чуть-чуть правдивые сплетни

      Закат тлеет на горизонте.       Наташа отмечает, как солнце полирует угловатые изгибы рвущихся ввысь скал своими отблесками, очерчивая по небу темно-терракотовые полосы.       У Пиро Агентов есть одна хорошая квалификация: длительная телепортация на более обширную дистанцию, чем доступна магам Цицин — по мере тренировок наиболее квалифицированные бойцы учатся маскировать свой след от владельцев Глаза Бога, и она чует лишь слабые остатки чужой магии — да и по большей части по причине двух факторов в совокупности: она ей очень уж знакома — и он не так уж и старается.       Он отводит её от лагеря, ближе к Стадиону — где-то здесь живут Потомки Крон, и на звездном небе отражается дым, поднимающийся от купелей пламени, расставленных вдоль дороги к сердцу Натлана.       К сердцу, которое им нужно поскорее забрать.       Литвиненко играет в кошки-мышки.       И Наташа не уверена, какая роль отведена ей в этой партии.       Она не собирается за ним бегать — подождет, еще как подождет, главное, чтобы потом не пожалел: Лизавета успела послать ей короткое «Наташа, подожди, ты куда», чтобы получить в ответ дерганый поворот головы и резкое «скоро вернусь».       Лучше узнай, вернется ли он. Живым. Целым — целым он точно не вернется.       Лиза не обидится — она привыкла к обрывчатым репликам с её стороны и не принимает их на свой счет, за что Наташа подруге очень благодарна. Она искренне не хотела её обидеть. И Костю тоже — Пиро-застрельщик еще не так глубоко преисполнился в особенностях её интонаций и в целом был склонен воспринимать все близко к сердцу, поэтому нужно будет — нужно будет извиниться.       Потом. Потом. Потом — обязательно, а сейчас нужно решить две насущные проблемы.       Крио-магесса, поморщившись, осторожно заносит ногу над обрывом, выдыхает и соскальзывает с относительно невысокого склона, прижимаясь спиной — угол подходит для того, чтобы не подвернуть лодыжку при приземлении. Шумит речной порог, спускаясь в долину, где плачут деревья, похожие на ивы. Отодвинутая ветка бумерангом пружинит назад, и Наташа едва успевает пригнуться, чтобы та не хлестанула её по лицу. Она вслух, не сдерживаясь, выругалась — и слышит, как неподалеку раздается тихий смешок.       Наташа резко поворачивает голову и видит, как Виктор с улыбкой на лице беззвучно аплодирует её маневренности. — Иди сюда, — угрожающе трескается её голос, перебивая журчание воды, и Наташа делает несколько шагов вперёд — Виктор предупредительно делает столько же назад и поднимает руки, будто успокаивает дикое животное. — Давайте держать социальную дистанцию, — предлагает ей Пиро Агент, и она размашисто приближается еще на несколько метров — ему отступать больше некуда. — Будь по-вашему, лейтенант Милюкова, — он разводит руки чуть шире, не опуская — и Наташа часто видела такой жест во время тренировок: так удобнее резко достать лезвие из ножен.       Она останавливается в четырех шагах от него: не самый безопасный выбор, потому что её щит возникнет только после того, как тонкую броню разрежет первый удар — и, возможно, после того, как по обнаженным плечам придется второй. С другой стороны, можно отпрыгнуть назад — она специально отошла подальше от изломанной, ветвистой реки, чтобы не оступиться в ненужный момент.       С третьей стороны — он не собирается с ней драться.       Наташа прикидывает в уме: шумящие за спиной пороги будут для них одинаково рискованны и неприятны в силу элементальных реакций, но на крайний случай —       хорошо, что не идет дождь. — Ты мне объясни только, а то я слегка запутался, — и Литвиненко рисует на лице притворное недоумение, чересчур задирая одну бровь, — у нас командир предатель или все-таки больной?       Наташа чувствует, как непроизвольно дергается ближе к уголку верхняя губа, презрительно искривляясь. — Я не заметил его травм, как так, — сокрушается Виктор, покачивая головой. — Медаль за внимательность, Наташа.       Она подождет, пока он перестанет издеваться — гнев тоже подождет, охладится и застынет в тончайшее стальное лезвие. — И вот эта приписка в конце, — он держит одну из мятых бумажек за уголок, как испачканный носовой платок, и распрямляющийся пергамент хрустит, вторя шелесту ветра по листве, — «лейтенанта Литвиненко направить обратно в Снежную» — в конечный вариант, я предполагаю, эти строчки не успели войти — прости, что прервал, Наташ. Так, напомни мне, кто у нас в отряде все-таки клятвопреступник?       Он швыряет ей в руки смятый клочок бумаги, но она не ловит его, и тот скатывается одиноким снежком на подпаленную солнцем землю. — Прости, моя ошибка — не прицелился. Попробуем еще раз? — Что ты от меня хочешь?       Литвиненко сухо и отрывисто цокает языком. — Никакого веселья, лейтенант Милюкова. А может попробуем по-другому? — он склоняет голову вправо, к плечу. — Я слушаю, — натянуто выдыхает она, складывая руки на груди. — Только поторопись. — Я очень постараюсь, Наташенька, — он кивает ей и изображает серьезное выражение лица. — С чего начнем? — С чего хочешь. — Милюкова Наталья Павловна, XXX года рождения?       Брови дергаются в недоумевающе-удивленный изгиб, а потом медленно расслабляются.       А.       Вот о чем он хотел поговорить. — Дата рождения — 19 апреля? — Ты и так знаешь, — спокойно отвечает Наташа, начиная сдирать с нижней губы кусочек облезшей кожи. — Дата рождения — 19 апреля? — повторяет Литвиненко, и его голос звучит слишком строго — слишком холодно. Даже когда Виктор всерьез ругается на мешающегося под ногами Колю, когда до последнего спорит с Лизаветой о том, где в Снежной жить хорошо — в Нашгороде или все-таки в Свят-Софийске, от него не чувствуется вложенной в интонации угрозы. — Да, — отвечает Наташа, потому что именно этого от неё и ждут. Она притворится, что не понимает, в чем дело, и понадеется, что Виктор её просто провоцирует — в его стиле выводить людей на чистую воду, считывая изменения их эмоционального фона, а по её лицу можно прочитать целую исповедь, если она не сдержит на нем непонимающе-разраженной мины. — Уже подарок хочешь подготовить? Я напишу тебе список желаний. — В нем числится моё самоубийство? — Разумеется. Сразу после комплекта мондштадских ножей. — Придется уезжать в командировку, — шутит Виктор, но не улыбается.       Он сомневается. Возможно, сделал выводы из того, что ему рассказала о проведенном допросе Надьен, возможно, узнал что-то самостоятельно — но у него явно недостаточно информации, чтобы что-либо доказать — хочется верить. — Что дальше по списку? Мои родители, братья-сестры? Номер детского сада? — Должен спросить про мать, но понятия не имею, как её звали. — Не помню, — искренне отвечает Наташа. — Анна, кажется, но я могу путать.       Она замечает, как строгость на его лице трескается.       Витя, Витя, научись уже — тебе постоянно давят на жалость только потому, что ты склонен всех жалеть. — Анна, — повторяет он. — Предположим, XXX года… — Год рождения не знаю. Только год смерти. Дата — 19 апреля. Уточнить? — Не нужно, — он криво и напряженно усмехается. — Кажется, догадываюсь.       Наташа вздыхает, прикрывая глаза. — Говори прямо. Я не люблю ходить вокруг да около. — Ты из Десятого отряда?       Ей нужно ответить быстро и четко — но Литвиненко спрашивает её худшим образом — искренне — и такой открытый, честный вопрос вскраивает горло до солнечного сплетения аккуратно прорезанной линией. — Нет, — отвечает она, кажется — неубедительно. — Из Первого.       Виктор смотрит ей в глаза — оценивает, разбирает каждую букву по смыслу, как детские кубики, складывает-раскладывает туда и обратно. Никому не нравится вивисекция, и Наташе тоже не по душе, когда лезут в душу без анестезии. — Ты докладываешь о действиях Первого отряда третьим лицам?       Грудная клетка медленно и раздраженно поднимается. — Только по тем вопросам, которые тебе известны. Единственное третье лицо — непосредственно Ее Величество. — Другие Предвестники?       Наташа хмыкает. — Уже ближе к делу. Ты знаешь, кто — и, возможно, что — рассказывает третьим лицам о действиях Первого отряда — точнее, командира Первого отряда. Расскажете, лейтенант Литвиненко?       Шахматная доска перед ней разворачивается, и она четче видит нужные комбинации. Увы, она так и не научилась разыгрывать партии после многообещающего дебюта.       Виктор склоняет голову вправо-влево, разминая шею. — Надьен Фобуа, XXX года рождения, официально числится в Первом отряде, неофициально — скажем, на полставки, работает на Девятый. — Давай отбросим ненужный официоз, — уголки губ издевательски дергаются, — «работает» — не то слово. — Неужели хочешь обменяться информацией? — Литвиненко вскидывает брови. — Одного допроса тебе не хватило, и сейчас ты решила устроить повторный? А я не окажусь на скамье подсудимых?       Раздражение поливает шею горячими пятнами. — Ты планируешь её защищать? Дай угадаю, грустное детство, сложные обстоятельства… — Ты просто так называешь это «грустным детством», но… — Ничто из того, что с ней произошло, не является оправданием! — и голос против её воли срывается на отрывистый, повышенный тон. — Мне плевать, что она делала и как оказалась в Девятом отряде — это результат её собственной глупости и неосмотрительности, и только она виновата в том, в какой ситуации она оказалась. К твоему сведению, она крала у обычных, честных людей деньги — и… — Она сказала, что специально выбирала более состоятельных, чтобы одна кража не повредила их состоянию. — И ты ей веришь, — у неё вырывается презрительный смешок. — Да уж, благородная воровка Надьен Фобуа — забирает у богатых, раздает бедным. — Не раздает, — возражает ей Литвиненко, складывая руки на груди, — забирает себе, но ей… — Ей было нужно, ага, да, конечно, другого выбора не было, несчастная, бедная девочка, — язвит Наташа. — А у тебя больно много выбора было? А у меня? А у Алексея? Все так решали свои проблемы?       Виктор опускает взгляд на лоснящуюся влажной, илистой травой землю. — Я не оправдываю её, но я стараюсь разобраться, пока ты предпочитаешь рубить с плеча. — Хорошо. Оправдай её предательство, давай. Вперед.       Он поднимает на неё глаза, не скрывая легкого привкуса раздражения в серо-голубых радужках, отдающих знакомой сталью — Коля шутил, что они похожи, и даже начал называть Наташу сестрой, пока не получил подзатыльник — но её волосы гораздо темнее, а в радужках — не сталь и не серебро, а тусклый и тяжелый вольфрам. — Похоже, на самом деле ты не так уж и дорожишь командиром, раз встаешь на сторону такой дряни, — пользуется паузой Наташа.       Это — инстинктивно, если он умеет вытаскивать скелеты из чужих шкафов, то она — вытаскивать из человека гнев. Это самая удобная для нее эмоция — самое простое число, самая знакомая, с детства, реакция — бей или беги, а все эти полутона — это запутанно и не нужно. Есть черное, а есть белое, и ты в него одеваешься.       Она замечает, как мышцы у него на шее слегка напрягаются — секундой, расслабляясь и растворяясь, как в бездонной водной глади. «М-м, Наташа, она может и двойной агент, но вот ты — действительно тройная дрянь». — Это не так, Наташа, — выдержанно-спокойно отвечает он. — Я не считаю её поступки правильными или полностью оправданными. — Тогда почему ты мне мешаешь?       Литвиненко подавляет вздох и отводит взгляд в сторону. — Вначале объясни мне, чему я мешаю. Удерживанию лейтенанта отряда в пещере до тех пор, пока все не забудут про ключевую миссию и не побегут устраивать спасательную операцию, в которой ты будешь максимально правдоподобно делать вид, что ты не при чём, выводя круги в районе того ущелья, куда ты ее припрятала? Абсолютно не вызывая никаких подозрений?       Наташа чувствует, как начинает дергаться глаз от таких приземленных описаний. — С чего ты взял, что я буду… — Вести себя так тупо? — Литвиненко слегка качает головой, будто прикидывая в голове тысячу и один вариант. — Я расскажу. Дело в том, что любой агент, какую бы миссию он ни выполнял, кажется скрытным и гениальным ровно до того момента, когда его начинают подозревать. Если за дело принимается знающий человек, то небольшие помарки начинают проступать на поверхность, как пятна от вина на платье невесты — даже если и не обращал раньше внимания, начинаешь пялиться изо всех сил. — Знающий человек — это твой комплимент самому себе? Весьма… — Самоуверенное предположение? — Виктор усмехается. — Соглашусь с тобой. Но, знаешь, после того, как Надя рассказала мне о вашем — как она выразилась, тет-а-тет? рандеву? — твои круговые обходы лагеря меня очень насмешили.       Да она его сейчас просто ударит. — Уж простите, лейтенант Литвиненко, — Наташа прижимает руки к груди и едва ли не кланяется. — Простите, что не удалось удивить ваш гений.       Что-то в мире меняется, а что-то остается вечным: Витя родился и вырос с какой-то занозой в заднице и потом сам в эту огромную занозу и перерос, вечно засовывая свой нос, куда не положено, а потом его высоко задирая: она не могла отказать ему во внимательности и сообразительности, но и в глупости — тоже: на кой ляд он тыкает её носом в какие-то «помарки», если она сейчас его мягко тыкнет коленом в солнечное сплетение и посмотрим еще, кому будет хуже. — Ладно, ладно, не злись, Наташа, — Виктор задирает руки над головой, изображая преступника, готового к задержанию. — Я планировал умирать минимум через неделю. — Немного поторопишься, — шипит Наташа. Слово «умирать» неприятно колется в сердце.       Он сводит улыбку в ровную, плоскую линию. — Я понимаю, что мне, так сказать, всю информацию поднесли на блюдечке с голубой каемочкой, но было правда смешно. — Посмейся, — вкрадчиво предлагает ему Наташа.       Виктор воздерживается от её предложения, постучав пальцами по застежкам костюма. — Хорошо-хорошо, мне правда просто повезло. Но я не представляю глубинный замысел твоего плана — уж простите, лейтенант Милюкова, моего гения не хватает: допустим, ты выпытала из нее нужную информацию, а что дальше? Ни один суд, даже Верховный, не захочет браться за разборки между Предвестниками: а если мы говорим о Девятом, то в его руках и большая часть Банка Северного Королевства, и ежегодные ссуды градоначальникам, и — не удивлюсь, если и государева казна. Думаешь, одна девочка-шпиона стоит таких разбирательств? Панталоне будет легче от неё избавиться — без прямого показательного допроса мало что докажешь, да и командир никогда не будет таким заниматься. — Военный трибунал, — дергает головой вправо Наташа.       Он скашивает сжатую улыбку на одну сторону. — Даже если ты найдешь ещё троих, кто тебя поддержит, ты никогда не получишь разрешение и утверждение от Алексея. Можешь пойти прямиком к Капитано — но затея, честно говоря, сомнительная. Я ещё ни разу не видел, чтобы они с Короленко разошлись во мнениях. — Потому что Алексей всегда выполняет приказы.       Виктор морщится. — Плохая формулировка, но суть верна. Ещё на слове «военно-полевой» Алексей посмотрит на тебя с недоумением, а на слове «суд» оно уже докатится до неприязни. Все, чего ты добьешься — он опять пойдет к Капитано, и дело закончится ничем. — За выдачу военной тайны предусмотрена смертная казнь. — Исполнение приговора лежит на членах комиссии, в её главе — командир взвода или командир отряда. Ни тот, ни тот не вынесет подобное решение. — С чего ты взял, что Капитано не одобрит?       Его грудная клетка поднимается от тяжелого вдоха, и Литвиненко отворачивается, фокусируя взгляд на трепыхающуюся под ветром листву где-то вдали, на холме, на горизонте. — Потому что, я предполагаю, он уже знает. — Знает? — негодующе переспрашивает его Наташа, сильнее цепляясь пальцами в перекрещенные предплечья. — Знает и ничего не делает? — Не думаю, что слово «ничего» — подходящее. — Мы не на литературном разборе, Литвиненко. Выражайся прямо.       Пиро Агент излишне широко усмехается. — Мы еще поговорим о «литературных» разборах, если до этого дойдет дело, но перед этим — мы не находимся на разных иерархических ступеньках, лейтенант Милюкова. У вас нет права отдавать мне приказы. — Ты бы их и не послушал, — клацнув зубами, выдерживает стальной, ровный тон Наташа. — Уважаемый лейтенант Литвиненко, изволите объяснить мне, черни неразбирающейся, на чем основаны ваши выводы. — Академический стиль с толикой характерной дворянской иронии, — фыркает Виктор. — Где-то на слабую четверку с минусом. Рассказать, как можно было лучше? — Кончай выпендриваться, пока я тебя вслед за ней не отправила. — Слушаюсь и повинуюсь, госпожа Милюкова, — он издевательски раскланивается. — Незаполненных пещер в Натлане, предполагаю, ещё достататочно.       Нет, ещё одно слово — и она его точно, точно ударит. Над ухом трещит накапливающаяся, пружинистая энергия от Глаза Бога — его слишком рискованно было оставлять в палатке после того, как кто-то решил, что ему дозволено в них вторгаться. — У меня сложилось такое впечатление, будто ей намеренно, как бы выразиться, сливали дезинфу. Никто бы не стал делать это по собственной, эгоистичной воле: вот эти все подпольные игры кроме тебя да Андрея никто затевать не стал бы. Кстати, зачем ему это, я так особо и не разобрался — у меня будут к тебе вопросы. И к еще одному человеку. Очень неожиданному человеку во всей этой истории.       Наташа прищуривается. — Правда? Мне казалось, здесь и так только ты их задаешь. — М-м-м, Наташа, — тянет он, заводя ногу за ногу. — Думаю, тебе действительно просто кажется. Бывает.       Если Царица смилостивится, он уйдет отсюда со всеми конечностями из изначального комплекта.       Это странно, но не необъяснимо: так делают в Фатуи, когда забирают агента на свою сторону, в принципе, достаточно привычная тактика: но она не понаслышке осведомлена о том, как на самом деле работают двойные агенты и как их вербуют, поэтому ситуация представляется — запутанной — командир бы не стал так поступать, он любит играть в открытую — так ведь? Зачем нужна была Надя в их отряде? Ради чего?       В картинке отсутствует центральный кусочек пазла, и все в её руках — не подходящие по форме.       Наташа скалит зубы, а Литвиненко в ответ лишь довольно усмехается.       Какое же неправильное, дурацкое удовольствие он получает, провоцируя других людей. — Почему ты ей поверил? — внезапно вырывается у нее. — Почему не пошел честно спросить?       Виктор переступает с ноги на ногу и тянет с ответом. — Давай так, — он слегка кусает нижнюю губу и складывает ладони в замок. — Я тебе расскажу, а ты убиваешь меня на следующей неделе. — По рукам.       Он постукивает пальцами по костяшкам, разрывает жест и проводит рукой по волосам, слегка растрепав и без того взлохмоченные от бега пряди, которые лениво лезут обратно. — Надиной заслуги в том почти нет. Стелет она гладко, но все двойные агенты так делают — ты в целом показалась мне подозрительной, Наташ. Не буду скрывать — я, пожалуй, пялился на тебя побольше других — сочти это за комплимент, но в какой-то момент что-то щелкнуло — знаешь, как легкий свист рядом, когда оборачиваешься и видишь, что тебя едва-едва не задел мчащийся второпях извозчик? Так вот. Начнем с того, что я залез в личные дела офицеров отряда. — Алексей тебя убьет раньше меня, — цокает Наташа, и от неожиданной откровенности что-то сворачивается и жжется в легких. — Зато не так мучительно, — Виктор слегка пожимает плечами, — и похоронят достойно, а не закопают где-то под гнездом кукузавра. Я не планировал становиться удобрением для натлановских животных.       Быстрее, Литвиненко. И, пожалуйста, больше без всякого рода признаний. — Там было много чего любопытного — давай назовем это моим способом познакомиться. Узнал, что ты с Валерой из одного региона, причем из Белоярска — знаю, что часто указывают самый крупный город, потому что у нас пруд пруди безымянных деревушек на карте, но все же. Я там никогда не был, но очень хотелось, вот и зацепился взглядом — Валера, кстати, обещал пригласить в имение, когда там с пристройкой закончат — обещал, что будет очень красиво. Прости, вижу, злишься — отвлекся чуть-чуть. Как-то мы все вместе сидели в баре, шла уже пятая стопка — я помню, что что-то пялился на то, как ты смотришь в окно, и ты сказала: снег кутит. Какая поэтесса в тебе проснулась — тогда сказал Коля, а я вначале и не понял, к чему это: ну кутит и кутит, обычно же, а потом до меня дошло: кутит — так говорят у меня дома, в Заполярном, а обычно говорят: идет. Я сам внимания не обращал, пока эта ситуация не случилась, да и не понял никто — только я подумал: «Почему кутит?». Скажешь — надумал, я даже бы согласился, но чуйка меня редко подводит, иначе бы не пошел в журналисты.       Хочется закатить глаза или хотя бы разукрасить лицо недоумением — или ему лицо разукрасить, но Наташа смотрит на него внимательно, и все мимические мышцы, до одной, сковывает.       Не стоило ей пить тогда. Она мало помнит с того вечера: кажется, года два назад, они праздновали чей-то день рождения — Валеры? Возможно, как раз его — он хотел было пригласить всех домой, но железную дорогу в очередной раз замело, и приняли решение собраться в столице, недалеко от базы — она запомнила, что Левитан захотел выступить с поздравительной речью на столе, но выбрал соседский — причем он был почти что трезв, а выражение лица Короленко не изменилось после пол-литра — они встретились глазами, и он улыбнулся.       Улыбался, пока не пришлось тащить Катю до повозки — а оказалось, что час был такой, что уже никто не ездил, и пришлось тащить её еще несколько километров пешком.       Но кажется, Короленко даже понравилось. Или нет. Она тогда ругалась с Разумовским — она не помнит, по какому поводу, но ругалась… или браталась?       Черти безднянские бы побрали эту настойку на бузине. — Тут ты совершенно точно можешь поймать меня на додумывании, и я даже соглашусь: но как-то больно неестественно ты выдерживала все гласные и мне кажется, что тебя все равно тянуло выделять «о» — я сам от этого долго избавлялся, как и от выделенного «ц» на конце — кстати, можешь обратиться к Коле, он мне здорово помог в этом вопросе. И все вот эти слова — мультифоры, ленты, булки хлеба — оно вроде и звучало, но очень натянуто. Думаю, тебе просто не повезло — я по долгу службы много изучал лингвистику и по долгу жизни цепляюсь к людям, к тебе — особенно.       Наташа нахмурилась.       Да он прекратит уже ерепениться через слово?       Собака лает, но не кусается.       Она готова была согласиться и покляться: да, ей очень — не повезло, что ей на пути повстречался Виктор Литвиненко. — Я решил, что легче поймать тебя не на известной информации — а на несуществующей. Я узнал у Валеры про самые злачные места Белоярска, сам поискал информацию — и потом вскользь упомянул при тебе, что бара лучше «Пёстрой ленты» я не знаю — ты просто кивнула, хотя этот притон сгорел еще четыре года назад и так и не восстановился. Дело было скандальное, но до дворян особо не дошло, потому что произошло в самом злачном квартале и почти не печаталось в газетах, на челядь-то плевать — но если б ты была из низших слоев, то точно бы слышала. Потом добавил про памятник Новой Заре — ты посмотрела как-то косо и сказала, что не видела такого, но для меня это уже выглядело подозрительно. Такого памятника в Белоярске отродясь не было, но да, ты могла просто не знать, этого было мало — ты могла жить где-то в отдалении, в деревне, поэтому нужно было кое-что ещё: и вот, через пару месяцев, когда мы обсуждали самые красивые воспоминания из детства, ты сказала, что это было в мае, когда зацвела рябина, и вы с подругой пошли собирать упавшие на землю лепестки — Валера не мог знать — в дворянских садах такую дрянь не сажают, поэтому было спокойно, но вот только я полазил и узнал: Белоярск — единственное место во всей Снежной, где рябина зацветает только к августу. Ты не оттуда, Наташ. — Ты помешался, — прошипела Наташа. — Возможно. Но я прав. — Похоже на одержимость, — фыркнула Крио-магесса, пряча руки за спину. — Возможно, — легко согласился он. — Знаешь, мне говорили, что хорошо, когда в женщине есть загадка — но мне кажется, тут чистое гадство.       Крыса ты подколодная, со своей тонкой чуйкой — я тебя засуну туда, откуда не выползают. — Сталкерство, — бросила ему Наташа, сдерживая рвущиеся обнимать себя за плечи руки.       Он пожал плечами и отвел взгляд. — Наверное, стоит признаться — хоть один из нас должен говорить честно. Вначале ты напомнила мне одного человека — не могу точно объяснить чем, то ли внешностью, то ли повадками — но я был даже рад удостовериться в обратном. Я верю, что человек, которого я знал, никогда бы не опустился до стукачества.       Его тон стал гораздо серьезнее и тяжелее под весом равнодушно-разочарованного сказанного. — Думаю, я поэтому и обратил такое внимание. Рад, что ты не заметила — но в любом случае, пожалуй, принесу свои извинения. Я нашел не то, что искал, и не могу сказать, что такая находка меня осчастливила. Судя по тому, что ты скрываешь свое прошлое и судя по тому, что я слышал от Нади…       Вдох-выдох — незаметно, под гладкой тканью военной формы, под холодным оттиском Глаза порчи.       Он смотрит ей в глаза — не с вызовом, а с тем, что ей очень не хочется называть какими-то словами. -… я не знаю.       Литвиненко не отводит от неё взгляда, словно ища в темных зрачках какой-то внутренний отклик.       Витя, послушай меня внимательно… — Поэтому я спрошу еще раз.       …мне жаль. — Наташа, ты работаешь на Десятый отряд?       Мне искренне, искренне жаль. — Нет. — Наташа, а ты…       Ты вряд ли меня простишь — поэтому мне нет смысла просить прощения. — …работала на Десятый отряд? — Нет.       Это ради твоего же блага. — Хорошо, — Литвиненко выдыхает и неожиданно быстро улыбается. — Я тебе верю.       Наташа неохотно улыбается ему в ответ.       Сколько раз и кто из них солгал? — Теперь обратно к теме, и быстро. Раз ты узнал все, что хотел, теперь спрашивать буду я, — чуть ли не тараторит Наташа, потому что закручивающаяся внутри тревога торопит — ей поскорее нужно идти туда.       Скорее всего, пока они тут болтали, Капитано уже прибыл на Стадион: или нет? Или, может быть, еще нет — но ей нужно, смертельно нужно выяснить, расскажет ли он Пиро Архонту о своем замысле. Интуиция шепчет строгое «нет», и Наташа с ней безоговорочно согласна: но есть малый, слабый, алеющий вдалеке путеводной звездой шанс. — Я тебя слушаю, — напоминает ей Литвиненко. — Кто-то торопился.       Наташа выразительно цокает языком. — Что ты сделал с этой тварью? — О, не понимаю, о ком ты.       Наташа угрожающе приближается к нему, и Литвиненко продолжает улыбаться. — Прекращай выпендриваться, — понизившийся тон приятно вибрирует в ушах. — У меня мало времени. А ты измываешься уже по привычке. — Я не люблю называть сослуживцев, даже бывших, плохими словами. Девушек — особенно, — поясняет он, и Наташа резко хватает его за ворот костюма и чуть притягивает к себе. — Слушай меня внимательно и отвечай на мои вопросы. — Так точно, лейтенант Милюкова, — саркастически чеканит её титул Виктор, и она встречается с его смеющимся взглядом.       Она заставила его чуть склониться, но никак не перестать насмехаться: ему известно больше, чем ей, ему все её попытки спасти благополучие отряда тоже кажутся забавными, и еще один такой выпад — и она выберет насилие, от которого уже устала сдерживаться. (Она в который раз угрожает себе, что причинит вред ему — и продолжает лгать — не сегодня, не в этот раз, ещё рано). — Я её отпустил, — почти шепотом признаётся ей Литвиненко, и она расцепляет пальцы, которые подергиваются, сжимаясь в кулак. — Ты издеваешься? — Нет, нисколько. — Отпустил? Куда? — В Фонтейн. Но я думаю, она туда не пойдет: Четвертой из Одиннадцати рано или поздно доложат, она свяжется с Капитано, а потом — пиши пропало. Она пойдет в Нод-край. Тут не так уж и далеко. — Нод-край, — повторяет Наташа, ощущая гнилой привкус во рту. — Она уже добралась до границы, если учитывать скорость оперативниц и её желание размять ноги.       Наташа с силой собирает волосы на затылке и тут же распускает. — Ты идиот? Зачем ты это сделал? — Тот же вопрос могу задать тебе, Наталья. Если, следуя твоей логике, она должна была попасть под трибунал — такого бы не произошло. Мы бы устроили какие-то вялые разбирательства с попеременными криками о дружбе, которых я уже вдоволь наслышался, ни к чему хорошему бы это ни привело — она бы точно так же сбежала.       Неправда. Она не сбежала бы без чужой помощи — а это другая, гипотетическая ситуация, тут дело в другом. — Ты попросил её о чем-то взамен, — догадывается Наташа, оттряхивая нервно застывшую у бедра руку. — Верно. Хочешь устроить допрос?       Наташа чувствует, как каждый вздох пробивает по легким острее и тяжелее. — Допрос тебе устроит Короленко. — Собираешься доложить ему, что лейтенант Литвиненко вступил в тайный сговор? — Нет, — Наташа прикрывает глаза. — Расскажу, как есть. Я действительно думала разобраться со всем этим сегодня. Но учитывая тот факт, что предательницы с нами больше нет, я не собираюсь молчать о том, кто её выпустил. И будь, что будет. — Отличная пара, я считаю: одна пишет доносы на командира отряда и связывает сополчан, пряча их в пещерах Натлана, а второй выпускает их на все четыре стороны. Я представляю себе лицо Алексея. — Не представляй, избавь себя от страданий.       Виктор хмыкнул. — Поверь, у нее не будет другого выхода, кроме как вернуться. — Неужели, — цедит Наташа. — Разумеется, гениальный мозг лейтенанта Литвиненко все просчитал до последней ниточки — многоходовочка, да? — Получается, так, — соглашается с ней Литвиненко. — Но мы все еще не выяснили один вопрос.       Наташа замолкает, и предчувствие берет её за шкирку и окунает в темное озеро без дна. Разговор выматывает нервы на катушку, ей хочется просто сказать ей, как в детстве — Вить, ты дурак, — и стукнуть по голове для надежности. Почему его так тянет прятать туз в рукаве, что-то разыгрывать за чужой спиной, высокомерно предполагать, что он знает больше, а соответственно — знает, как лучше?       Ребра тяжелее свинца и тянут её к земле. — Предположим, что ты не из Десятого отряда, предположим, я тебе поверил. Предположим, все твои порывы действительно чисты и непорочны, прямо-таки ангельски — тогда зачем все эти письма? Формулировки в них весьма яркие, как я тебе уже заметил — даже до клятвопреступника докатились, правда, я так понимаю, это был всего лишь черновик.       К горлу подбираются трещины.       Она не хотела: искренне, правда, честно не хотела. Главное для неё — безопасность командира.       Любой ценой.       Наташа хочет что-то сказать, не получается: он смотрит на неё выжидающе, и она устала играть в детективов, подбирать правильные слова, вызнавать, кто прав, а кто виноват: для неё все просто — виновных — на кол, правых — правых непонятно куда — главное, не налево. На пьедестал, но не в её случае.       И грудина торчит посередине непонятным, забитым чем-то вязким отростком, и мешает легким раскрыться. — Потому что он хочет умереть, — говорит она тихо-тихо, чтобы никто-никто не услышал и не поверил.       Она смотрит на ноги, а не на него — тяжело, тя-же-ло дышать, будто тебе поставили поперек гортани четыре фильтра, и они все перекрещиваются, и ты протаскиваешь кислород с трудом.       В их разговоре много лжи — но, увы, именно эта реплика правдива. — С чего ты это взяла? — доносится до неё, и она сглатывает комок, стараясь протолкнуть его в глотку и освободить место для слов, но получается плохо, сбивчиво — что-то там про «Владыку ночи», «фей», «ангелов», «души», и из её рассказа мало что внятного можно уловить.       Тошно. И голова тяжелая. И она — вымоталась. Она ненавидит сложные схемы, туда-сюда переплетенные истории, ей в них вязко, как на болотистых топях, и она выпускает золотую нитку, которая должна вывести из лабиринта чужих планов.       Она привыкла, но не очень-то и любит врать.       Ничем хорошим в её жизни обман никогда не заканчивался. — Погоди, пожалуйста, — и тон у Литвиненко сменяется на обычный, привычный, даже немного взволнованный, но от этого уже не легче: она начинает дышать короче и чаще, отчего голова начинает немного кружится. Тошнота держится где-то между голосовыми связками, налипая на них — мерзотное чувство, когда хочется проблеваться, но не получается, и ты продолжаешь вариться в этом, а градус только нарастает и нарастает. — Что еще тебе сказать, Литвиненко? — устало выдыхает она и делает то же самое, что и привыкла делать давным-давно: опускается на землю, чтобы было ниже падать, и обхватывает руками колени.       Краем глаза она замечает, как Пиро Агент делает неопределенно-растерянный жест руками, и его спесь заменяет беспокойство.       Ну вот.       Всегда так. — Не трожь, — предупредительно рычит она, восстанавливая ритм — то ли перепад давления, то ли нервное истощение, но это быстро пройдет. — Так, — она слышит, как осторожно опускается на землю его колено, и он явно не знает, куда деть руки в такой непредвиденной ситуации — Литвиненко, Семеро тебя побери, никогда не угадывает наперед, — у меня в наличии целых три способа успокоить плачущую женщину. — Я не плачу, — сипло обрывает его Наташа, занавешивая лицо угольными прядками, выбившимися из-под заколки. — И откуда ты взял эту «женщину», Литвиненко? — Девушку? Даму? Леди? — Пиро Агент перебирает варианты с дрогнувшим в голосе смешком. — В общем, рассказываю: моей матери было достаточно того, чтобы я залез к ней на колени или обнял со спины — боюсь, ни тот, ни другой вариант мы не рассматриваем; моей бабушке нужно было побыть одной, и я уходил на время, но я уж, прости, тебя так просто не оставлю, и не дави на мое сострадание, а вот моей старшей сестре было достаточно того, чтобы я постоял рядом и пропоносил её обидчика на чем белый свет стоит.       Наташа ощущает, как смех дергается в грудной клетке. Ничего — у него ничего не изменилось с тех пор.       Это хорошо — она боялась, что Мать все-таки нарушит свое слово — когда её отправили под Белоярск, в таежную сырость, она могла раздольно вершить все, что её гнилой душеньке только было угодно — никто бы не узнал. — Давай последнее, — сопит она, сглатывая комок в горле: глаза у неё совсем не слезятся, но отчего-то она захлебывается воздухом, сбитым с подступающей к горлу кислотой. — Тогда называй обидчика, — вздыхает Литвиненко, и ее спины нерешительно и почти неосязаемо касается легкое похлопывание. — Командир, — и Наташа, нервно-истерически прыснув, начинает улыбаться и чуть покачиваться на месте. — Ясно, — резюмирует Виктор. — На этом мои полномочия, как говорится, всё…       Наташа шуршаще посмеивается, и его ладонь начинает гладить её по спине чуть уверенней. — Руки вытереть не забудь, — фыркает она. — Позорный Десятый отряд, предатель чести — напомнишь, что ещё было? — Клятвопреступница, — соглашается с ней Литвиненко, но попыток её успокоить не оставляет. — Я свое мнение не то, чтобы поменял, Наташ — не могу сказать, что я его толком сформулировать успел. Вдобавок, аплодисменты твоей безупречной тактике — я действительно падок на сантименты. — Сантименты, — передразнивает его Наташа. Слова подбирает, как будто бы они перед ним на дороге валяются, а Наташа смотрит на свою — и там пусто. — Сантименты, — коверкает он слово ещё сильнее, вытягивая звонкую «а».       Наташа закатывает глаза.       Он неисправим.       Поборник чисторечия и блюститель интонационных различий — Виктор любит играться со словами и использовать их другим во вред, себе на пользу, и от соседства с Левитаном этот недуг только прогрессирует в свою изощренную, хроническую форму.       А ещё он знает, что никакой тактики нет: может, он и смягчился, оценив её состояние как неутешительное, но поддающееся утешениям — у неё лицо, что меловая доска или огромная фестивальная вывеска — активная мимика выдает её с потрохами. Не слишком яркая, но будто выскобленная скальпелем — и Наташа в глубине души боится, что одна прозорливая душонка может по ней прочитать — а потом молчать, как распоследняя крыса, добрые полгода, чтобы ввернуть в самый неподходящий момент и застать врасплох.       Она его придушит, ей-богу.       Наташа делает глубокий вдох и выдох, и что-то в голове и где-то в сердце приходит в норму: похожее чувство она поймала еще один раз, давно, но — но она его помнит, удушающий запах чего-то палёного и узлы поперек позвоночника: она бы никогда не обратила бы на него внимание в университете, если бы не Катя.       Она бы никогда не узнала, где оказался Виктор Литвиненко спустя сколько — семнадцать лет?       Никогда не узнала бы — и жилось бы спокойнее, если бы не Катя.       А дело было запутанное — дело обстояло так.       Однажды она пришла чуть раньше — не хотелось встречаться со своими соседями по общежитию за завтраком — да и в целом не очень-то и хотелось их видеть, поэтому она запрыгнула в стучащую по рельсам электричку и доехала в Академию за разительные полчаса до начала занятий. Наташа не брезговала опозданиями на парочку ненужных предметов, вроде основ государственности или истории элементалистики, а в остальные дни приходила вместе с последним подходящим трамваем строго за пять минут до звонка.       Но она была рада, что именно в тот день сложилось иначе.       Она сдала куртку в гардероб, поднялась по мраморной лестнице на пятый этаж, недовольно закатывая заспанные глаза, и открыла дверь, стукнув ею Владимира Разумовского по плечу.       Несмотря на вполне себе недружелюбное приветствие, он обрадовался её приходу. — Наташ, пожалуйста, — обратился он к ней, заталкивая её обратно в коридор. — Задержи Лизу минут на пять. — Какого хера… — только и успела возмутиться Милюкова, спину которой выдавливали из стен аудитории. — Я не буду участвовать в твоих тупых затеях. — Это правда важно, — бросили перед щелчком замка, и Наташа закатила глаза.       Он звучал искренне и немного нервно.       Ладно.       Поверим.       Лизавета всегда приходила за двадцать минут — на самом деле за тридцать, но десять уходили на марафет в туалете, поэтому Наташа поймала её в правильном месте. — Лиза, можно я у тебя задание по международной дипломатии быстро перепишу? — на скорую руку выдумала Наташа, легонько тронув подругу за плечо. — Конечно, — кивнула Милорадович, не отрывая глаз от идеально ровной линии выводимой стрелки. — Бери в сумке.       Наташа залезла туда и выловила подписанную и обернутую в глянцевую обложку тетрадь. — Можно я тут быстро скатаю, а то Горчаков если в коридоре заметит — не видать мне спокойной жизни еще года два, — обратилась она, усиленно изображая каракули на разлинованной бумаге. — До самого выпуска. Только давай через пять минут отправимся в аудиторию, — попросила Лизавета, хлопнув пудреницей с компактным зеркальцем в явно сделанном на заказ футляре. — Я не слишком плотно нанесла?       Наташа кинула взгляд на её безупречное лицо. — Зачем тебе вообще пудра, — хмыкнула она, черкая в тетради пару строчек для приличия. — У тебя прекрасная кожа. — Нет, тут прыщи, — пожаловалась Лизавета, — ты их не видишь, но если подойдешь поближе… — Тоже не увижу, — заключила Наташа и, глянув на настенные часы, захлопнула тетрадь. — Я все, пойдем.       Аудитория постепенно наполнялась людьми — вроде бы никакого розыгрыша Наташа на первый взгляд не заметила, только Разумовский сидел на первой парте со слегка сосредоточенным лицом.       Она бы ни в жизнь не разглядела эту градацию в вечно ровном лице Владимира, на котором хорошо отображались только раздражение и неприкрытый сарказм всякий раз, когда оно поворачивалось в сторону её подруги, но хихикающая по соседству Катя научила. — Сейчас он явно расстроился, — вздохнула она после очередного переругивания парочки, сидевшей перед ними.       Наташа похлопала глазами, скосила взгляд на Володю и снова похлопала глазами.       Чего? — О, приободрился, — заметила она неделей позже, после того, как преподаватель озвучил список лучших работ.       Наташа прищурилась, заподозрив, что зрение у неё, возможно, подпортилось за домашкой.       Чего? — Ох, это было слишком, — прошептала она, когда Лиза бросила в сторону Владимира парочку совершенно привычных оскорбительных фраз и умчалась на свидание со старшекурсником. — Она его задела.       Наташа выпучила на неё глаза. — Да у него же лицо кирпичом, Кать, — прошептала она в ответ. — Да он же как открытая книга, — прошелестела в ответ Спасская. — Какая? С шрифтом Брайля?       Катя подавила смешок и начала объяснять ей курс «физиогномика Владимира Разумовского». Наташа не была уверена в том, что этот предмет ей пригодится, но вещала Спасская весьма самозабвенно, и прервал её только возвратившийся на место объект исследований.       Наташа запомнила предмет на троечку, поэтому что-то конкретное сказать не могла — ну, может, он расстроен? Или рассержен? Или у него живот прихватило?       Да Бездна его побери, Наташа могла истолковать его выражение лица хоть как приближение Судного дня, хоть как наступление обеда — главное, чтоб хватило воображения.       Лизавета кинула сумку на свое место, явно прицеливаясь в Володино плечо.       Он похвально быстро среагировав, вовремя пододвинув руку.       Лизавета незаметно закатила глаза. «Идиоты», — подумала Наташа. — Ты что с моей частью парты делал? — неожиданно возмутилась Милорадович, приглядываясь к поверхности. — Признавайся, там супер-клей? Запах, привлекающий ко мне самых недостойных студентов Академии? Ферменты скунса, которые проявятся именно в тот момент, когда профессор Горчаков решит проверить мою домашнюю работу? — Я бы не стал ради тебя портить госимущество, Лиз, — парировал Разумовский. — Даже твое очаровательное негодование не стоит исключения. — Так бы хоть какое-нибудь удовольствие получил, — вздохнула Лизавета. — Тебя так и так отсюда вышвырнут. Поменяйся со мной местами.       Разумовский закатил глаза и подчинился.       Они еще какое-то время раздражали Наташу шорохом сдвигаемых вещей и моральных норм, поливая друг друга грязью, но пришедшая — вовремя! — Катерина спасла положение.       Пара прошла спокойно, и Катерина, поймав Лизавету за ручку, пошла вместе с ней в столовую за чаем с маковой булочкой — Лиза отказалась, но Спасская настояла, что сегодня они будут только из печи и что они просто обязаны порадовать Наташу. Наташа не особо чествовала булочки с маком, но согласилась, чтобы Катя утащила Лизу с собой. — И что это было? — поинтересовалась она у Володи, ткнув его карандашом в спину.       Он обернулся и поморщился — видимо, от недовольства — хотя, погодите… — Пойдем выйдем, — и он кивнул ей в сторону коридора. — Ну, — подтолкнула его Наташа, оказавшись в углу рядом с кабинетом экспериментальных реакций — все старались держаться подальше от этого злачного места, поскольку то и дело от него доносилось то зловоние, то пыль с песком, то череда гневных ругательств.       Разумовский слегка помялся и, продемонстрировав ей скошенную усмешку, тихо проговорил: — Кто-то изрисовал ей парту.       Наташа нахмурилась. — Что? — Кто-то изрисовал ей парту. — Володя, блин, можешь выражаться конкретнее?       Он в очередной раз криво улыбнулся — и до Наташи дошло, что он делает так, когда ему неприятно говорить о каких-то вещах. Так было, когда они рассказывали о семье — и сейчас. — Потаскуха, — внезапно почти шепотом оскорбил её Разумовский, и Наташина рука дернулась, но потом до неё дошло. — Что? — Я не буду это повторять. — Это все? — Нет. Но это было самым мягким.       Наташа покрыла неизвестного благим матом.       Разумовский кивнул и отвел взгляд. — И ты не знаешь, кто это был? — Понятия не имею. — Может, Полина? — Зачем Полине это делать? — искренне спросил у неё Володя. — Да и пришла она только за пять минут до Кати, я в окно её видел.       Наташа повела взгляд из стороны в сторону. — За что? — пробормотала она. — Я не представляю, за что и кто — но когда я найду этого «кто»… — Узнай у девочек, а я узнаю у своих, — и Разумовский, легонько хлопнув её по плечу, удалился.       Только он не подумал, что, в отличие от него, Наташа с коллективом особо не взаимодействовала.       Все, что она могла сделать — припереть очередную гордую мадам к стенке и, пригрозив и злоупотребив своими полномочиями старосты, придушить несчастную и выбить из неё признание.       Её так научили — но так делать было нельзя, поэтому Наташа решила обратиться за помощью к людям более сведущим, а конкретно: преисполненной в познании страстей человеческих Катерине Спасской собственной персоной.       Предупредительно закрыв уши во время Катерининого оглушительного «что-о-о?», она выслушала пару ласковых, которые в Катиной семье не использовали даже слуги. — Ну и ну, — наконец перешла на приличные высказывания Спасская, сердито вздергивая плечами. — И с такими людьми мы в одной группе учимся. — Не факт, что в одной, Кать, — поправила её Наташа, прислоняясь к подоконнику и сопротивляясь желанию на него запрыгнуть. Катерина противостоять естественным порывам не стала и, взмахнув кружевной подкладкой юбки, вспорхнула прямо рядом с её правой рукой, покачивая ногами в лакированных туфлях в воздухе. — Я дума-а-аю, — протянула Катерина, скидывая один из ботинков на пол, каким-то хитроумным образом расстегнув застежку, — что это кто-то из параллели, а может, из старших. — С чего ты взяла? — метнулась к ней непонимающим взглядом Наташа. — Сама посуди: у Лизы в целом хорошие отношения с группой, она многим помогает, да и семья у неё видная — лучше дорогу не переходить. Да, у нас тоже другие из знатных родов ходят, но они по большей части с Милорадович в ладах, да и даже Полина не стала бы такой подлянки устраивать: во-первых, не в её стиле, во-вторых, если Володя заметит, Полина умрёт со стыда и спрыгнет в озеро, потом еще три недели будет картинно болеть, и её будут всем табором выхаживать. А кто без её указки на такое бы пошел — тому голову с плеч, — резюмирует Катерина, и у Наташи сил нет дивиться — такие речи, да на парах бы профессорам в уши, но, увы, предмета «социальная диагностика средней температуры по больнице» в расписании пока что не наблюдалось. — Ну, я разве что на Старостате спросить смогу, — пожала плечами Наташа, недовольно почесав затылок. — Прости, связей у меня тут — считай, тобой и ограничиваются. — Не волнуйся! — Катерина ободрительно хлопнула её по плечу. — У меня есть парочка идей.       После этого Катерина умчалась куда-то на четвертый этаж: если опять донимать президента Студсоюза, то ей мало что светило: во-первых, Короленко уже отбывал практику при Генштабе почти на полную ставку, поэтому в Академии почти не появлялся — пятый, выпускной, практический год, а во-вторых, Алексей во всех хитросплетениях внутриакадемических взаимоотношений разбирался едва ли лучше самой Наташи.       Милюкова уже предчувствовала, как Алексей, бережно, но усиленно тряся сопротивляющуюся подругу за плечи, настоятельно советует Кате немедленно обратиться к начальнику корпуса, которого учившиеся на гражданском обзывали «ректором», и представила, как адмирал в отставке, Александр Николаевич Леонтьев, начинает копаться в том, кто из студентов решил подпортить государственное имущество и «чэсть Акадэмии», о которой он звучно вещал на каждом ежегодном собрании.       Честь честью, а такие дела было принято решать за кулисами, не привлекая к исполнению вышестоящие лица: их теперь уже трио всеми силами пыталось огородить Лизавету от любых неприятных эмоций, потому что Наташа знала — не дай Царица её семья узнает и опять объявит виноватой, будто честная девица всегда должна голову склонять, если на неё возводят хулу.       После того, как Катерина шепотом передала ей, что им нужно «совсем чуточку» продержаться и пока никуда не лезть, потому что она все устроит наилучшим образом, на третий день доблестной обороны парты Лизаветы Милорадович от злобных посягательств Наташа встретилась с Владимиром в кафетерии, едва по привычке не постаравшись столкнуть его стакан с чаем с подноса. — Умышленная попытка нанесения особо тяжких, — прокомментировал Разумовский, поднимая поднос на ту высоту, куда Наташе было не так удобно дотягиваться. Это дело, правда, едва не закончилось тем, что он едва не задел высокий парик княгини Ольги, которая приходила к ним преподавать этикет — старушке то ли делать было нечего, то ли дома не сиделось, то ли она просто любила (унижать) студентов, поэтому Наташа вцепилась ему в локоть, чувствуя, как слегка отрываются каблуки от земли, и предотвратила катастрофу. — Должен будешь, — и она дернула его за руку в сторону самого отдаленного стола. — Я всегда вам всем должен, — вздохнул Разумовский, беспрекословно следуя за ней.       Наташа вкратце изложила стратегию, заключавшуюся в том, чтобы агрессивно смотреть на каждого заходящего в Академию студента и проверять их тем самым на вшивость. «Кто испугается — тот и виноват», — авторитетно заявила Милюкова, закидывая ложку почти безвкусного куриного бульона внутрь. «Тогда у тебя все будут виноваты», — посетовал Владимир, объяснив ей несостоятельность подобного плана.       Наташа закатила глаза и предложила альтернативу. — Предлагаешь мне избить каждого студента в Академии, — фыркнул Владимир, постукивая носком ботинка по полу. — Как вариант, — пожала плечами она. — Как вариант, — согласился он.       В принципе, они могли разделиться — 50 на 50. — Я, конечно, понимаю все твое негодование, но все-таки соглашусь с Катериной. У меня есть чувство, что она знает, что делает — оно очень редко возникает, так что давай сбережем момент.       Наташа шумно втянула носом воздух, но все-таки кивнула головой.       В чём-то он был прав. — Катя сказала, что найдет человека, который сможет в этом разобраться, — буркнула она, вызывая у Владимира приступ раздражения интенсивным постукиванием железной ложки внутри стакана. Хотя, может, это был приступ радости — опять же, лицо у него не сильно менялось. — Нисколько не сомневаюсь в связях Катерины, но, надеюсь, она уже сузила круг.       Бровь с сомнением подергалась. — В плане? — Наташа, святая простота, — Владимир словил шипящее «аналогично» и, усмехнувшись, продолжил, — если это не мог сделать кто-то из нашей группы, то кто-то из тех, кто за её пределами, должен быть связан с Лизаветой ровно в той мере, чтобы захотеть ей настолько публичного зла. — Или это съехавший с катушек анонимный поклонник, — предположила Наташа, наконец перестав отбивать мелодию по стеклянным стенкам. — Это какая-то плохая тактика. — На твою чем-то смахивает.       Её шлифующий смешок заставил Разумовского скривиться еще ярче. — Ладно, не думаю, что это оно, — Наташа поправила сережку на ухе, оттолкнув поднос с намеком, чтобы Разумовский его отнес — он намек не понял и посмотрел на неё с толикой осуждения. — Но одним из поклонников, правда, не анонимных, наше искомое лицо правда может оказаться. Один из тех, кому Лиза в очередной раз разбила сердце. — Так это все-таки был ты, — с наигранным аханьем воскликнула Наташа. — А как хорошо все обставил. Я бы не догадалась. — Ты и так мало о чем догадываешься, Наташ, — парировал Разумовский. — Если бы не Спасская, тебя бы из всех социальных кругов давно вышвырнули. — Я не очень-то туда и рвусь, — съязвила Наташа, откидываясь на стуле. — Да и была бы не в одиночестве, тебе компанию составила.       Он картинно проигнорировал её выпад — ну и вали в курилку общаться с пацанами. — И я уже устал подрабатывать вечным дежурным по классу. Может, одна из вас все-таки встанет на полчасика пораньше и сделает доброе дело? Этот придурок не останавливается и, похоже, я в следующий раз просто приду к самому открытию и окажу ему самый доброжелательный прием. — Я живу далеко, — покачала головой Наташа. — А Катя спит долго. Остаёшься только ты. Не жалуйся, я тебе балл в реестр хорошей репутации поставлю. — Балл? Может, баллы? — Нет. Балл. Очко. Одно очко — и точка.       Их временное сотрудничество съезжало в сторону приятельских поддевок — мягче и комфортнее, чем те, что она слышала между двумя переругивающимися представителями класса «отличных отличников», и Наташа не могла понять, почему, если Володя все-таки умеет разговаривать, он свой талант никак не реализует — как только звучит звонок, знаменующий окончание пары, эта функция как-то отключалась, и подобный феномен она была не в силах объяснить.       Времени спросить как-то ни нашлось: пора было спешить на строевую подготовку, а для неё нужно было спускаться аж на четыре этажа вниз, к самому выходу во внутренний двор.       Поднос за собой все-таки пришлось убрать, потому что Разумовский намека так и не понял, а Наташа не решилась настаивать: не такие уж они, все-таки, и друзья. — Нашли, — нежно шепнула ей Катерина на ушко, пока майор Леер отвернулся — и Наташа, сдержав эмоции, показала инспектору отшлифованно-ровное лицо.       Они дождались Владимира, который никак не считал их тайные знаки из-за веток раскидистой пушистой ели и собственной недалекости, и Спасская затащила их в пустующую аудиторию, чуть ли не чулан под лестницей — Наташа не могла представить, для каких академических часов предназначалась эта каморка, рассчитанная едва ли на десять студентов, если ни один из них не будет ростом выше метра семидесяти — ей самой пришлось чуть пригнуться, а Володя начал восхождение с эпического стука лбом о непонятно зачем установленную поперек потолка перекладину. — О нет, теперь он совсем перестанет разговаривать, — в притворном ужасе Катерина изобразила что-то в духе театрального обморока. — А потом ты спрашиваешь, почему я не хочу с вами общаться, — недовольно пожаловался Разумовский. — Ты в курсе, что только вы во всей группе со мной так обращаетесь, и я это терплю? — Еще потерпишь, — согласно закивала Катерина. — А не надо было тогда говорить, что у Лизы почерк, как древнесумерские иероглифы. — Это был комплимент, — возразил Владимир, во имя спасения собственного затылка присаживающийся на парту. — Выражение симпатии. И не иероглифы, а письменность, это разные вещи.       Одна херня, если честно. — Я тебе её тоже выражаю, — подтвердила Катерина, ставя ноги на стул и отмахиваясь от «Катя, все-таки мы еще в учебном заведении». — Эту, как её. Симпатию. — Хватит цапаться, — пресекла их пререкания Наташа, оставшись стоять в самом, на её взгляд, просторном углу аудитории. — Выкладывай, Кать.       И Катерина поведала им занимательную историю о том, как один из старшекурсников, который уже, кажется, числился в каком-то там вшивом отряде ниже Пятого, то ли придумал себе, что встречается с Лизаветой после одной случайной прогулки до врат Академии, то ли сам себе что-то навоображал после того, как она улыбнулась ему, скрывая за маской лютейшее «фу», то ли еще какое проявление скудоумия проснулось в данном товарище — но он и затеял всю эту пургу, увидев, что Лизавета стала приветливо здороваться с одним из относительно молодых профессоров. — Она же просто пишет с ним курсовую, — мрачно прокомментировал ситуацию Владимир. — Она его что, игнорировать должна? — А если не просто? — подмигнула ему Катерина, свешиваясь со стула вправо и едва не подметя русой косой пол заместо уборщицы. — Да шучу я, шучу, тише.       Разумовский тяжело вздохнул, и Наташа отчасти понимала и разделяла его страдания. Катя была прекрасным человеком, легким на подъем и тяжелым для постоянной коммуникации — но Милюкова уже почти приспособилась. Она даже подумала присесть рядом и утешительно хлопнуть его по спине, но он невовремя наклонился и вместо сострадания получил легкий подзатыльник. — От души, Наташ, — поблагодарил её Владимир, попутно щелкнув её по лбу.       Вот она, какая, мужская благодарность. — Наши дальнейшие варианты действий, — то ли начала спрашивать, то ли предлагать Катерина, но их уже слегка разгорячившийся дуэт стал накидывать варианты. — Мы изобьем его в женском туалете, разденем, сфотографируем и оставим? — предложил Разумовский. — Нет! — Расчленим и спустим в канализацию. — Нет! Наташа! — Предлагаю заставить его стоять с плакатом «Я растлеваю малолетних» на главной площади. — Да, перед Заполярным дворцом… — В костюме Царицы. — Нет! И запомните, все такие вещи в цивилизованном обществе называются «преподать урок хороших манер»!       Они с Владимиром закатили глаза. — Я попросила одного знакомого нарыть немного информации, — и Катя неловко хихикнула. — Ну, это он так выражается. Забавный парень. Наш объект — тоже из одного из старых родов, помладше, чем у Лизы, поэтому особых проблем не будет. Он уже кое-где промахнулся, заглянув вечерком в нелегальное казино — род хоть и помладше, а известностью все-таки славится, даже я пару раз в наших приглашениях видела. — И что нам прикажете делать? — поинтересовалась Наташа, постукивая носком туфли по паркету. — Да, согласен. Где запланированное насилие? — Никакого насилия не планировалось! — А Наташа мне обещала. — Наташа!       Наташа не сдержалась и улыбнулась в ответ усмехающемуся Разумовскому.       Ничего, смейся-смейся. Посмотрим, кто будет смеяться последним после того, как Лиза уйдет на очередное свидание. — А как его фамилия, мать, — обратился к Катерине Володя, размяв плечи — то ли для пущего убеждения, то ли просто от того, что они затекли от нахождения в компактном состоянии в полуметровом подвале. — Э-а-ы… — протянула Катерина, похлопав глазами. — Я забыла. — Забыла? — Наташа почувствовала как ме-е-едленно закрываются веки, чтобы заслонить ей обзор на неловко почесывающую макушку подругу. — Поэтому говорят — память девичья? — с иронией полюбопытствовал Владимир, спускаясь с парты и весьма удачно избегая столкновения с торчавшей наверху шпалой. — Сексизм, — возражает Спасская. — У меня прекрасная память на имена, Влад. — У моего имени нет такого сокращения. — Хорошо, Слава.       Разумовский утопил вздох, прикрыв лицо ладонями. — Ладно, ладно, я вернусь и напишу вам. Там что-то на Кр-кр… — Кр-кр? — содрогаясь от смеха, спросил Володя. — Ты ворону пародируешь? — Тебя пародирую, — фыркнула Спасская, задумчиво расковыривая ногтем какой-то винтик на стуле. — Ну там сложная фамилия, что вы с меня хотите. Кр… Кр… Крж… Крж…       Наташа больше не смогла — Катя звонко скрипела каким-то несмазанным двигателем или еле раскаляющейся печкой на всю аудиторию уже во второй раз, и Милюкова почти в голос рассмеялась, слегка обхватывая себя рукой.       Когда Владимир перестал тихо, но на удивление приятно вторить её хохоту, он сказал что-то про то, что в первый раз застал момент, когда она смеется, и звук оказался неожиданно мелодичным. Когда Наташа спросила, что он ожидал услышать, он сказал «что-то в духе Манифестации грома».       Наташа ущипнула его за плечо — надеясь, что болезненно.       Через пару дней она узнала, что виновника торжества звали Петром Кржижиновичем, и имя своего славного отца он знатно подпортил: об этом судачили газеты от «Снежнайской правды» до «Аргументы и элементы», и одной строчкой он засветился даже в «Нашгородском вестнике». Не дослужившись до лейтенанта, Петр вылетел из Академии за участие в организации нелегальных азартных игр — «Дворцовый звон» записал ему в список грехов несовершеннолетних куртизанок, а «Тринадцатый (Пред)вестник» выложил текст его личной переписки — сфабрикованный или нет, Наташа уже никогда и не узнала.       Усилиями князя Спасского графа Кржижановича все-таки приветили в дворянском сообществе, потому что по всей справедливости пожилой ученый уже при всем своем желании не мог уследить за пасынком — а ему еще младшую дочь в свет выводить, как заявила Катерина, явно похлопотавшая над благополучием дряхлеющего дворянина и его отпрысков.       По всей Академии поползли сплетни, и даже бывшие «друзья» были вынуждены от своего товарища отвернуться — Наташа потом узнала ответственного: Михаил, студент с четвертого курса, на год моложе Коли — потом уехал дипломатом в Мондштадт, но со своей работой в Академии справился на «ура».       Когда Петр попытался снять свои деньги со счёта, счёт почему-то оказался заблокированным, а средства — переведёнными на баланс богадельни для умалишенных под предлогом бронирования отдельной палаты сроком на пятьдесят лет.       Приложила ли к этому руку семья одних промышленных магнатов, владевших частью акций Банка Северного королевства — для Милюковой оставалось ужасной, неподвластной загадкой.       Наташа — ну а что могла сделать Наташа?       Она подкараулила бедолагу у его апартаментов и хорошенько дала ему по яйцам.       В надлежащей маскировке, разумеется.       Маскировкой служил белый лист, на котором она выцарапала красной краской «Расскажешь — кастрирую».       Петя больше никому ничего не рассказал.       Лизавета ничего так и не узнала.       Наташа запомнила: хорошо жить, когда у тебя за спиной власть, капитал и — и простая рабочая сила.       Через неделю, когда они проводили Лизавету до рассыпавшегося в поклоне кучера, а Катя сделала еще один круг для того, чтобы отправиться домой чуть-чуть попозже, Спасская решила все-таки вспомнить имя их анонимного информатора. — Про семью — это моих рук дело, да, — закивала Катерина, аккуратно переступая через прорастающий сквозь плитку одинокий василёк. — Про счета ничего не знаю, я обещала Володе так всем говорить.       Наташа зажмурилась и заставила уголки губ остаться на месте.       Катерина коротко хихикнула, потянувшись носом к цветущей в университетском саду яблоне, привставая на носочки. — А газеты? — полюбопытствовала Наташа, на всякий случай заходя ей за спину, чтобы поймать Катерину, если та переусердствует в своих стараниях допрыгнуть до яблока. — Газеты? — рассеянно переспросила Катерина, оставив свои бесплодные попытки. — А, мой знакомый, да… Точно. Надо сказать «спасибо», я ему обещала личное приглашение на какой-нибудь малозначительный прием в качестве официанта. — Официанта? — по переносице у Наташи поползли морщинки. — Ну, для репортажа. Ему интересно, кто там ходит, — Катерина пожала плечами. — Любопытный человек, но по-своему дружелюбный. Не похоже, что он что-то плохое моим мама́ и папа́ задумал.       Наташа подняла брови — ну и странные увлечения, конечно, для военного — Катерина пояснила, что её знакомый учился на отделении журналистики. — Военный репортаж, — дополнила она, развернувшись на пятках. — Виктор Литвиненко.       Наташа замерла.       Конечности замерли вместе с ней — застыли в неловкой, скованной позе в тот самый момент, когда она собиралась развернуться к выходу, и Милюкова неловко дотащила их до реалистичного положения, мысленно успокаивая расшалившееся сердцебиение.       Однофамильцы.       Мало ли Викторов Литвиненко хотят во всей Снежной хотят стать журналистами.       (А тошнота возвращается на пригретое для неё место).       Катерина остановилась, по-видимому, заметив тень непринятия, непонимания и удивления, отпечатавшихся на лице своей подруги. — Заинтересовалась? В первый раз вижу, что интерес вызывает именно фамилия, еще и не дворянская, — Катя с хитрецой, прожилками разливающейся по малахитовой радужке, поиграла пальцами в заговорщически-угрожающем жесте. — Описать тебе его? В принципе, не в моем вкусе, но довольно-таки симпатичный, кстати, по росту… — Катерина покрутилась вокруг неё, поставив ладонь полочкой и что-то отмеряя в воздухе. — Подходит, думаю! Как раз оптимальное расстояние, чтобы тебя целовать в лоб — а тебе тянуться слишком далеко не нужно, не то, что к некоторым шкафам… — Разве тебе не нравилась разница в росте? — растерянным эхом отзывается Наташа, которой информация о чьих-то сантиметрах не дает никакой пользы — в последний раз, когда они виделись, в нем от силу было — э-э-э… — Наташа абсолютно не разбиралась в росте семилеток. Она помнила, что она была на полголовы выше — но это было давно, а времена меняются. — М-м? — протянула Катерина, прикладывая ладонь к её лбу козырьком. В её глазах отражалось весеннее солнце, и Наташа подумала, что как ни посмотри, будет все так же — даже в тени, которую она отбрасывает. — Да не особо. Меня устроят и девять сантиметров. Но, э-э-э, только не в случае…       Наташа щелкнула её по носу. — Вначале покажи мне девять сантиметров, — увидев, как Катерина на глаз отмеряет от силы четыре, Наташа вздохнула и, взяв её за руку, выставила пальцы правильно. — Вот теперь мне даже больше нравится, — радостно откликнулась Спасская, разглядывая окошко, образовавшее между её ладошками. — Вполне удовлетворительно. А вот тридцать… — и Катерина показала руками окно размером в полметра. — Это пятьдесят, Кать. Убери. Еще убери. Вот теперь нормально. — Вот это у тебя глазомер, Наташа, я в восторге, — Катя зааплодировала, встряхнув челкой, как завидевшая хозяина лошадь. — Теперь меня и тридцать сантиметров устраивают. Восторг.       Наташа слабо улыбается, а холодок по спине возвращается — исполосовать лопатки в обжигающие лоскуты. — Ну так вот, Витя, — Катя прищуривается, оглядывая Наташу с головы до пят, даже чуть наклоняясь вперед, будто видит её впервые, — оцениваю совместимость на семь… нет, даже восемь из десяти. — Восемь из десяти чего? — Восемь из десяти баллов по шкале Рихтера, — отзывается Катерина, слабо улыбнувшись.       Термин, который они на первом курсе изучали во время электива «Недра Тейвата и что они скрывают», а потом звучавший только на редких презентациях по набившей оскомину общественной безопасности, звучит из её уст инородно.       Да нет, бред.       Совпадение.       По позвоночнику царапается бездомной кошкой тревога, а в сердце ей вторит почти прозрачная, почти неясная радость? — На тебя чем-то похож, — добавляет Катерина, развернувшись к выходу и выдерживая строевой шаг, который майор Леер оценил ей в «отвратительно, кадет Спасская, тройка с плюсом за неизменную улыбку». — Только ты чуть темнее, что ли, по цветотипу — сложно объяснить. Знаешь, как небо над Заполярным и ночь над Нашгородом.       Ночь над Нашгородом — беззвездная.       А над Заполярным ночи часто белые. — Ты была в Заполярном? — спросила её Наташа, чтобы закрыть неловкую паузу, занятую её попытками в осмысление случившегося. — Неа, — откликнулась Катерина. — Он был. Там родился.       …Что ж.       Столько совпадений жизнь, при всей своей склонности к чёрному юмору, не устраивала бы — по пути к выходу Наташа как-то мимолетом вторгалась в Катин монолог, пытаясь отшкребсти в завалах шока что-то более удобоваримое. С одной стороны, ничего такого — ничего, в принципе, удивительного, что у него получилось — он с детства был любознательным и пытливым ребенком, с другой стороны —       С другой стороны, а если бы его не было? Точнее, если бы она никогда его не встретила — тогда бы, возможно…       А если бы она не встретила — дотянула бы она до того дня, когда встретила человека, с которым давным-давно рассталась?       Вклад чужой личности в твою судьбу — часто мазок на холсте, первичное пятно, на которое кладут новые краски, и только если брать руки мастихин и расковыривать насильно уже нарисованный этюд, может, и догадаешься, чье влияние и куда тебя довело — но стоит ли оно того? — Тебя познакомить? — спрашивает Катя почти у выхода, обнимая её и едва ощутимо чмокая в ухо.       Наташа чуть прижимает её к себе, улыбается, когда та отстраняется после еще более крепких объятий —       и качает головой.       Катерина ботинками ворошит край песочной границы, сталкивающийся с булыжниками мостовой — расстраивается, что подругу не удалось заманить в уже, видимо, подготовленные любовные силки. — Если встретишь его как-нибудь, — сказала ей напоследок Катерина, — не накидывайся сразу сильно, он все-таки нам доброе дело сделал. — Да с чего ты взяла, что я соберусь на него накидываться, — фыркнула Наташа вслед отъезжающей карете. — Поумерь фантазии! — Я про объятья! — ну Бездна побери твою проницательность, Катерина, — и не бей мальчиков по… — и последнее слово заглушил услужливо подогнавший коней кучер и стук колес. — Только плохих, — прошептала Милюкова и, перешагнув перекладину под калиткой, пошла домой.       Вне зависимости от её желания, они всё-таки увидятся снова — и Наташа убедится, что интуиция тогда, в университетском дворе, подсказала ей правильный выбор.       Им не стоило снова встречаться.       Это лишь усугубило и без того плохую историю.       Наташа отрывает голову от колен — Литвиненко отрывает руку, но она чувствует, как та неловко задерживается над её спиной.       Она не может рассказать ему правду — та слишком запутанная, горька на вкус и неприятна на ощупь — она не может оправдать себя сама, и не ищет его оправдания.       Есть поступки, которые нельзя исправить, и она насовершала их сполна.       Было бы забавно — слегка толкнуть его на землю, пусть там даже сейчас и не лежит снег — она помнит, что в первый раз тогда узнала, что такое «снежный ангел» и потом, пока все следящие уходили на обед, выбегала во двор приюта и плюхалась на землю, раскидывая широко-широко руки — один раз случайно упала неудачно, и распорола себе плечо чуть выше локтя — его мама, дыханием сбивая жжение, мазала рану зелёнкой, а Наташа старалась не шикать от заставляющего подпрыгивать на стуле раздражения кожи, пока Виктор отвлекал её от пытки зеленкой какими-то эмоциональными рассказами — когда зашла его сестра и что-то шепнула ему на ухо, он надулся, но отвлекать её не перестал.       Наташа хорошенько моргает, и рука снова ложиться к ней на спину, будто неуверенно поглаживая — этот момент ей что-то напоминает. — Я не совсем понял, что за ангелы и демоны в твоих рассказах, но я уверен, что командир просто так себя в обиду не даст, — уговаривает-успокаивает её Литвиненко, и он сейчас и минут десять назад — два настолько разных человека, что даже смешно — похож на люстру с такой жемчужной ниточкой, которая свет включает-выключает. — И если я… М-м-м… Перегнул палку…       И он всё также нехотя и сбивчиво извиняется.       Если она снова услышит такое же неразборчивое «прст», как и добрых семнадцать мгновений зимы назад, она рассмеется. — Ты не при чем, — лжет Наташа, сдувая выбившуюся прядь. — И руки от меня убери, я тебе не бродячая кошка какая-нибудь. — Сказать честно? — Не надо. — Похожа. «А еще на кого похожа», — вертится на языке, и хочется щелкнуть его по носу — он обычно смешно морщился и всегда безуспешно пытался щелкнуть её в ответ.       Это было так давно и бессмысленно, что не стоит и вспоминать. — Ну что, рота, подъем? — и Виктор протягивает ей раскрытую ладонь, и все равно все так же отводит взгляд и заводит другую руку за спину — он делал так же, когда случайно съел оставленный его мамой для неё десерт. «Тебе все равно еще достанется», — проворчал тогда он. — «Меня из-за тебя любить меньше стали».       Она подставила ему подножку, а потом взъерошила волосы — за съеденный десерт и за ложь, правда, в обратном порядке. Его любили, очень любили — иногда Наташа застывала за столом и пялилась в одну точку, в рисунок на тарелке — все они тогда подумали, что он ей очень понравился, но дело было в другом.       А почему тебя любили просто так, а меня — нет?       Чем я была       хуже?       Наташа втягивает что-то неясное носом и прокашливается, но он не убирает руки.       Она обижалась на него ни за что — правда, из зависти, потом оттаивала и учила Виктора, как правильно раздавать всем тумаки.       Учился драться он из рук вон плохо, но однажды случайно попал ей по затылку так, что она увидела звездочки.       Витя подумал, что случайно убил подругу, и пошел то ли молиться, то ли звать на помощь, то ли откачивать её силами небесными, а Наташа подумала — несправедливо, что даже мелкие мальчишки от природы такие сильные.       Все это было — несправедливо.       Но ей потом привалило — ей принесли какую-то бумажную конструкцию. — Что за дерьмо? — грубо отмахнулась еще не отошедшая от полусотрясения Наташа. — Это ласточка, — возразил ей Витя. — И не выражайся.       Он выучил «не выражайся» от матери. С появлением Наташи в его жизни фраза «не выражайся» стала звучать чаще.       Потом она сложила такую же бумажную ласточку еще одному человеку — это был дурной знак, только она тогда еще об этом не догадывалась.       Наташа поднимает на него взгляд и слабо улыбается, отрывая руку, прилепившуюся к коленям в утешающих само-объятиях.       Сейчас она бы за это извинилась — а кто знает, может, разнообразила его журналистский лексикон.       А.       Точно.       Он ведь так и не стал журналистом. По её вине — в том числе.       Всего лишь очередной преступник — она знает, что к ней чаще всего приводят заранее осужденных, накликавших на себя беду тем, что противоречили правосудию и машине государственного аппарата — а Государыня всегда права и никогда не ошибается, и ведь она всегда конечный заказчик — верно? неверно. Сидящий перед ней ей неуловимо знаком, и он, кажется, еще не подозревает, куда он попал.       Это просто совпадение.       Они просто похожи.       Интересно, он действительно совершил преступление? Нет, еще такого не было в ее «карьере», чтобы приводили невиновных: он точно совершил что-то плохое, и за все плохое следует наказание, тем более, в выданном ей досье указана только правда, гостайна — выдача гостайны, он же мог, верно? он же виновен, верно?       Она сама не может предпринять что-либо: за ними тоже следят, поэтому допрос следует проводить строго по формату.       Он не может быть невиновным.       Она сама не может предпринять что-либо: за ними тоже следят, поэтому допрос следует проводить строго по формату.       Он носит с собой дурацкую фотографию. Наверное, единственную сохранившуюся фотографию из её детства.       Она сама не может предпринять что-либо: за ними тоже следят, поэтому допрос следует проводить строго по формату.       Она сама не может предпринять что-либо.       Она сама не может предпринять что-либо.       Но кое-кто другой — может.       Наташа берет отталкивает его руку. — Сама справлюсь, спасибо, — тихо заявляет она, привставая и оттряхивая подол мантии.       Он неловко улыбается и пожимает плечами, медленно возвращаясь к чему-то среднему между «до» и «после».       У этой истории плохой конец, так что давайте даже не начинать. — Нам срочно нужно на Стадион, — объявила она, выпрямляя волосы на затылке. — Уточнишь, пожалуйста, инструкции? — Пиро Агент откидывается на поверху расписанную граффити скалу, держится уверенно-расслабленно, будто они только что не выясняли, кто из них больший предатель — оказалось, что оба, но по различным метрикам, — а так, дискутировали насчёт обеденного меню. Стейк с кровью или с корочкой, чай с двумя ложками сахара или без, манная каша с комочками или — — Командир договорился, — договорился? — встретиться с Пиро Архонтом на Стадионе. Я не верю, что он что-либо расскажет ей о своём плане — но, может, мы узнаем чуть больше об этой Владыке Ночи и, возможно… — Сможем что-то этому противопоставить? — Виктор усмехается и качает головой — не похоже, что он сам удовлетворен тем, что говорит собственным языком. — Сомневаюсь. Если он принял такое решение… — Кажется, ты не понял, — Наташа смотрит ему в глаза, не отрываясь, — умереть. Понимаешь, умереть — решил умереть. Ради чего — ради какого-то там Натлана, ради каких-то там душ… — Это не какие-то там «души», Наташа. — Живые ценнее мертвых.       На бесшумном выдохе он улыбнулся шире, и Крио-магесса заметила, как он слегка постукивает пальцами, пряча их за собственными локтями, закрываясь в скрытную, замкнутую позу. — Цинично. — Справедливо.       Литвиненко прислонился костяшками пальцев к губам, отводя взгляд. — Если ты хочешь изменить это, как бы сказать, «в лоб», то у тебя ничего не выйдет. Ты можешь подойти и поговорить честно, но — сомнительно, Наташ. — Мне кажется, тебе он действительно не так уж и важен.       Он слегка вытянул шею и усмехнулся так, что ей стали видны выглядывающие резцы. — У нас с тобой разные понятия о важности, Наташ. Ты считаешь, что если человек тебе дорог, ты имеешь право решать, как ему будет лучше — я считаю, что если человек тебе дорог, ты должен предоставить ему выбор.       Она облизнула потрескавшиеся губы. — Выбор жить или умереть? Если переводить — просто позволить ему умереть. — Если он того хочет, — Литвиненко очерчивает в воздухе неопределенный жест. — Но я говорю не об этом. Почему он это хочет, зачем это нужно? Выбор — это предоставление альтернативы. — И у тебя такие есть? — Конечно, — тихий, но раздражающий смешок, — с десяток.       Хочет казаться спокойным и всезнающим, а сам выбивает на земле носком ботинка небольшую, но глубокую впадинку — Литвиненко действительно что-то придумывает, но Наташа не может полагаться на неозвученные ей стратегии. — Ты согласен попытаться? — Временный альянс? — он столкнулся с ней взглядом и Наташа поняла, что он согласится.       Получается, по рукам.       Виктор все-таки повиновался её побуждениям к срочности исполнения плана и проложил самый короткий совместный маршрут — до Стадиона не так уж и далеко, а ей известно, что он там бывал точно не один раз — по пути туда Виктор недовольно щурился каждый раз, когда в её голосе звучал упрёк — если бы ты только занимался только своим делом, никаких проблем бы не было. — Доложу командиру, что ты шастаешь по женским палаткам, — пригрозила ему Наташа.       Виктор споткнулся, но быстро привел себя в порядок. — Объясню, что хотел подложить тебе письмо романтического содержания. Что-то в стиле «Наташа, свет очей моих, не передать словами, как…»       Наташа метко пробила ему под коленкой.       Аж от души отлегло. — Больно, — пожаловался Литвиненко. — Всего лишь шутка, а уже тотальное избиение. Боюсь, если бы такое случилось на самом деле, беднягу бы уже линчевали. — Думаю, никто из Первого отряда не решится на подобное, — Наташа цокнула языком и смахнула растрепавшиеся волосы с плеч.       Он только пожал плечами, и подобный ответ вызывал неимоверное раздражение. — Мы не будем проходить через главные ворота, — предупредил её Виктор, направляясь куда-то к подножию утопающих в зелени скал.       Наташа поджала губы, что-то проворчав про потраченное время, но последовала за ним. — И откуда ты знаешь про эти туннели? — проворчала она, откашливая минеральную пыль и пригибая голову, чтобы не пройтись макушкой по терракотовым сводам. — Коммерческая тайна, — он приложил палец к губам, и спустя еще пять минут ползанья где-то в глубинах Стадиона перед ними наконец вырисовалась какая-то маленькая дверца, будто ведущая в королевскую сокровищницу.       По переносице пробежали морщинки, но Пиро Агент, прислонившись ухом чуть ниже затвора, спецназовскими жестами показал ей чуть подождать.       Наташа вздохнула, прикрыла глаза и незаметно воспользовалась элементальным зрением: до жути не хотелось вообще касаться этой вещицы, но будущее командира было важнее её собственных предпочтений и не время было играть в нехочуху-недотрогу. Анемо-глаз Бога, давно не видавший тепла рук хозяйки, сразу послушно откликнулся на её зов и выдал моментальный ответ. — Там никого нет, — и Наташа тыкнула Литвиненко в спину, чтобы тот отодвинулся и позволил ей открыть дверь. — Ты уверена? — Виктор, видимо, не убежденный её пламенными речами, сморщил нос. — Папой клянусь, — фыркнула Наташа, протискиваясь ближе. — Родным. Тебя разве не учили чувствовать чужой элементальный след через Глаз Порчи?       Дверь чуть неохотно, но все же поддалась, едва не проскрипев по пыльному гравию, и перед её взором открылась маленькая комната, освещенная лишь парой лучиков из куполообразного окна, разделенного на шесть секций — перед ним стоял письменный стол, а полки на окружавших стены панцирем шкафах были удивительно пустыми, будто хозяин жилища спешно собирался к переезду.       Наташа принюхалась.       Пахло пеплом. Необъяснимо, но пахло пеплом от жженой бумаги. — Это случайно не… — Тсс! — Виктор с силой прижал палец к её губам, и Наташа угрожающе щелкнула челюстями, заставив его отдернуть руку. — Ты что, по ночам наведываешься к Пиро Архонту? — Всевышняя меня от такого упаси, Наташа, — шепотом взвыл Литвиненко, активно и возмущенно жестикулируя. — У тебя фантазия похлеще, чем у Спасской. Зачем мне эта рыжая взрослая тётка? — На вид ей лет двадцать семь, — пожала плечами Наташа, пытаясь разглядеть в комнате что-то хоть сколько-нибудь значащее. — На вид ей лет тридцать, — возразил Литвиненко. — А то и сорок. — У тебя явно проблемы с определением возраста. Скажи, на милость, а я на сколько выгляжу? — На пятьдесят, — и, получив тычок под ребро, Виктор поспешно исправился: — Из пятидесяти.       Наташа глубоко вздохнула и повертела головой, сканируя помещение — обыкновенная комната, не особо и скажешь, что здесь проживает сам Архонт всея Натлана: письменный стол, мольберт с загрунтованным, но еще не тронутым холстом, парочка амулетов, свисавших с потолка — жилище среднестатистического натланца во всей красе. Может, есть все-таки что-нибудь полезное? Может, роскошно украшенный ларец с надписью «Сердце Бога НЕ здесь»?       Хотелось бы.       Увы, такого ларца в ближайшем окружении не находилось — ровным счетом как и какого-либо свидетельства человеческого или божественного присутствия. Одна дверь, с запада, вела, судя по всему, в спальню — Наташа приоткрыла её мельком, но её отвлек Литвиненко, который зашелестел бумагами совсем недалеко у окна. — Тише ты, — шикнула на него Наташа, осторожно пытаясь распахнуть проход в спальню, который не желал сдаваться вторженцам и пытался заскрипеть на весь Тейват сразу. — Тише ты, — передразнил её Виктор, укладывая бумаги на место. — Тут ничего интересного, я думаю, особо тратить время не стоит. Если её тут нет — велика вероятность, что они уже встретились.       Наташа закатила глаза, но всё-таки справилась с преградой: спальня тоже не представляла из себя ничего выдающегося: кровать с резным деревянным изголовьем, гардероб, подставка для благовоний на тумбочке, странный плетеный амулет с перьями, свисавший за полупрозрачной вуалью балдахина, типичный туалетный столик, на котором рядом с парой скляночек громоздился мотоциклетный шлем.       Где-то за стеной послышались приближающиеся шаги, и Крио-магесса взрогнула, повернув голову и встретившись с Литвиненко точно таким же нервно-испуганным взглядом. Она, будто какое-то насекомое, оттолкнула дверь в спальню назад, и та, слава Царице, покорно захлопнулась почти без лишних звуков. — Мы прыгаем в окно, — уведомил её Литвиненко, вскарабкавшись на письменный стол Архонта, причем так умело, что ни один листок даже не шелохнулся. — Я знаю одно место, где мы могли бы спрятаться, но придется обойти Стадион — с наружной стороны. — Да ты, верно, издеваешься, — возмутилась до глубины души Наташа. — А если нас увидят? Я не позволю тебе угробить репутацию командира. — Я не позволю себе угробить его жизнь, — парировал Виктор, вылезая в открытую им же створку. — Решай, Наташ. Я и так планировал идти именно этим путём.       Он был прав. Наташа пулей вылетела в окно.       Виктор едва вовремя успел переставить ноги чуть подальше, чтобы она не проехалась по нему каблуками — жаль, заслужил, — но встав на более или менее крепкую опору и извернувшись, ногтями подтянув окно, имитируя закрытое состояние, Наташа посмотрела вниз.       И совершенно зря. Стадион был высоко, очень высоко — под её ногами разлился изумрудный океан рощиц с лазурными лентами окольцовывавших сооружение рек, где-то пролетел, что-то крича, кукузавр, взмахнув пламенными крыльями, и Наташа поняла, насколько же высоко они над землей.       Обычно её это не пугало — она спокойно соскальзывала с натлановских холмистых склонов, да и горы Снежной были ей не то чтобы по колено, но хотя бы по талию, а тут плоскость была почти что полностью перпендикулярна земле и носок её туфли едва-едва ли не доставал до края карниза — да и то, какой карниз, небольшой поясок, для которого существовал какой-то архитектурный термин, до которого Наташе не было никакого дела — она имела большое дело до того, чтобы попытаться превратиться в лепнину, в приклееный, накрепко прилипший элемент декора.       Она видела, как выглядят люди, упавшие с меньшего расстояния.       Она через силу повернула шею — та поворачивалась как-то пошагово, будто сцепленная судорогой — а ему хоть бы хны! Издевается, что ли? У него девять жизней, или с какого еще перепугу Литвиненко так бодро перебирается по от силы двадцатисантиметровой полоске, которая сейчас, не дай Семеро, обломится и рухнет вместе с ними вниз?       Пиро Агент все-таки соизволил в какой-то момент обернуться и, пораскачивавшись на месте — ты что, твою мать, творишь, — всё-таки посеменил к ней обратно. — Хватит стоять на месте, — шикнул ей Литвиненко, продолжая просто стоять и пялиться на её страдания. — Давай я все-таки подожду тут и вернусь через комнату, — прошипела в ответ Наташа, согнутыми дрожащими пальцами цепляясь за стену. — Если кто там и есть, я быстро надаю ему по шапке и со всем разберусь. — Особенно Пиро Архонту ты по шапке надаешь. — Особенно Пиро Архонту.       Виктор с легким вздохом протягивает ей руку — в отличие от Пиро Агента, у неё перчатки не литые, а с прорезями на внутренней части ладони, и Наташа неохотно хватается, ощущая кожей щекочущий мех его рукава. — Стоп, — внезапно он сдергивает зубами перчатку с левой руки и меняет хват. — Так лучше. А то знаешь, бывают случаи — человек цепляяется, а перчатка соскальзывает и…       Он встречается с её взглядом. — …и ткань потом затяжками идет. Представляешь — там такие некрасивые трещины, я до Снежной в таком безобразии не дотяну. Кхм.       Может, воспользоваться ситуацией и просто столкнуть его вниз? Нет, высока вероятность, что она полетит вслед за ним, а на надгробиях выцарапают «и умерли они в один день» — придется просыпаться, раскапываться и переписывать.       К тому же, его мама расстроится — а расстраивать тетю Аню Наташе не хотелось.       Они шли, как ей казалось, бесконечно долго — за это время командир, наверное, уже успел добраться до Стадиона и обратно — но Литвиненко возразил, что это заняло всего лишь пять минут, что в пять раз дольше, чем его обычная скорость передвижения, и «если бы лейтенант Милюкова не волочила свои ноги, как тряпичная кукла, а шла по-человечески», они бы уложились в три.       Желание скинуть кого-то со стен Стадиона резко вернулось.       Он даже по-джентельменски подал ей руку для того, чтобы спуститься внутрь, вниз — Наташа хлопнула его по ладони и спрыгнула без всякой поддержки. Виктор на секунду усмехнулся, отвесил почти незаметный поклон и отвернулся, мигов сняв с лица любой намек на улыбку.       Комната, в которой они оказались, была — матушка-Царица, что это? — каким-то складским помещением, в которое выходило два маленьких окошка — матушка-Царица, зачем? — и Наташа едва ли не споткнулась об ловушкой притаившуюся швабру, если бы её вовремя не подхватили за талию и не оттянули назад. — А что ж ты не допустишь такого? Загребут меня — и тебе полегче станет, — ядовито прошептала ему Наташа, и таким же шепотом в ответ получила «услышат тебя — и меня найдут, а я пока на плаху не тороплюсь». — Не очень заметно, — выплюнула Наташа, подпихнув его локтем.       В ответ ей наступили на ногу. — Ой, прости, случайно, — Виктор наклонился и выдал ей извинения прямо в ухо, отчего Наташу передернуло. — К слову, должен предупредить, разговор с Архонтом может выглядеть немного странно, потому что в деле задействовано… — Чтение мыслей, — точно так же в ухо прошептала Наташа, насладившись видом расширившихся глаз. — Стой, а ты как… — А я твои мысли тоже читаю. Хочешь, перескажу? — Ну попробуй. — «Я такой классный, просто кайф, какой я умный и сообразительный, лучше всех все знаю и везде влезу, от меня совсем-совсем нет никаких секретов, матушка-Царица, как же я на себя…» — Наташа постаралась подражать голосу Лизаветы, но в итоге на ленте конвейера вышла наполовину соблазняющая, наполовину угрожающая интонация, поэтому она дополнила её, резко отвернув его за подбородок от себя, чтобы не вздумал больше пугать. — Надо же, — через десять секунд перезагрузился Литвиненко, искоса бросив на неё быстрый взгляд. — Действительно читаешь мысли.       Откуда-то из-за стены послышался щелчок замка, и Наташа прикрыла себе рот ладонями, присев на корточки в то место, куда ей жестом указал Пиро Агент — перед этим на всякий случай проверив пространство на предмет наличия швабр и их компонентов.       Она услышала цокот каблуков и безукоризненно угадала вторую пару звуков — мерные, ровные, в меру размашистые шаги — потом эхом отодвигающиеся ножки стульев по каменной кладке.       Тишину, тишину — пригнись, мать твою, Литвиненко, — и натужный женский вздох. — Во-первых, без всякого стеснения, заявляю — ты хороший воин. — Благодарю?       «Это что еще за фокусы? Отошла от него, быстро».       По-видимому, разговор Предвестника с Архонтом начался где-то на подступе к залу собраний — Наташа надеялась, что никакой ключевой информации они не упустили.       Например, информации об этой Владычице — или как там её.       Мимикой Виктор с ней был полностью согласен.       Мавуика цокнула языком. — Не представляю, где ты научился всем этим техникам — но я должна отдать тебе должное, Капитано. — Я думаю, тебе не стоит преуменьшать свои заслуги. Какие, мать вашу, техники? Какие, сука, заслуги?       Мавуика шумно фыркнула.       Наташа поморщилась, разглядывая пыльный угол в поисках какого-нибудь ядовитого паука, чтобы аккуратно взять в ладошки и переселить в более уютное место — например, в спальню Пиро Архонта. Она краем глаза заметила, как Виктор беззвучно щелкает пальцами, не отрывая взгляда от того, что происходило в зале собраний. — Я — не — пойду — туда, — по губам попыталась воспротивиться Наташа, но её продолжили подзывать, как какую-то полуодомашненную собаку, поэтому она переползла, сохраняя максимальную бдительность и тишину, и, воздержавшись от того, чтобы вцепиться в брюки Литвиненко со всей силы, всего лишь легонько процарапала по ним длинную полоску.       Литвиненко с кривой усмешкой показал ей большой палец и неслышно прошептал что-то возмутительное.       Она приготовилась было возразить, но происходящее в двух метрах оказалось куда важнее и — и отвратительней. — И я умею принимать комплименты, просто… — Вот! Вот об этом я и хотела поговорить, — Пиро Архонт звонко хлопнула ладонью по столу. — Мне позвать старейшин? — Прекрати. Вот, вот, каждый раз так, — Мавуика распрямилась и принялась расхаживать по комнате. — Стоит мне проронить хоть слово, как я слышу в ответ — «допустим». «Допустим», Владычица тебя побери, «допустим». Или нет, — она обошла стол и, приблизившись к Капитано, угрожающе нависла над его стулом, — «посмотрим». «Посмотрим», Шбаланке тебя за ногу, «посмотрим»! — Позволь, я… — «Разумеется»! «Разумеется»! — на пике возмущения Мавуика вскинула руки. — То одно, то другое, я рта раскрыть не успеваю, как слышу один язвительный комментарий за другим: Пиро Архонт не справляется, Пиро Архонт не может, Пиро Архонт тянет время, Пиро Архонт пятое, Пиро Архонт десятое, о, о! — Мавуика набирает в грудь воздуха и зажмуривается. — А стоит мне хоть обмолвится о Шестерке героев, так сразу начинается: какие у тебя гарантии, что ты можешь пообещать, ты действуешь необдуманно, возьми себя в руки, на что ты рассчитываешь, бла-бла-бла, — и от волос Мавуики сыпятся легкие искорки.       Наташа даже загривком почувствовала: Капитано посмотрел на Пиро Архонта в полнейшем удивлении.       Нет, пожалуйста, не надо — чем больше увиденное и услышанное ей соответствовало тому кошмару, что описывала, сука, в красках! Катерина, тем больше тошнота подступала к её горлу.       Пиро Архонт?       Пиро Архонт, серьезно?       Она не могла осуждать его выбор — никакой выбор, кроме одного-единственного: но если из-за этой швабры он —       Наташа отвернулась и стиснула зубы. Это, конечно, было весьма маловероятно: нависшая над всем отрядом и её психикой отдельно угроза, скорее всего, была связана по большей части с историей, которую знали далеко не все — той, что была обусловлена происхождением их командира и особенностями — особенностями биологического строения? Она понятия не имела, как называть механическое сердце, которое переносит в себе тысячу неугомонных душ, но лучше бы их не было — это было эгоистично, но если бы их не было —       А если она умрет раньше, она останется с ними навечно?       Глупая, абсурдная мысль — Наташа помотала головой, и получила безболезненный тычок в плечо. Она смерила Литвиненко неприязненным взглядом и, помрачнев, кивнула. — И спать! Спать! Знаешь, как тяжело спать? — выпалила Пиро Архонт, резко клацнув каблуком по дереву. — Что у вас за график в Снежной, что я с шести до полуночи то и слышу — принять рапорты, расставить дежурных, проконтролировать братьев Чеховых — кто, я вас спрашиваю, эти братья Чеховы, что контроля за ними нужно больше, чем за пятимесячными юмказврами? А потом опять по новой: Пиро Архонт проиграет войну, Пиро Архонт там, Пиро Архонт сям! И еще! Еще! Кто бы ни был этот ваш Виктор, я отправляю его к Иансан на перевоспитание. Без обсуждений.       Наташа заметила, как слегка подрагивает меховой воротник на широких плечах.       Кажется, ему весело.       Она слабо улыбается, а потом замечает, как на лице Виктора расписывается глубокое негодование и ужас одновременно, и улыбается чуть шире.       Наташа понятия не имеет, кто такой этот ваш Иансан, но благоговейным трепетом не преисполняется — не до этого. — И! И! Я уж тем более не представляю, кто такой — Короленко? — Мавуика произносит фамилию на незнакомом языке неуверенно, чуть картавит и «окает», и Наташа сердцем чувствовала через метры, каменную кладку и чужую броню — их командир улыбается. — В общем, его я отправляю на горячие источники к Муалани. И это тоже не обсуждается. — Проблемы с режимом, — подавив смешок, ответил ей Первый из Одиннадцати. — И лишь небольшие вопросы с дисциплиной. — Плохо спится? — сквозь зубы прошипела Мавуика. — Раз уж мы союзники, я обязательно попрошу у Ситлали её особенную настойку — поверь, тебе понравится, уносит в постель с полглотка.       Не смей его спаивать!       Воображение Наташи зачем-то разыгралось в самый неподходящий моменты: панталоновы подштанники, Спасская, чтоб тебя. За твои россказни и безграничную фантазию.       Их — её командира ни за что нельзя развести на четвертый размер, обтянутый латексом с развратно приспущенной застежкой. — И! И еще одна вещь! — кажется, возмущение в тоне Пиро Архонта достигает чего-то большего, чем просто пика — это просто квинтэссенция праведного негодования. — Еще одна вещь? — прекратите иронизировать, командир! — Да, — отрывисто выпалила Мавуика, но почему-то замялась. — Одна. Вещь.       Капитано выжидающе сложил руки в замок перед собой, чуть склонив голову. — Книга. — Книга? — Книга. — К-       Наташа с ужасом наблюдает за тем, как командир Первого отряда наклоняет голову чуть ниже, скрываясь за сцепленными пальцами перчаток.       Нутром она ощущает самое редкое — уникальное чувство, которое, наверное, ей помогает расшифровать только детский, давний опыт.       О, Семеро.       Это —       Это чертова —       Неловкость.       В глубине души Наташа уже умерла, поэтому, в принципе, идея выпрыгнуть из окна и утащить за собой Литвиненко её больше не пугает.       Мавуика выдохнула через нос — чуть сопит недовольно, и ее грудь вздымается вверх-вниз. — Я не понимаю, что вообще- — Мы могли бы обсудить это в другой обстановке? — В какой обстановке? — и волнистые пряди загораются медово-апельсиновым почти до самых плеч. — В более укромной обстановке? В более интимной обстановке? — Не цитируй это, прошу.       Разум Наташи потерял сигнал с Селестией и отключился, отчего она с нервной улыбкой где-то на задворках сознания попыталась перебрать варианты, которые представили бы диалог в другом свете — но выключатель нихера не работает, и она вернется, и она снесет к чертям собачьим голову Спасской.       Она спиной чувствует, как Литвиненко сползает куда-то вниз. Кажется, его психика тоже пошатнулась.       Когда Пиро Архонт наконец угомонилась, она пробормотала неловкое: — Прошу прощения.       Вот именно. Попроси прощения. Ты убила двоих — минимум двоих, а скорее всего, троих человек! Массовое! Убийство! — Не стоит, — с легким смешком откликнулся Капитано, чуть откидываясь на спинку стула.       Нет, стоит!       Наташа с чувством человека, который смотрит на догорающий до фундамента родной дом, скользнула взглядом по видневшемуся в три четверти лицу Мавуики: она вначале все-таки — наконец — присела, перестав поднимать пыль в зале собраний, а потом прошлась ладонью от лба до коротких прядей у лица, прикрыв глаза и снова легко вздохнув.       И лицо у неё все-таки вполне себе красивое.       Сука.       Милюкова помолилась на то, что она перейдет к теме, которая её интересовала больше всего — иначе запечатлевшаяся на её радужках и перепонках ситуациях станет ничем не меньшим, как одним из худших кошмаров. Три главные врага в жизни — Бывшая Четвертая из Одиннадцати, Пиро Архонт Натлана и неведомо как затесавшийся среди них Виктор Литвиненко, которого пихнули туда просто так, чтобы был. — Что ты хотела обсудить? — и Наташа облегченно опускает напряженные плечи, благодарствуя, что кто-то всё-таки ответил на её литургии — она готова добавить тому божеству один балл. Ровно одно очко.       Мавуика — прекращай тупить, Архонт — наконец переходит к делу. — Я хотела узнать одну вещь, — и её спокойный, но глубокий и словно чуть колеблющийся тон не предвещает абсолютно ничего хорошего.       Наташа рефлекторно качает головой, и получает очередной тычок чуть ниже затылка — видимо, она вызвала у Литвиненко чихательный рефлекс, размахивая стриженными прядями прямо у него перед носом — а нефиг стоять так близко.       Даже если ему тоже интересно.       В этом нет ничего интересного.       И ничего смешного.       И — и им нужно забрать Сердце Бога и вернуться поскорее домой.       Они вернутся домой.       Обязательно все вернутся домой живыми.       Так ведь? — Мы уже вскользь говорили на эту тему, но я хотела бы уточнить один момент, — и Капитано кивком указал ей продолжить, — зачем конкретно ты помогаешь и чего конкретно ты хочешь? Мне показалось… — Тебе не показалось, — спокойно отвечает их командир, расцепляя ладони из замка. «Это, кстати, открытый жест. Готовность к коммуникации», — убито замечает мозг Наташи.       Нет.       Нет.       Нет.       Она не хочет слышать продолжения — она отступает назад, каблуком надавливая на что-то мягкое, до неё доносится немое «Наташа, бл...», она чувствует, как что-то живое позади рефлекторно отступает и —       — и слышит грохочущий,       отвратительно громкий,       сука, оглушающе громкий,       мать твою-ю,       звук падающей       швабры.       Сука, швабры…       А потом она слышит звук отодвигающегося стула.       Наташа успевает подумать, что теперь ненавидит швабры чуть больше, чем Виктора, как её резко прижимают к земле и, хватая за локоть, куда-то утаскивают.