, которую клали в центр новогоднего стола, а волосы у неё были цвета золы из камина и угля, которым учитель по черчению на ватманах рисовал непонятные квадраты и линии. — А ты похож на… и… и … — и Виктор не понял, на каком языке Маша сказала ему эти три слова, но не согласился из принципа.       Он решил притащить её домой, как однажды притащил больную ворону, которая все ходила по двору и никак не могла улететь. Мама долго ругалась, но все равно отвела ворону и Витю к ветеринару, и тот спросил, нужно ли обследовать двух или все-таки одного пациента. После ответа мамы он сказал Вите идти за ним и рассмеялся, а мама ткнула его в плечо и снова начала ругаться — потом она рассказала ему, что тот высокий мужчина — её бывший одноклассник, и если бы не он, она бы ни за что никаких ворон к никакому ветеринару не водила бы.       Галка — тьфу, Маша — особо не противилась, и он с гордостью показал ей, как умеет дотягиваться до звонка в дверь, вскарабкавшись на соседского садового гнома.       Открыла дверь старшая сестра Валя и ахнула. — Ма, этот донжуан к нам уже невесту привёз!       Виктор запротестовал недовольным хмыканьем: из дворовых сплетен он знал, что невеста — слово оскорбительное, но отстоять честь гостьи ему не дали, волоком затащив за дверь.              Мама спохватилась мигом, попыталась подхватить его за руку, но было время демонстрировать самостоятельность, и он спрятался за стойку для дубленок. — Мам, это Га… Маша. Она с нашего двора. Какая-то тетя хотела её забрать, но я не дал.       Большей информацией Виктор не располагал, поэтому захлопнул рот, похлопал глазами и потопал на кухню опустошать вазочку с конфетами. — Ма, он у чьих-то родителей дочь украл, — высунулась из своей комнаты еще одна сестра, Кристина, и он показал ей язык. — Нам его точно не подкинули? — Девоньки, — защебетала бабушка, выплывая из гостиной. — Подкинули нам вас, а Витеньку мы на улице подобрали. — Прекратите, — возразила его мама. — Вы пугаете ребенка. — Меня лично ничего не пугает, — сказала Валя. — Меня тоже, — присоединилась к ней Кристина, дописывая очередное любовное послание какому-то лысому поэту из соседнего подъезда. — И меня, — добавила бабушка. — Я-я в порядке, — подала голос Галка, испуганная количеством людей на квадратный метр.       Мама проводила её на кухню, все-таки сняв с упрямившейся девочки прохудившуюся куртку, и с каждой минутой её взгляд становился все печальней. — Милая, — сказала мама, присев на корточки. — Маша, да? Скажи, где твои родители?       Галка немного помялась, злобно зыркнула на Витю, отчего он чуть не подавился бубликом, и сказала: — Ушли. — На работу, солнышко? Может быть, приезжала карета с мигалками, белая с красным, и они уехали?       Галка покачала головой и повторила: — Ушли.       Мама посмотрела на Валю, стоявшую в проходе, и та с серьезным лицом показала ей какой-то жест, дернув головой в сторону и сложив ладони крестиком. — Хочешь каши, милая? — спросила его мама, и лучше бы не спрашивала: скромничавшая вначале Галка оказалась монстром-уничтожителем по отношению к манной каше. Именно к манной — Виктор терпеть её не мог, а Галка, кажись, обожала, и она приходила к ним всё чаще, и мама всё чаще готовила эту липкую и комковатую манную кашу, а Галка всё больше и больше её нахваливала.       Он пожалел о том, что вовсе привёл Галку в дом. Он обещал маме, что больше никого в дом приводить не будет, если только она перестанет готовить ЭТУ КАШУ, но мама хихикала, гладила его по макушке и говорила, что он вырастет и поймет.       Он вырос и не понял, чем Галке так нравилась манная каша.       Ну не было же в манной каше ничего особенного.       Эту вонючую манную кашу ели даже Кристина с Валей, ели молча и о чем-то болтали с Галкой в перерывах, и явно учили её плохим вещам, а его — не учили. Они жадничали.       Жадничали!       А Витя тоже очень хотел учиться разным вещам, в том числе и плохим, поэтому от чувства обделенности он запирался в туалете и устраивал протест против гегемонии манной каши и того, как она довлела над человечеством в целом.       Мама часто спрашивала у Галки, не хочет ли она жить у них, но та качала головой и говорила, что все в порядке и им не стоит беспокоиться. Галка убегала на улицу надолго, даже зимой — ну оно и понятно, Галка же, и возвращалась иногда даже через несколько дней, и иногда даже не побитая. — Тебя избивают? — однажды поинтересовался из вежливости Виктор. — Избивают тебя, — фыркнула Галка. — А я надираю говнюкам задницы.       Виктор ахнул. То ли от того, что Галке было восемь лет и она оказалась не только на целых пять с хвостиком месяцев старше, несмотря на свое субтильное телосложение, но и умудрялась кого-то там бить, то ли от того, что Галка знала много разных слов, которых при маме не произносила, то ли от того, что Галка обвинила его в трусости. Он не знал, как этот вывод пришел к нему в голову, но он был уверен в его правдивости, поэтому Галку нужно было поколотить и доказать, что он не слабак. Но девочек бить было нельзя — иначе они побьют тебя, как научили Витю старшие сестры. Еще не знавший, что такое моральная дилемма, Витя склонялся под её гнетом.       Галка ткнула его в бок и рассмеялась.       А потом мама принесла манную кашу.       И отдала тарелку с голубым краем и котиком на дне Галке.       Витя такого предательства не простил и ушел в свою комнату гордо и по-мужски плакать в подушку.       А потом одним днем ушла Галка, оставив его маме наскоро нашкорябанную записку. Мама еще неделю ходила грустная, и бабушка изрекала мудрые фразы в ответ на непонятный Вите «Дом Очага» и «эту женщину».       Он смотрел на фото и думал, действительно ли Галка ушла в Дом Очага, или он что-то неправильно понял, или мама что-то не то говорила, а он не разобрался — потому что в выпускниках Дома, по крайней мере, среди тех, кто афишировал свою деятельность, он фото кого-то, мало-мальски похожего на Машу, не нашел, да и никого под таким именем — тоже. Да и в то время нынешняя Четвертая из Одиннадцати была еще подростком, да и в то время в Доме Очага не было Отца — в Доме была очень, очень, очень злая Мать.       Когда на втором курсе им вскользь упомянули про Дом, он даже осмелел и написал туда письмо с запросом, на что ему пришёл лаконичный ответ с резкой подписью-росчерком.       «Нет».       А знаете, может, манная каша была не так уж и плоха?       Но в камеру её не приносили, в камеру зачем-то принесли его — даже постиранную — одежду, и отвели его к высокому человеку в маске. И тот сказал ему, что теперь он будет служить в Первом отряде, и Виктор даже нашел в себе силы для лёгкого сопротивления. — В жизни я не буду ходить под Предвестником, — выплюнул Виктор, и почувствовал, как закололи внутри рёбра — от недоедания, недостатка кальция или от ненависти. — Ваша семья ждёт вас дома, — нисколько не изменившимся голосом сказал ему человек в маске и указал на лежавшую на столе папку.       В папке — документы, расписанная легенда, запланированная на далекое-ненаступившее будущее, приказ об отчислении за неявкой на сессию и легкий намек на то, что выбора у него не было. Черные линии, складывающиеся в буквы, объясняли ему про дипломатический иммунитет и прочие прелести службы, и Виктор согласился — на время. На время, тем более, желание узнать подноготную службы под началом Предвестников и потом рассказать об этом всему миру отдаленно звенело где-то на задворках сознания.       Он не знает, зачем он потребовался Капитано, не знает, зачем ему дали шанс пройти курсы переподготовки, не знает, сколько времени прошло — казалось, что вечность, но оказалось — всего лишь месяц.       Ему казалось, что все Предвестники на самом деле такие — но за четыре года службы Капитано не обратился к нему ни с одной просьбой, за исключением служебных приказов, не выходивших за рамки его полномочий. Виктор оттаивал, и постепенно ледники Драконьего хребта превратились в теплые воды Чайной долины — в мягкое море признательности и уважения. Когда три года назад они были в Натлане — так, проездом, скрытно, — он заметил, что командир останавливается в каких-то местах и словно заглядывается про протекающие мимо облака, на тянущиеся вереницей пейзажи, в которых он не видел ничего выдающегося — чужая, глухая степь. — Вы из этих земель, товарищ командир? — спросил он тогда, и Капитано, чуть помедлив, покачал головой.       Но он не был похож на выходца из Снежной, но Виктор не стал спрашивать. Как никогда так и не спросил — товарищ командир, а зачем вы меня спасли? — А зачем членам Первого отряда гулять с натлановцами? — спросил Коля, забравшийся на дерево.       Тьфу. — Я не хочу больше слушать анекдоты, Коля, я уже… — Нет, ты посмотри, — Коля прицелился и пульнул в него биноклем, который едва не пробил Виктору колено, если бы тот вовремя не сориентировался и не подхватил его в миллиметре от точки поражения.       Литвиненко проворчал пару проклятий, но всмотрелся в голубые дали, в которые Николай тыкал пальцем.       Вдалеке, где-то в низинах, раскинувшихся под скалами Стадиона, стояло трое — светловолосая бабка, чуть не вызывавшая у него приступ — сердечный и ностальгии, и Катя с Мариной.       В сердце Виктора загорелся праведный огонь любопытства с щепоткой негодования. — На, — он зашвырнул бинокль Коле с размаху, целясь между бровей, но Николай перевернулся, цепляясь ногами за ветку, и словил аппарат в полете, кинематографично взмахнув русыми прядями. — Я на разведку.       Он крался среди натлановских прерий как затаившийся дракон, как притихший тигр, и, слава Царице, неторопливое трио так и осталось щебетать на том месте, где и было зафиксировано. Шелестя кустами, он глазами бегал по излишне уж открытому пространству и приценивался, куда бы приземлиться для большего обзора, пока ему за шиворот не скользнула тающая по пути льдинка.       Виктор молча возмутился и его засыпало снежным градом, достойным заполярных рекордно минусовых температур.       Пиро Агент взглянул на небо в ожидании катаклизма, и катаклизм явился ему — с недовольным лицом седовласой шаманки. — Это что еще за прохиндей, — возопила она на всю округу, хватая Виктора за шиворот. Ему оставалось только беспомощно сопротивляться, мягко отталкивая взбеленившуюся бабульку за плечи. — Это из наших, — известила её Марина, кладя руку на бедро. — Из взвода Б. — Я не из взвода Б, Марина, я из А, — запротестовал Виктор, всё еще пытаясь отлепить намертво вцепившуюся в него старушку с лицом молодой нимфы. — Ты из Б, а я из А, понимаешь? — Нет, — улыбнулась ему Марина, и Катя со смешком легонько ударила её кулачком в плечо. — А, Б, В, мне неважно, — прошипела захватчица его воротника, и притянула лицо Виктора к своему, отчего тому пришлось значительно согнуться и даже слегка присесть. — На лицо — чистое Г. — Ситлали! — давясь смехом, пробормотала Марина. — Это Виктор, познакомьтесь, Виктор, познакомься, это Ситлали. — Я не хочу знакомиться, — возразил Виктор, наконец открутив пальцы Ситлали от своих конечностей, и отряхнулся, озираясь вокруг. — Вы что тут устроили? — Дружескую встречу, — разъяснила ему Катерина, сменившая свою меховую накидку на что-то невообразимо вызывающее — какой-то кусок резаного платка, да еще и с открытыми плечами! — Вражеский коллаборационизм, — и Виктор отступил чуть дальше, ближе к земле и подальше от воды, которой так называемая Ситлали могла надавать ему до посинения. — Мы решили на время объединить усилия, — растолковала ему Марина, будто проводила лекцию про укомплектование войск оружейной частью в детском саду. — Ситлали никому не расскажет, мы договорились. — Я обо всём расскажу, — предостерег их Виктор, делая еще парочку шагов назад. — Вы, вы… — Да ничего мы такого не делаем, дурень, угомонись, — фыркнула Ситлали, для убедительности вертя в ладони ледяную, поблескивающую сферу. — Ты вообще откуда вылез? — Вам с самого начала или конкретно про сегодня? — съязвил Литвиненко, которого чрезвычайно напрягал формат три-против-одного. Тем более, вблизи с водой, где его могли и током ударить, и заморозить, и сдуть к чертям собачим совместными усилиями.       И чем он им ответит? Парочкой ножевых? — Витя, пожалуйста, успокойся, — Катюша начала медленно приближаться, выставив руки под собой, от чего Виктор только больше насторожился и предупредительно потянулся рукой к клинкам. — Мы, э-э-э, общей проблемой занимаемся. — Какой такой общей проблемой? — Деликатной, — добавила Марина, не внося никакой ясности. — Тебя это волновать не должно, — огрызнулась Ситлали. — Девочки, если он вам не сильно нужен… — Я им очень, очень сильно нужен, — поспешно откликнулся Виктор, загнанный в угол. — Позарез.       Катя с силой закивала в подтверждение, и Ситлали перевела взгляд на Марину.       Та чуть помедлила — скользкая фонтейновская оперативница! — но тоже пару раз склонила голову. — Пойдешь с нами, но под ногами не мешайся, — хмыкнула Ситлали, складывая руки в примирительный жест. «Я не хочу никуда с вами идти», — хотел было запротестовать Виктор, но Катя подхватила его под руку и затащила на — прости, матушка-Царица, — ледяной мост. «Я не хочу с вами идти по этим хлипким подложкам», — еще сильнее захотел возразить Виктор, но одной ногой уже оказался на этой подрагивающей конструкции, создаваемой искорками от потрескивающей Крио-ауры Ситлали, взобравшейся на какую-то летающую подушку.       Виктор в непонимании уставился на Катю в поисках поддержки. На Марину смотреть было бесполезно — Марина точно была из тех, кто любит манную кашу. — Витя, понимаешь, — вкрадчиво начала Катя, придерживая его за локоть. — Есть небольшая, э-э-э, заминка… — Поминки скоро будут, если у нас эта «заминка» останется, — бросила им Ситлали, не оборачиваясь. — М… Или другое событие! — нашлась Катюша, не растерявшая своего оптимизма по пути через эту дорогу жизни. — В общем, Витя, нам очень нужно к Пиро Архонту. — Нам? Нужно? — Ты никуда не пойдешь, — заверила его Марина. — Его никуда и не пустят, — добавила Ситлали, осыпав реку блеском снежных искорок. — Я никуда и не собираюсь, — попытался отпихнуться от Катиного захвата Виктор, но та бульдогом вцепилась за его предплечье и только улыбнулась.       Да уж, вернется, надо будет похвастаться — сразу две девушки на него бросаются, правда, одной из них уже давно за сорок. — Витя, солнышко, — промурлыкала Марина, и Пиро Агент содрогнулся от ужаса. — Мы выполняем важную миссию, со всем разберется Ситлали, а нам нужно лишь… Как тебе простыми словами объяснить то, что нужно… — Мотать на ус, — нашлась Катюша. — Попытаться понять, — выдохнула Марина. — Вдолбить в голову, — мрачно подвела итог Ситлали. «Да что я тебе такое сделал?» — хотел спросить Виктор, но взгляд, которым его окинула Ситлали, говорил о том, что лучше не спрашивать. Опозорил всех её предков? Разграбил могилы? Наступил на какой-нибудь злакофрукт, и тот доложил о преступлении шаманке?       Попытавшись дистанцироваться от речей Катерины, Виктор сосредоточил все усилия на бормотании Ситлали, но разобрал лишь только обрывчатые куски проклятий в сторону «неугомонных детишек» и что-то про тех, кому «не сидится на месте». -… вот поэтому мы идем к Пиро Архонту! — завершила свое выступление Катерина, ободряюще похлопав его по плечу.       Марина, глядя в его расширенные от страха и непонимания глаза, растянула губы в тонкой усмешке. — Пиро Архонт — очень сильная и достойная правительница, — на этих словах от Ситлали донеслось довольное хмыканье, — хоть я и не видела её вживую, но по рассказам мне кажется, что она… — Да ты подлизываешься к этой бабке через другую тётку! — праведно загорелся Виктор. — А ты подлизываешься к командиру! — Я не подлизываюсь, я искренне восхищаюсь, и, в отличие от некоторых, есть, чем гордиться! А ты, предательница… — Я-то? А что преступного? Я всего лишь говорю, что как Архонт Натлана Мавуика прекрасно… — Что значит «к этой бабке»? — прервала их Ситлали, разворачивая свой летательный аппарат к Виктору передом, а к Стадиону задом. — Ничего, — тихо буркнул Виктор, и за воротник ему снова посыпались ледяные снежинки. — Спасибо за водичку, мне как раз жарковато.       Катя слегка покрутила плечами, привлекая к себе внимание. — Поэтому я и попросила у Ситлали эту накидку. Сшита в племени Повелителей Ветра по специальной технике, из легчайших тканей, «воздушнее, чем грезы»! Гораздо легче, чем в манто, попробуй, — вещал рупор пропаганды, и Виктор обреченно опустил голову вниз, под ноги, надеясь не свалиться под хрупкий лед в сточные воды Стадиона.       Через несколько минут его внутренние силы восстановились, и Литвиненко решил перейти в наступление. — А мы, между прочим, уже разузнали про этих, — Виктор решил похвастаться и выведать немного информации, как бы ненароком упомянул имена трех сумерских исследователей, занимавшихся механизмом источника, и Ситлали окинула его недоверчивым взглядом. — И кто это? Среди моих одноклассников таких не было, — фыркнула она, и Виктор просек обстановку моменально. — Мои дедушки. — Все трое? — Ситлали нахмурилась.       Виктор интенсивно закивал. — Это случилось за тридцать лет до выделения Нод-края из состава Снежной, тогда еще на улицах пылал огонь забастовок, — начал он и с удовлетворением заметил, как Ситлали начинает посапывать, убаюканная душной текучестью его наскоро склепанного рассказа и мягким пухом своей подушки.        Шаманка ничего не знала — и слава Царице, значит, их план имел больше шансов на успех. Виктор последовал за Катей по хрупкому льду, но стоило ему на секунду засмотреться на плескавшихся в лужицах юмказавров, как хитрая бабка уловила момент для подлянки и взлетела на своей микроподушке чуть ли не к самой Селестии. Мост под его ногами чуть подумал и растёкся в лужицу.       Виктор возопил о мести и рухнул в натлановские топи, чтобы вынырнуть оттуда мокрой, драной кошкой. — Э-э, баб… госпожа Ситлали! — обратился он к ней по крайней мере три раза, пока «достопочтенная и милостивая, самая прекрасная и очаровательная госпожа Ситлали» не удовлетворила эго пожилой шаманки и та не соизволила спуститься с небес на землю — точнее, на воду. Марина же, будто заранее сговорившись, раздула остатки моста элементальной энергием и её с Катериной происходящее, казалось, ничуть не коснулось.       Виктор поспешно вскарабкался на лёд под одобрительные аплодисменты Кати и сдержанные смешки Марины. — У вас ноги не отсохнут от количества физической нагрузки? — любезно интересуется о здоровье пенсионеров Виктор. — Смотри, как бы у тебя язык не отсох от того же, — парирует Ситлали, и вновь взмывает на своем плюшевом моторчике.       Виктор плавает в воде, и в его голове плавают мысли.       Женщины. Женщины — это игра в снежнайскую рулетку, чем их больше, тем больше патронов в барабане. Их только трое — а свой шанс 50/50 он все равно проигрывает. Правильно говорил дедушка, одна женщина — это благословение, две — это рискованно, а три — это всесторонняя, всепоглощающая катастрофа — после этого его бабуля хлестала деда веником по здоровому колену, но иногда промахивалась и била по больному. Это хуже, чем скитания беглецов, потерявших родной дом, хуже, чем смертельное ранение товарища на поле боя, хуже, чем обед, приготовленный Алексеем в отсутствие Настёны.       Командир, батюшка, вы бы знали, что им приготовил Алексей в тот злополучный день — и на вкус еще тошнотворнее, чем кожура от кактуса, но они плакали, кололись и продолжали хлебать яства, в котором плавала пара кусочков чего-то, в чем отдаленно различалась то ли куриная шкурка, то ли голубиная печень. Володя, которому в начале на ушко нашептали, что обед готовила Лизавета, оплевал его в буквальном и переносном смысле, но все равно давился, пока ему не признались, что их поваром был Короленко. Володя задумался на мгновение, достал изо рта обрывок чего-то неорганического и, вздохнув, начал поносить их перекус еще больше, только теперь без дальнейшей дегустации. Одна только Наташа, попробовав, чуть не расплакалась, то ли от паралича вкусовых рецепторов, то ли от сочувствия к командиру взвода. Так как Наталью довести до слез было крайне затруднительно, Виктор подразумевал второе — Лизавета наспех сочинила грустную историю о том, что Короленко с детства не пробовал нормальной пищи и поэтому тот дьявольский вкус, что они все опробовали — это его завтрак, обед и ужин, только с приправами, любовью и адекватным количеством специй. Возможно, Наталью растрогала именно эта плаксивая история о бедном мальчике, лишенном гастрономических изысков с самого рождения и поэтому, накапав слезами в тарелку Катерины, она заявила, что та пересолена и поспешно ликвидировала её содержимое путем вываливания его в миску, предназначавшуюся для откорма заврианов.       Виктор предполагал, что как минимум на одного завриана в Натлане стало меньше.        Костя начал изображать астматический припадок, и все подавились похлебкой напополам со смехом, пока сидящий по правую руку Валера не сообразил, что Пиро-застрельщик не притворяется, а задыхается взаправду, и начал его откачивать, отчего окружающие быстро отодвинулись от этой реанимационной операции метров так на десять, пока хватало краев лавки, чтобы не забрызгало. Вася перебрал тридцать три шутки начиная с «м-м, прямо как у мамы дома», которые сопровождались ответными «у твоей», заканчивая «ложечку за маму, ложечку за папу, ложечку за Капитано», которые он впихивал своему брату прямо в глотку, и предлагал устроить шоу в духе «отгадай мелодию», только с идеей отгадывания того, что командир взвода попытался приготовить — холодец или изысканное фуа-гра. Лишь Андрей доел из блюда молча и, похлопав себя по животу, вынес вердикт: — Добропотно.       На секунду все — включая Алексея — замолчали и посмотрели на замкомвзвода с крайней степенью сочувствия и сожаления. Продолжалась минута молчания ровно до тех пор, пока Коля не начал свой анекдот про «повар спрашивает повара», и все они с облегчением рассмеялись. Марина рассмеялась не с облегчением, а прямо-таки с радостью, и коситься все стали на нее. Надя поспешно приостановила подругу тремя тычками в бок и объяснила веселье нюансами лиффского диалекта, на котором слово «повар» напоминало какой-то смешной говор, и потом перешла шутки про на охоту на сов и прямые угрозы, отчего Марина только сильнее захохотала.       Катерине так и не посчастливилось приблизиться к раю за счет безвременной гибели от отравления, и подружки поспешно отвели её, заманивая разговорами про будущую ярмарку. После этого Виктор услышал, как Андрей интересуется у морально уничтоженной тени комвзвода, зачем он принимает на себя авторство за чью-то дурно приготовленную пищу, и в ответ Алексей издал лишь неразборчивое бурчание — видимо, потому что в тот самый момент давился последней ложкой супообразного месива.       Виктор исподлобья покосился на вышагивающих впереди товарок. Те веселились, перешептывались с Ситлали на каком-то своем девичьем языке, и их обыкновенные фразы стоило расшифровывать через кодовое слово, не иначе.       Вот Марина говорит Ситлали: — Госпожа Ситлали — а можно на ты? — и Ситлали довольно кивает, — в голову не возьму, отчего же вас прозвали бабулей, когда вы так молодо и прекрасно выглядите. Думаю, конский хвост вам бы очень подошел. Признаюсь, не все в моей стране сохранились настолько пристойно — правда, есть у нас один дедушка, на площади до сих пор лежит, правда, забальзамированный…       А читать нужно: «Ситлали, код красный, за нами хвост. Скинь негодяя, пока мы не дошли до места. А потом сделаем из него чучело и выставим на площади». — Что ты, душенька, — улыбается и краснеет Ситлали, поправляя косички. — Никакого секрета нет: свежий воздух, полезная пища и немного вина. Самую капельку — полезно для сердца. «Этого душегуба мы утопим в Маре Дживари, дорогая, не сомневайся. А потом продержим на свежем воздухе как пищу для кукузавров». — Виктор, не отставай, — окликивает его Катюша, и Виктор слышит немое продолжение — «а то мы не успеем от тебя избавиться и опоздаем на встречу с девочками».       Они все смеются, и в этом Виктор слышит злобное ведьминское хихиканье.              Женщины. — Стоп, — скомандовала Ситлали, и подружки-первоотрядницы вмиг остановились, отчего Виктору пришлось попятиться и чуть снова не опробовать горячие натлановские источники на вкус.       Шаманка развернулась к ним, доброжелательно обвела взглядом Катерину и Марину и зыркнула на Виктора. — Не хотелось бы вам показывать секретный проход на Стадион, — Ситлали сложила руки на груди и повертела указательным пальцем в воздухе. — Но если не я, то Оророн вашему Капитано и так все расскажет. За мной.       Виктор не понял, к чему было язвительно-высокое произношение имени, которое он произносил только с благоговейностью в голосе, но молча проглотил подобное оскорбление. — Капитано, — поправил её Виктор по прошествии пары секунд.       Ситлали обернулась и вскинула брови. — Я так и сказала. — Нет, вы сказали Капитано, а нужно… — и Виктор отрегулировал оптимальное соотношение воздуха в легких для священного ритуала, но Марина поспешно прикрыла его рот ладонью. — Все в порядке, Ситлали, — Марина улыбнулась, слегка сузив глаза и пнув Виктора по ноге. — Да за что, — прошипел он и попытался брыкаться, но ловкая оперативница отскочила вперёд, и Виктор успешно отправил пустоту в нокаут.       Они прошествовали вдоль выбитого в скале коридора, и Пиро Агент лишь два раза споткнулся о камни, один раз телепортировался вперёд Ситлали и получил незаслуженный подзатыльник, но Катя с Мариной — Катя с Мариной хихикали всю дорогу под одобрительное молчание шаманки. Наконец, та замерла, прислушалась и вывела их в небольшой тамбур, где красноватая глина раскрывалась маленькими прощелинами, в которые лился солнечный свет. — Подождите здесь, — наказала им Ситлали, важно взмахнув косичками.       Стоило шаманке исчезнуть за поворотом, судя по звукам, постучаться дверь и скрыться в другом помещении, как Виктор наконец свободно разродился проклятиями. — Какого черта мы тут делаем? — прошептал Виктор, абсолютно не вдупляющий в контекст происходящего. — Сидим и молчим, — настояла Марина, прокашлявшись от витавшей в воздухе каменной извести, но Катю было не остановить: на корточках Электро-магесса медленно пробиралась в ту сторону, где только что исчезла Ситлали. — Катя, мы же договаривались, — попыталась остановить её Анемо-оперативница, но Катюша лишь покачала головой и приложила палец к губам.       Виктор, не желавший терять звание главного шпиона Первого отряда и не подозревавший о том, что на его место чемпиона уже позарились, причем весьма успешно, молнией обогнал Екатерину и победоносно чихнул, затормозив у самой двери. — Ребята, — умоляюще повторила Марина, неуверенно плетущаяся в конце. — Ну что, дорогая, — послышался из-за дверей голос Ситлали, и Виктор прислонился ухом к дереву, стараясь не отхватить по пути парочку заноз. Катерина подслушивала сверху, он — снизу, Марина стояла прямо перед дверью и предпринимала слабые попытки их оттуда оттащить. — Ситлали, — отозвалась Мавуика, в интонациях которой проскользнула тень как минимум двух бессонных вечеров. — Все идет по плану. — По чьему плану? — и в ушах Виктора зазвенело чье-то недовольное цоканье. — Ты знаешь, Ситлали. Я не отдам Сердце Бога ни под каким предлогом, и все остальные пути… — Я не об этом, — нетерпеливо прервала её Ситлали, и приглушенный скрип намекал, что шаманка либо присела на стул подле Пиро Архонта, либо ей же на уши. — Как твой прогресс? — В… — по комнате растеклось прерванное молчание и звуки легкой борьбы. — Ситлали, прекрати.       Шаманка насупилась и что-то проворчала. — С чтением мыслей какой прогресс? — полюбопытствовала Ситлали, и Виктор прикрыл глаза за неимением визуального сопровождения в надежде на острый слух. Суть диалога вертелась где-то на подсознательном уровне и стучалась в ворота сознательного, но там не открывали. — Ситлали, — укорила её Мавуика, перелистнув какие-то документы. — Давай посмотрим с другой стороны, — богатое воображение Пиро Агента рисовало ему, как представительница племени Повелителей Ветра закидывает ногу на ногу и делает рукой элегантный взмах, — ты можешь узнать о любых враждебных происках. «У нас нет никаких враждебных происков», — мысленно вспыхнул Виктор, возмущенный подобными инсинуациями, и Катя успокаивающе погладила его по коленке. — Мне это не требуется, — спокойно возразила Мавуика. — Помнится, кто-то утверждал… — Ситли! — с нажимом повторила Мавуика. — От техник твоего племени, прости меня Селестия, никакого толку. Только вред. — Вред какого рода? — ехидно полюбопытствовала Ситлали. — Всякого. — Какого всякого? — Ситлали! — Ну что, что, что такого, — со вздохом пробурчала Ситлали, откидываясь на спинку стула — эта бабка точно не могла без таких вальяжных движений! — Я сижу у себя на огороде, одинокая, всеми покинутая, даже последний непрочитанный роман закончился на прошлой неделе — и внук, и близкая подруга меня покинули…       Будь у Ситлали хоть толика актерского таланта, Виктор бы всплакнул. Слава Царице, никакого таланта, кроме точного попадания льдом в темечко, у шаманки не было. — Ситлали, — снова повторила Мавуика, слегка спасовав перед напором подруги. — Я имею в виду, ничего такого не произошло. Кроме того инцидента с спальней…       Виктор готов был поклясться, что расслышал сдавленное ругательство. — Спальней?       Спальней?!       Катя прыснула в кулак. Марина, обессилев, безнадежно прислонилась к одной из минеральных стен и пилила взглядом двух своих сослуживцев.       Мавуика тяжело вздохнула. — Плохо сформулировала мысли. — Случается, — не стала настаивать Ситлали. — Но не ты же одна можешь грешить подобным. — Не… Нет. — М-м-м… — Нет. — Не понимаю, когда мы с тобой успели рассориться. — Ситлали, не дави.       Ситлали обиженно фыркнула. — Ты не угомонишься, — мрачно заявила Мавуика. — Не-а.       Было слышно, как Пиро Архонт глубоко и тяжело дышит. — Для твоего интереса, Ситлали, была одна странная вещица, но я не совсем поняла, что это было такое. — А поподробнее?       Мавуика издала нечленораздельный звук, полный отчаяния. — Это сложно описать. — А ты попробуй, — настояла шаманка, смакуя готовящийся рассказ. — Я не совсем поняла, — со вздохом призналась Мавуика. — Я поняла только то, что в Первом отряде есть кто-то, кого пора научить уму-разуму. — То есть почти все, — хмыкнула Ситлали, и Виктор глубочайше оскорбился. — Нет, — на удивление опротестовала её заявление Мавуика, массируя виски от поднявшегося давления со стороны некоторых многолетних личностей. — Конкретная девушка.       Катя ойкнула и прикрыла рот ладонью. — Я не разобрала многого, — продолжила Мавуика тихим голосом, — да и разбираться мне не очень хочется, Ситли, правда, я просто дожидаюсь, когда это пройдет. — Ну и сиди в своей темнице. Самое интересное пропустишь. — Ничего интересного в этом нет. — Ой ли. — Ой ли, — передразнила Мавуика. — Да, Ситлали, ничего интересного в этом нет, кроме того, что Предвестник может залезть в мои мысли, и мне очень этого не хочется. — Ну, если его там не будет, не вижу ничего критичного. — Если ты перестанешь об этом говорить — не будет. — Ой ли. — Ситлали!       Виктор снова удостоился шанса быть неполным свидетелем достойнейшей схватки Пиро Архонта и великовозрастной шаманки. Так и тянуло сказать Марине — вон она, твоя героиня, избивает беззащитных пенсионеров! Виктор хорошо умел выбирать из двух зол худшее, и был готов на время стать временным союзником Ситлали, если та выступит против их общего врага. — Ничего ты мне не рассказываешь, — разочарованно пожаловалась Ситлали. — И не расскажу, — огрызнулась Мавуика. — Я искренне не понимаю твоих стремлений. — Они исключительно чистосердечны.       Две подруги помолчали. — Образы еще не приходят? — Какие образы?.. — Визуальные.       Мавуика никак не прокомментировала данное обстоятельство, а Катя жестами пыталась объяснить Виктору нюансы всего диалога, но с языком жестов у Катерины дела обстояли плохо. Виктор решил — послушает, потом разберется. — Ситлали, ты должна мне помочь. Ты знаешь, что от этого зависит безопасность… — От этого зависит разве что безопасность твоего сердечка, — и до Виктора донесся глухой стук.       Ситлали отдышалась. — Маву, если бы кто-то из вас не держался за эту связь и не вспоминал периодически друг о друге, она бы давно исчезла. Спрашивать не буду — уж не знаю, что для тебя хуже — думать о Предвестнике Фатуи без продыху или же быть в его мыслях.       Мавуика подавилась своим возмущением. — Я не… — Значит, он, — перебила её Ситлали. — Довольна? Беру на заметку? «Что значит он?» — взорвался от негодования Виктор. — «Со всем уважением, бабуля, вы сравниваете палец с …», и Катерина, завидев его кислую физиономию, на всякий случай подпнула Пиро Агента в районе щиколоток. «Да что вы все на меня сегодня взъярились», — взвыл Виктор и продолжил в своих мыслях читать Ситлали нотации. Тоже мне, что вздумала — их командир ни за какие коврижки не стал бы думать о Пиро Архонте в каком-либо ключе, кроме отрицательного. Виктор проглатывал свое странное воспоминание, не подавившись, и выступал самым ответственным адвокатом своего кумира. Ни в какой из вселенных, будь их мириады, Первый из Одиннадцати не опустится до уровня какого-то там Архонта из какой-то там сельской страны. Снежная — это звучит гордо, а вот Натлан… — Нет, — наконец выдавила из себя Мавуика. — Спасибо за совет, Ситлали, я разберусь. — Советов я тебе еще не давала, но если хочешь — послушай. Тебе не воевать с Предвестником нужно, а сотрудничать, и это при всей моей нелюбви к взрослым мужчинам, развращающим чьих-то внуков своими геройскими эпосами и мутной биографией. Клянусь, если Оророн вздумает напялить на себя маску… — Спасибо, Ситли.       Ситлали хмыкнула. — Смотри, не забивайся тут окончательно. Я еще заскочу, а если будешь кукситься — Муалани прихвачу с собой, и от горячих источников ты не отвертишься.       Мавуика ответила ей легким смешком, и Катя поспешно оттащила Виктора от двери, юркнув в туннель, где их Ситлали и оставила. — Наслушались? — с вызовом рявкнула голова Ситлали, вынырнув из-за угла.       Виктор вжался в стену, Марина потупила взор и промямлила что-то про свою невиновность и одна лишь Катя, чуть склонив голову, улыбнулась и кивнула. — По тебе видно, что тебя одну оставлять нельзя, — Ситлали щелкнула Катю по носу. — Сделай то, что обещала. — Конечно, — закивала Катя, и шаманка чуть ли не взашей погнала их на выход.       Оказавшись на поверхности, Виктор ошалело огляделся по сторонам, перепроверяя, не зашвырнуло ли их в Бездну или какую еще преисподнюю, так звонко стояли в ушах прикрикивания Ситлали, подгонявшей его прочь от Стадиона. — Катя, что это было? — выдавил он из себя, проверяя наличие кинжалов. Мало ли, бабка падка на серебро… — Присоединяюсь, — неожиданно поддержала её Марина. — Мы совсем о другом договаривались.       Катерина замахала руками. — Сразу скажу, никакой госизмены, — Электро-магесса мельком скользнула взглядом по отходящему от произошедшего Виктору и подмигнула ему, — я заключила взаимовыгодную сделку. И вообще, Витя, если бы ты меня по дороге слушал, то больше бы понял. — Присоединяюсь, — повторила Марина, бедром толкая Пиро Агента в воду.       Виктор удержался на ногах, но не нашелся, чем возразить. — Чтение мыслей, — проговорил он, стараясь впихнуть в себя невпихуемое. — Я так и подумал.       Ничего подобного Виктор не подумал. Подуманное озвучивать было нельзя. — Что-то в духе, — подтвердила Катерина, закручивая пряди на палец. — Это так ми… Минимально опасно.       Виктор покосился на неё с выраженным недоверием. — Мы завтра будем запускать этот механизм, — вспомнил он, сверля Катерину взглядом. — Ты про это, надеюсь, не рассказала? Чтение мыслей меня не особо волнует, а вот наши операции — еще как. — Конечно нет, — отринула подобные подозрения Катерина, размахивая растрепавшейся прической. — Я о другом. — И к чему нам готовиться? — полюбопытвовала щурящаяся от резкого выхода на поверхность Марина. — К победе, — авторитетно заявила Катерина, топнув ножкой и слегка забрызгав юркнувшую в кусты лягушку. — А теперь на дежурство, ребята.       По пути Катерина еще раз любезно объяснила ему все нюансы происходящего, пропуская кое-какие лакуны сюжета, и Виктор кое-как сложил пазл в единую картинку. Несомненно, паразитировавшую путем ментальных связей Пиро Архонта необходимо было срочно выселить на ей полагавшиеся земли, и эту проблему следовало решать безотлагательно.       Марина была не согласна с рядом его утверждений, но в целом суть уловила, и Катерина, скрепя сердце и покривившись, приняла их аргументы к сведению.       На подходе к лагерю их пути разошлись, и Виктор решил прогуляться, чтобы освежить голову. Избегая всех живых видов Натлана, он забрел в совсем уж дикие леса, и свет луны, пробивавшийся сквозь туманы, делал их облик совсем уж зловещим.       Заслышав откуда-то слева чье-то сдавленное мычание, Виктор пошатнулся и покрутился на месте, но все же решил на цыпочках отыскать источник звука.       Скалы у самого подножья расходились небольшим клином, открывая проход в узкую пещеру — нет, скорее, просто выруб в минеральной кладке, тесное и неприветливое пространство, где давно потухли остатки затушенного кострища.       В самом углу, перетянутое веревками, как чучело на Масленицу, копошилось чье-то тело. — Матушка-Царица, — выдохнул Виктор, распознав в ползающем по земле червяке Надю, рот которой был заткнут платком. Развязав ткань и взмолившись, чтобы Крио-оперативница не откусила ему пальцы от радости, Виктор нахмурился. — Нам говорили, что ты на разведке далеко за Стадионом. Андрей сказал, — неуверенно пробормотал Виктор, чувствуя, как его голос затихает. — Кто тебя так? И Надя, сплюнув, прошипела ему имя. — Наташа.